Читать книгу "Моя сестра"

Глава 5

Первый раз Элли нашла меня, когда я училась в школе, мне было тринадцать. Я не торопилась уходить домой, потому что был мальчик, Роберт Нил, которому не нравилось то, как я хожу: тогда моя левая нога порядочно тряслась, а правая, компенсируя это, делала слишком большие шаги. Вкупе с немного сгорбленной спиной это подарило мне кличку Бизон, неприглядную альтернативу Одноногой Айрини.

Нил был худощавым коротышкой, руки – слишком длинные для рубашек, штаны – коротковаты, так что лодыжки торчат. Он был беден, и это было заметно. Кожа всегда болезненно бледная, сероватая, как будто ему не хватает железа из бесплатных школьных обедов, которые ему приходилось есть, потому что родители не могли позволить себе кормить его дома. Каждый день без отдыха и выходных он слонялся за школьными воротами, поджидая меня.

Я думала, что выждала уже достаточно, но спустя сорок минут после звонка он все еще ждал. К тому моменту, когда я его увидела, повернуть обратно было уже невозможно. Тогда я низко опустила голову и пошла быстрее. Раздался звук «хххххуууумммммммм», подражающий бизону, гортанный и низкий, насколько мог позволить ломающийся голос мальчишки. «Ххххууууммммммм» – затянули три его дружка, их голоса быстро слились в единый хор. Они дадут мне пройти, но тут же сядут мне на хвост, эта часть игры еще больше выбивала меня из колеи.

Именно в тот момент Элли появилась передо мной, какой я ее раньше не видела. Ей было семнадцать тогда. Розовые волосы убраны в хвостики, колечко в носу блестит на солнце. Сначала я ее не узнала, но потом заметила у нее на лбу маленький треугольный шрам, который всколыхнул смутные воспоминания о единственной нашей встрече в мои девять лет. Встречу устроили наши родители, но жалели об этом, наверное, всю жизнь. После того случая тетя Джемайма сказала, что нам нужно переехать, чтобы Элли не смогла нас найти. Она бы с радостью уехала и в другую страну, если бы дядя Маркус согласился. Потом Элли отыскала в Эдинбурге одну из наших кузин, проследила за ней до дома. После этого найти мою школу не составило труда.

– Привет, – сказала она настолько радостно, насколько это вообще возможно. Мальчишки остановились сзади, уперев руки в колени, пытались отдышаться. Она сказала это так, будто мы были закадычными друзьями, как будто я ее знала.

– Привет, – ответила я, мой голос дрожал, потому что я готова была заплакать, щеки налились румянцем от усилий, боли и позора. Но она прошла мимо меня, направляясь прямо к Роберту Нилу, и радостное выражение сошло с ее лица. Мальчики пытались убежать, понимая, что игре пришел конец, но она поймала Роберта за капюшон. В девяносто шестом все трудные подростки, даже совсем нищие, носили под униформой такие кофты, хотя это было запрещено.

– Ты, мелкий ублюдок, – сказала она и залепила ему пощечину. Он вырывался и дергался, молотя ногами и брыкаясь, я же могла думать только о том, что завтра, когда ее здесь не будет, я получу сполна. Я думала, что он даже может меня убить.

– Отвали, чокнутая сучка, – орал он. Он еще не успел закончить фразу, как она приложила его об землю. Я имею в виду – она именно что бросила его оземь, как бросают шар для боулинга, или как бьют посуду, или как поступают тогда, когда основная цель – сломать, разбить. Я завизжала и отпрыгнула, когда он ударился о землю. Один из передних зубов вылетел из его рта, по подбородку потекла кровь. Элли повернулась ко мне и улыбнулась, немного приподняв брови, а потом ударила его прямо между ног. Он закричал от боли, но она только смеялась. Я не могла поверить своим глазам. Посмотрела по сторонам, есть ли свидетели, словно я ее сообщница. Но никого не было рядом. Окна домов не выходили на этот участок дороги. Она подобрала хорошее место.

