Читать книгу "ДаФоминовые истории, или как я однажды купил себе вязаную рыбу"

Митя Фомин
ДаФоминовые истории, или как я однажды купил себе вязаную рыбу

Международная панорама: спецвыпуск из Претории

Пандемия диктовала свои правила, и если где-то на планете меры предосторожности были доведены до почти абсурда, то это, безусловно, Южно-Африканская Республика. Здесь словно сама жизнь была расписана по строгим протоколам, которые определяли, когда можно выйти из дома, сколько шагов сделать и на какой глубине вдохнуть.

После реалити-шоу «Звёзды в Африке», где я целый месяц существовал в полной оторванности от мира, в пространстве, где цивилизация казалась лишь лёгкой декорацией, натянутой поверх первозданной природы, я принял решение выйти из игры. Я сделал это сознательно и, как мне тогда казалось, благородно – уступив право продолжать участие своей сопернице по проекту, с которой мы оказались в одной команде. О нашем «рыцарском жесте» потом ещё долго писали в соцсетях.

Прежде чем отправить домой, продакшен направляет меня в один из местных отелей, многочисленных и разбросанных по всей южноафриканской земле. Меня привозят в лодж, принадлежащий семье потомков голландских переселенцев – африканеров. Они говорят на смеси нидерландского и местных языков и несут в себе удивительное сочетание Европы и Африки. Лодж оказывается настолько прекрасным, что в первые минуты я даже не пытаюсь скрыть удивления. Он стоит на возвышенности, откуда открывается до умопомрачения красивый вид на уходящие в туман долины, на холмы, где иногда, словно по воле художника, появляются едва различимые силуэты маскирующихся животных.

Сам дом – настоящий музей африканской души: трофеи, шкуры, ритуальные маски. Там хотелось остаться или вернуться и отметить день рождения, встретить рассвет, напиться тишины. Я, разумеется, так и не вернулся, но желание это живёт во мне и по сей день.

Меня селят в просторную комнату, и я, человек, который месяц как не видел ни нормальной еды, ни привычной бытовой мягкости, вдруг снова ощущаю, как приятны цивилизационные мелочи – горячая вода, чистая простыня, тарелка с красивой и лично моей едой, не заслуженная физическим трудом или командным испытанием. После реалити всё воспринимается так остро, словно ты стал новорождённым, впервые увидевшим мир.

В этот же вечер мы пересекаемся с хозяином лоджа – женатым мужчиной, воспитавшим на этой земле целое поколение. Пандемия ударила по ним больно: туристов нет, бизнес едва дышит, и каждый гость здесь – как луч света, как нежданная, но жизненно необходимая монета удачи. Он рад, что есть кому приготовить завтрак, кому показать дом, кому предложить бокал вина.

В какой-то момент он произносит:

– Хотите, покажу мой винный погреб?

И я, конечно же, соглашаюсь.

Мы спускаемся вниз, и передо мной открывается богатая коллекция разнообразных вин – с редкими сортами разного урожая, вариативными характерами и непредсказуемыми этикетками, собранными со страстью, с которой виноделы умеют любить свою землю. Хозяин берёт бутылки, показывает, рассказывает о терруарах, климате, специфике местного виноделия. Я слушаю по мере того, насколько понимаю, но сам процесс увлекает, будто меня вводят в тайное братство умеющих создать волшебство в бокале.

И вдруг он говорит:

– Выбирай любую. Дарю!

Я смущенно отказываюсь. Он же бросается к стеллажу и ловким движением достаёт бутылку редкого южноафриканского вина. В тот год этот сорт винограда дал скудный урожай, и именно поэтому напиток был особенно дорогим и его сердцу, и прайс-листу.

Я принимаю подарок, слушая, как он рассказывает о том, с каким трудом ему досталось это вино. Во мне одновременно поднимаются благодарность и лёгкое смущение. Меня вдруг осеняет простая мысль: я ведь тоже могу ответить ему подарком. Не вином, конечно, а тем, что мы, русские, неизменно возим с собой, – хорошей водкой. Красивой, дорогой, которую я взял «на всякий случай», чтобы при необходимости обменять у туземцев, если вдруг представится повод. Повод до сих пор так и не возникал, но сейчас – самый подходящий момент.

Я извиняюсь, бегу в номер и торжественно приношу ему бутылку нашего белого золота. Он улыбается, принимает её с тем же теплом, с каким минуту назад дарил своё вино. Мы благодарим друг друга за маленький ритуал обмена дарами. Только после этого я ухожу собирать вещи. Пакуя чемодан, я беру ещё одну бутылочку «на сувенир» – она стояла в мини-баре, холодная, аккуратно приткнувшаяся между баночками тоника и пивом. Я смотрю на неё и думаю: «Вот довезу до России, открою как-нибудь вечером, налью бокал и вспомню Африку». Я, как всегда по старой привычке, аккуратно укладываю обе бутылки в чемодан – за двадцать пять лет гастрольной жизни я научился заворачивать стекло так, что ни одна бутылка, даже самая капризная, ещё ни разу не разбилась в дороге.

Мы приезжаем в местный аэропорт Худспрёйт – крошечный, размером с большой гараж, но при этом функционирующий с теми самыми жесточайшими ограничительными мерами. Сдаю багаж и иду в кафе. Я уже пью кофе, смотрю на птичек, на южноафриканское небо, и когда ко мне вдруг подходит сотрудница аэропорта и говорит:

– Пройдёмте.