– Маленьким ублюдкам не нужны яички между ног, – сказав это, она еще раз ударила его. – Я наблюдала за тобой последнее время. – После двух дополнительных ударов она схватила меня за руку и пустилась в бег. Я плелась сзади, и рюкзак, весь разрисованный в прошлом году моей кузиной, подскакивал вверх и вниз.

Мы добежали до зеленого «Вольво», припаркованного за углом. Помню, что почувствовала большое облегчение, потому что мое бедро не выдержало бы больше. Я села на место пассажира, и глядя на нее, когда она везла нас к «Макдоналдсу», не могла поверить в то, что она только что сделала. Мы взяли бигмаки и шесть порций картошки фри на двоих, Элли смеялась над тем, как она отмутузила Роберта Нила. Я тоже смеялась, но как-то неубедительно. Я не могла сосредоточиться, в моей голове был только неукротимый страх: что же будет завтра? Потом она купила мне горячий пирожок с яблоком, и я так старалась выглядеть благодарной, что обожгла губу. Когда мы ели, она непрерывно жгла спички, держа их до тех пор, пока огонь не дойдет до кончиков пальцев. В какой-то момент я даже почувствовала запах жженых ногтей.

– Я твоя сестра, ты же знаешь, да? – спросила она позже, когда мы сидели на скамейке, кидая голодным уткам камешки. Я смотрела на круги на воде, чувствуя ее взгляд, но что мне ответить? Я не была уверена, поэтому после долгой паузы кивнула, так и не обнаружив верного ответа.

– Это значит, мы должны проводить больше времени вместе, – она развернула мое лицо к себе и убрала пряди волос с глаз. Не зная куда смотреть, я уставилась на ее пирсинг.

– Они этому не будут рады, знаешь. После того раза. Помнишь, что тогда было, да?

На этот вопрос я кивнула без промедления. Я не хотела думать ни о том, что произошло в тот день, когда мне было девять лет, ни о машине «скорой помощи», ни о холоде, ни о том, что тете Джемайме пришлось переехать вместе со всей семьей, чтобы держаться подальше от Элли.

– Да, я помню.

– Хорошо. Они ведь не могут остановить нас, Айрини. Никто не сможет, – она наклонилась и поцеловала меня в губы. Я почувствовала ее язык у себя во рту, мокрый, сладкий, как яблочный пирожок, который она только что съела, но холодный от шоколадного коктейля. Я не двигалась. Это не было чем-то сексуальным, скорее, похоже на лягушку, поймавшую муху. Думаю, она просто хотела проверить, позволю ли я. После того как она отбила Роберту Нилу яйца, я бы позволила ей что угодно. И хотя я не могу отрицать, что ощущала какой-то смутный страх, она была для меня героем, и этот образ закрепился за ней на следующие пять лет.

– Ничто не может разделить нас, ты должна знать это. Но это будет нашим маленьким секретом, – сказала она перед тем, как бросить меня там с молочным коктейлем, не имеющую ни малейшего понятия, как добраться домой.

Роберт Нил больше не приставал ко мне. Родители отвезли его в больницу, где ему удалили одно яичко, потому что оно воспалилось и стало чернеть. С тех пор все звали его Однояйцевым. В школе меня спрашивали про это происшествие, и я подтвердила, что была там. Сказала, что не знаю нападавшую, и что я сбежала, ударив ее рюкзаком. Помогло также, что один из парней утверждал, что у нее были розовые волосы, а другой – что голубые. Когда я увидела ее в следующий раз, они были черными.

Это был конец. Элли все сошло с рук. Конечно, тетя Джемайма знала правду, и они с дядей Маркусом ругались по поводу «чокнутой семейки» ее брата. Тетя хотела снова переехать. Дядя Маркус отказал. Они хотели, чтобы я сменила школу. Отказалась я. Наверное, я должна была бы им посочувствовать, я ведь доставляла столько хлопот. Но сочувствия не было. Да и вообще, они пытались держать меня подальше от моей спасительницы. От Элли.

Я должна бы испытывать жалость и в отношении Роберта Нила, но его я никогда не жалела. Даже сейчас, будучи взрослой, я не могу соболезновать его потере, хотя мне снятся сны о нем не реже раза в месяц. Честно сказать, он еще должен быть благодарен Элли: он только-только восстанавливался после операции и не ходил в школу, когда дело дошло до разборок с Марго Вульф – еще одного человека, который меня ненавидел. Иначе имел бы все шансы обрести звание насильника с одним яйцом.

Глава 6

Я стою перед окном и вдыхаю прохладный вечерний воздух. Здесь, на севере, значительно холоднее, здесь меня не согреет жар кипящего жизнью бетонного города. Я шарю по карманам, достаю пачку сигарет и закуриваю. Вдыхаю дым, втягиваю его внутрь себя. Снова смотрю наружу, выпускаю дым и замечаю, что невысокий мужчина, что вертелся у «Мерседеса», оставил машину без присмотра с открытыми дверьми. Перед тем как потушить сигарету об стену, затягиваюсь последний раз, машу, прогоняя дым в окно, и шагаю к двери. Готовлю себя к открытому столкновению, прислушиваясь, нет ли за ней, случаем, привидений, но распахнув ее, не слышу и не вижу никого. Жертвую тишиной в пользу скорости и мчусь через дом по красному ковру, словно некая вип-персона. А я-то всегда думала, что ирония – вещь забавная.

Продолжаю движение по коридорам, жалея, что не уделяла им должного внимания, когда мы шли с Элли. Только два поворота на выбор, но они выглядят совершенно одинаково, а возможность столкнуться с кем-то из обитателей этого дома при неверном выборе как-то не внушает мне трепетных мыслей о семейном воссоединении.

Я решаюсь повернуть направо, и – о, удача – оказываюсь на кухне. Меня снова посещают воспоминания. Вновь я вижу себя ребенком, ползающим по полу. «Молодец! Смелая девочка! Время раскрыть свои крылья», – я слышу это так, будто бы она, кем бы она ни являлась, сейчас здесь, со мной.

Итак, в прихожую. В глубине дома слышу голоса, в одной из смежных комнат. Уверена, один из них я слышала по телефону. Элли здесь нет, она не помешает мне. Я могу пойти и поговорить с ним прямо сейчас. Но нужно достать телефон. Поэтому я неловко пробираюсь к двери, восстанавливая дыхание, только когда оказываюсь снаружи.

Подходя к машине, я слышу, что рядом с одним из гаражей кто-то есть. Не хочу, чтобы меня заметили, поэтому быстренько хватаю сумку и поворачиваю к дому. Проверяю ее содержимое, но телефона не обнаруживаю.

– Вы не это ищете? – сзади меня стоит тот тучный мужчина, который вытирал автомобиль. В руках он держит мой телефон.

– Да, именно, – забираю его. В центре экрана идеально ровная дырка, от которой паутинкой расходятся трещины.

– Вы, должно быть, выронили его, когда выходили. – Он вытягивает грязную тряпку из-под слишком уж сильно затянутого пояса и вытирает руки. Мы обмениваемся легким рукопожатием, и он указывает на пол:

– Я нашел его прямо здесь. – Он сует тряпку обратно за пояс и поправляет складки на рубашке. Она неопрятная, с полосами грязи на животе, там, где неоднократно соприкасалась с машиной.

Я присаживаюсь на корточки и провожу пальцами по земле, как детектив в поисках улики. Нахожу осколки и, соглашаясь, киваю перед тем, как встать. Жму кнопку включения несколько раз, мерцание вспыхнувшего экрана напоминает последние удары сердца перед смертью. Телефон скопытился, и мое раздражение выплескивается наружу, как будто я неконтролируемый подросток:

– Не могу поверить, что он сломался.

– Может, вы наступили на него, – откликается мужчина, пытаясь рассмотреть его поближе.

– Я так не думаю.

Я показываю ему свою миниатюрную ступню, как будто ее размер может доказать мою невиновность.

– Да, кто знает, уже неважно. Так или иначе, спасибо, – бормочу, в моем голосе не слышно благодарности даже отдаленно. Уже собираюсь смыться с сумкой на плече, когда он обращается ко мне:

– Мисс Айрини, – говорит он. Так странно слышать здесь свое имя. Как будто я имею к ним отношение, как будто какая-то часть моей жизни привязана к этому месту. Обернувшись, вижу, как он ковыряет гравий на дорожке носком ботинка.

– Если вам что-нибудь будет нужно, пока вы здесь, я буду рад помочь. Если вы захотите уехать, просто скажите, в любое время. Я отвезу вас куда вам понадобится.

Я киваю, улыбаюсь, стараясь, чтобы улыбка не казалась неблагодарной.

– И в то же время будьте помягче с мисс Элеанор. Она, хм…

Он останавливается, и я удивляюсь, что же это ему так трудно озвучить.

– Ей не по душе отвечать на вопросы. Знаю, здесь может быть неуютно. Атмосфера такая… – Он умолкает, возвращая потревоженный камешек на место.

– Ох, – улыбается с легким смешком, – только послушайте, вы только приехали, а я тут начинаю.

– Ничего страшного, – уверяю его. – Но что вы имеете в виду?

Я уже поняла, что этот дом полон секретов, и что-то в его взгляде, таком жалостливом, убеждает меня, что некоторые из них – обо мне.

– О, да знаете, просто большой старый дом, – смеется он, но не выглядит искренним. – Ночью то скрипит, то стучит что-то.

Я снова смотрю на первый этаж, облицованный плоскими деревянными панелями в стиле семидесятых, на уродливые двойные окна, на коринфские колонны на крыльце. В сером свете сегодняшнего дня выглядит даже уродливее, чем я могу представить в солнечный день, например. Какая-то сборная солянка из всего, что мои родители, видимо, считали элегантным.

– В любом случае, просто сообщите мне, если вам что-то понадобится. Меня зовут Фрэнк.

– Хорошо, спасибо, Фрэнк, – отвечаю, направляясь обратно. Добравшись до входной двери, я бросаю взгляд назад, обнаруживая, что он все еще смотрит на меня с таким сочувствием, которое я никак не могу понять, ведь я всего лишь посторонний человек.

Вернувшись в комнату, я бросаю сумку рядом с кроватью. Ложусь, ноги приходится согнуть, ступнями касаюсь края кровати. Переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Он белый, с редкими коричневыми пятнами от воды, видимо, они здесь очень давно. Взгляд блуждает по вещам в комнате в поисках чего-то, на чем можно сфокусироваться. Я утыкаюсь глазами в картину с блеклыми бабочками и вспоминаю слова, которые услышала на кухне. «Молодец! Смелая девочка! Время раскрыть свои крылья!» Через какое-то время я поднимаюсь с постели и снимаю картину со стены. Образовывается окошко – краска чистого лимонного цвета. Я засовываю ее за комод. На комоде стоит статуэтка: гриб, на нем сидит маленький мальчик, ногой он играется с шерстью кролика, который сидит под грибом. Открываю ящик и кладу статуэтку туда.

Поднимаю трубку старого телефона. Набираю домашний и надеюсь, что Антонио ответит. Мне нужно поговорить с кем-то, кто находится вне этого дома, и кто это может быть, кроме Антонио. После трех гудков он берет трубку.

– Эй ты, – говорит он.

– Привет, – удивляюсь. – Как ты узнал, что это я?

– Рини, привет, – он замялся. – Определитель номера, междугородный звонок. В общем-то просто угадал.

Наступает тишина, и я понимаю, что он все еще зол на меня. Не за ссору, которая случилась прошлой ночью, но за все то, что осталось недосказанным.

– Я добралась благополучно, – начинаю с чего-то легкого, с очевидного. – Но мой телефон сломался.

– Я рад, что ты в порядке, – он опять делает долгую паузу, а потом я слышу, что он расслабился, его голос смягчился и потеплел:

– Как дела?

Теперь моя очередь молчать. Понимая, насколько все хрупко между нами, я решаю солгать:

– Со мной все хорошо. Никаких проблем.

– Хорошо, – говорит он. Да, все хорошо. Идеально. Чудесно, просто превосходно. Два идиота врут друг другу, потому что ни один из них не хочет смотреть правде в лицо. «Прости» крутится у меня на языке. Было бы правильно произнести это слово, но я не уверена, за что именно прошу прощения. Не уверена, что знаю, с чего начать.

– Долетели нормально. Она забрала меня из аэропорта.

– Твоя сестра? О, правда? – Не дожидаясь подтверждения, он снова спрашивает:

– И как все прошло?

Я делаю глубокий вдох перед тем, как ответить:

– Думаю, нормально, – делаю паузу. – Она привезла меня сюда, в дом. Я в одной из спален. Это их телефон.

Секунду он молчит, а потом пытается скрыть удивление.

– Как комната? Удобная?

– Нормальная.

Приподнимаюсь на кровати и облокачиваюсь на подушку. Я перестала прислушиваться к признакам жизни за пределами этих четырех стен. Вместо этого я смотрю на верхушки деревьев, что колышутся за гаражами, там, где их подрезают рабочие. Чувствую, как на глазах наворачиваются слезы, и надеюсь, что голос не подведет и не выдаст мое состояние.

– Когда похороны? – я слышу, как он зажигает сигарету, и тоже хочу покурить, так что лезу в карман, достаю из пачки красных «Мальборо» одну штуку и зажимаю ее в зубах.

– Я не знаю, – отвечаю, поднимаясь с постели, чтобы прикурить. Беру в руки телефонный аппарат и двигаюсь к окну. Негибкая петля провода вытягивает за собой из-за шкафа клочки грязи и еще больше пыли. – Думаю, скоро.

Прислоняюсь к окну и смотрю наружу, теперь я вижу там своего отца. Тело покрывается мурашками. Он что-то держит в руках, бокал с чем-то коричневым, от этого у меня чуть ли слюнки не текут. Небрежно пуская клубы дыма сигарой, он смотрит на то, как рабочие хлопочут у деревьев. Подъезжает автомобиль, из него выходит другой мужчина, низкий, толстый в талии, с красными щеками и ярким всполохом рыжих волос. Отец выходит ему навстречу, они пожимают руки. Мужчина достает из машины дипломат. Они поворачивают к дому, и мой отец поднимает взгляд на меня. Теперь тени не мешают мне рассмотреть его.

Я отхожу в глубь комнаты. Я пока не готова наложить его настоящее лицо на собственное представление о том, как он должен выглядеть. Столько раз я его представляла персонажем из моих фантазий о семье. Он всегда был сильным и широкоплечим, а я маленькой и нуждающейся в его помощи. Идеальные отец и дочь. Когда я обдирала коленку, я представляла, что он успокаивает меня, берет мое лицо широкими ладонями, приговаривая, что все будет хорошо, пока тетя Джемайма обрабатывает рану. Так же и когда я просыпалась бы от кошмара. Но теперь он передо мной куда более тщедушный, чем я надеялась. Закрываю окно, чтобы стать лишь тенью за стеклом. Мы два незнакомых друг другу человека, но он точно знает, кто я. Так же как и я знаю, кто он. Сила крови.

Поколебавшись, я возвращаюсь к окну, смотрю вниз, делая себя видимой в последних лучах уходящего дня. Понимаю, что пусть его лицо мне незнакомо, он похож на портреты на стенах в прихожей. Даже отсюда я вижу, что у него те же синевато-серые глаза, как у людей на портретах, а каштановые волосы похожи на мои. Ничего схожего с соломенно-желтым цветом волос Элли. Его длинный, угловатый нос, резкий и квадратный как мясной тесак, бросает тень на щеке.

– Рини, ты тут? – раздается голос на том конце провода. Я продолжаю смотреть, пока мужчины не исчезают из вида, заходя в дом. – Ты меня слышишь?

Я отхожу от окна и сворачиваюсь на кровати в позе эмбриона, слушая голос Антонио. Мне не радостно от встречи с отцом. Сначала я подумала, что он рад меня видеть, но после того, как подслушала телефонный разговор, понимаю, что я не тот человек, за которого у него болит сердце. О котором бы рыдал ночами. Впервые я задаюсь вопросом, а существует ли вообще то, что я надеялась здесь отыскать. Но хорошо уже, что он не может теперь притворяться, что меня не существует. Теперь я, вероятно, из давнего воспоминания перешла в категорию «болезненное напоминание о неудачном решении». Может быть, я для него теперь как пульсирующая болью язва в желудке. Готова поклясться, что это так.

– Рини, ты тут? – в его словах слышится отчаяние.

– Да, – шепчу, мой голос дрожит. – Я здесь. Я… – Не знаю, что сказать. Я что? Глубокий вдох, перед тем как еле-еле прошептать:

– Это он.

– Кто? Твой отец?

– Да, – накручиваю телефонный провод на палец. Осматриваю комнату, ищу что-то, что подтвердит мою принадлежность этому месту. Слезы стекают по щекам. – Нужно закончить разговор, вдруг они поднимут трубку. Я перезвоню тебе позже.

Вешаю трубку, хотя Антонио продолжает говорить. Встаю, хватаю сумку и бросаюсь к двери. Даже открываю ее так, будто бы сейчас уеду насовсем. Я могла бы спуститься вниз, попросить Фрэнка увезти меня подальше, если, конечно, смогу заставить себя переступить порог. Но я не смогу, куда мне ехать? Обратно к Антонио? Домой? Если так, то смысл был вообще сюда приезжать? Я должна знать, почему этот дом перестал быть мне родным и почему родители столько лет держали дистанцию. Бросаю сумку на кровать и принимаю валиум.

Успокоенная медикаментами, я осмеливаюсь спуститься на кухню. Такое чувство, что я прячусь, как будто должна стыдиться того, что нахожусь здесь. Ненавижу это чувство. Я приехала сюда с целью и должна ее достичь. Поэтому я иду к прихожей, на звук голосов, собрав в кулак остатки смелости, уверенная, что все станет проще, если я смогу просто поговорить с ним. Слышу приглушенные голоса, но я пока слишком далеко, чтобы различить слова. Прохожу по темному коридору и вижу их, двух мужчин, один из которых – мой отец. Прячусь в нише одной из дверей, и наблюдаю за ними.

– Один раз, здесь, – отец наклонился над столом, его освещает только тусклый свет старой медной лампы. Он что-то пишет под диктовку.

– Здесь тоже?

– Да, копия будет у меня, – отвечает незнакомый мужчина. – Лучше так, на случай, если она поднимет шум.

Отец кивает в знак согласия, но шепчет:

– Потише. Она наверху. Я не хочу, чтобы она нас услышала. – Он разглаживает бумаги, и я слышу, как он говорит:

– Нет, спасибо. На этом все.

Я пытаюсь подобраться ближе, но только я подкрадываюсь, из кабинета выходит пожилая женщина в фартуке и с подносом. Сначала она меня не видит. Но заметив меня, пытающуюся спрятаться за дедушкиными часами, быстро закрывает за собой дверь. Наглухо. Степень моей уверенности резко падает, сникает, как увядший цветок. Я ретируюсь на кухню и закрываю дверь за собой. Осталось ли здесь что-то для меня?

Шарю по шкафам, пока не обнаруживаю бутылку хереса за пачкой затвердевшей муки. Когда слышу шаги, приближающиеся из прихожей, я спешу к спальне, сворачиваюсь клубочком под пыльными простынями, левая нога свисает с кровати, ноет после лестниц и спешки. Мне холодно, и я достаю еще один джемпер из сумки и накидываю на плечи. Замираю, становлюсь неподвижной, чем-то таким же позабытым, как эти картины и статуэтки, которые оставили здесь выцветать. И я, и эта комната застряли в прошлом. Закрытая книга, запечатанный сундук. Я одна продолжаю искать людей, которых, похоже, и не существует.

Перед тем как заснуть, я слышу звук автомобиля. Поднимаюсь и вижу четырех мужчин, сильных, одетых в черные костюмы. Сразу же понимаю, кто они и зачем приехали. Смотрю, как они открывают заднюю дверь автомобиля и вытаскивают черный гроб. Потом они уезжают.