Я понимаю, что легкомысленное любование пейзажем закончилось, и иду за ней.

– Что у вас в чемодане? – спрашивает она.

Я максимально сдержанно отвечаю:

– Вещи.

– Почему вы везёте алкоголь?

И тут выясняется обстоятельство: в ЮАР во время локдауна нельзя перевозить алкоголь даже в багаже. Таковы законы. Жёсткие, бескомпромиссные, доведённые до абсурдной строгости.

Я начинаю объяснять:

– Это подарок, я его везу в Москву…

Она смотрит и строго говорит:

– Нельзя.

И всё. Никаких «но», никаких послаблений. Закон – есть закон. Я про себя думаю: «Ну вот же ты странный человек… почему такая упрямая?» Но вслух, разумеется, ничего не произношу.

У меня две бутылки. Я достаю одну – ту, что подешевле, из мини-бара.

– Вот её заберут мои коллеги, они должны подъехать, – говорю я с тем самым артистическим убеждением, которое в иных ситуациях спасало меня гораздо чаще, чем логика.

Она вздыхает, но всё-таки кивает:

– Ладно. Передайте сотруднику.

Я подписываю бумажку, отдаю бутылку и иду пить недопитый кофе на террасу, стараясь смириться с мыслью, что сувенир заберут, ибо каждая бутылка на вес золота.

Я успокаиваюсь, но сотрудница тут же возникает словно из-под земли и вопрошает.

– А вторая бутылка что?

– Вторая?! – играю искреннее потрясение.

Она кивает.

– Ничего не понимаю, – говорю я, но она не отстаёт от меня.

И мне ничего не остаётся, как снова идти, раскрывать чемодан и доставать вторую бутылку. Мне реально кажется, что лучше бы я её выпил на месте. Но уже поздно, настроения нет, и капля бы в рот не полезла.

Я протягиваю бутылку:

– Пожалуйста… передайте тем же людям. Пускай выпьют за моё здоровье.

Она покорно кивает, записывает что-то в свои бумаги, и я наконец-то прохожу досмотр.

Через несколько минут поднимаюсь на борт крошечного пропеллерного самолётика, похожего на модельный, который выполняет перелёт в Йоханнесбург. Я лечу, улыбаюсь, любуюсь видами – ясное небо, облака, горы, выцветающие от солнца саванны, природа Южной Африки, которая каждый раз кажется нереальной, как иллюстрация к сказке, нарисованная акварелью.

Мы прилетаем в Йоханнесбург, и я, вдохновлённый предстоящим возвращением в цивилизацию, шагаю по трапу с единственной мыслью: «Сейчас найду стойку Emirates, сдам багаж, выпью опять кофе в лаунже и полечу к себе домой в Москву бизнес-классом». Тем более, что через день мне нужно быть в Южно-Сахалинске.

Представляете этот марш-бросок? Йоханнесбург – Москва – Южно-Сахалинск.

Два континента. Два дня. Две реальности.

Всё это кажется вполне выполнимым – пока я не подхожу к табло, на котором не вижу… рейса. Не «задержан». Не «перенесён». Его просто нет в природе.

Я подхожу к информационной стойке.

– Простите, регистрация на Emirates?

И слышу в ответ:

– В смысле? Emirates не выполняет обратные рейсы из Африки уже полгода как.

На секунду я думаю, что это шутка.

– Простите… как? У меня билет. Оплачен. Подтверждён.

– Самолёт прилетает, – терпеливо объясняют мне. – Привозит пассажиров, но обратно уходит пустым.

И вот тут меня накрывает то самое ощущение, когда мозг пытается совместить несочетаемое: самолёт есть, билет есть, пассажир есть, но улететь нельзя. Это же абсурд какой-то!

Я всё равно не верю и иду искать офис авиакомпании. А в пандемию это испытание не из лёгких: на каждом шагу показываешь документы, проходишь через рамки, моешь руки, чувствуешь себя не человеком, а подозрительным субъектом, которого пытаются обеззаразить. Офисы прячутся на каких-то полузакрытых этажах. Всё работает, но как будто тайком: кассы закрыты, коридоры пусты, лампы светят тускло.

Когда я наконец нахожу представительство Emirates, мне говорят:

– Да, рейсов нет. Да, билет куплен. Обращайтесь туда, где покупали.

Я выхожу в коридор и пишу представителям съёмочной группы:

«Ребят, я не знаю, что вы будете делать, но мне завтра нужно быть в Москве».

В ответ шок:

– Ой-ой-ой, как же так? Мы не знали! Добирайтесь до гостиницы в городе. Там подождите, мы что-нибудь решим.

Они называют гостиницу, находящуюся далеко от аэропорта.

Йоханнесбург – город, который и в обычное время не отличается особой миролюбивостью, а в период пандемии и вовсе превращается в пространство, где воздух словно дрожит от настороженности, сама атмосфера намекает, что расслабляться не стоит. К тому же ещё и пандемия, тот самый момент истории, когда мир одновременно замер, испугался. Поэтому я говорю команде спокойным, но твёрдым голосом, который не терпит дискуссии:

– Я заселяюсь в гостиницу рядом с аэропортом, а вы, пожалуйста, решайте вопрос.

Я перехожу дорогу, захожу в прохладный холл, тянусь к стойке регистрации, уверенный, что сейчас наконец-то сниму маску, вдохну полной грудью и найду хотя бы бокал вина, который смоет весь этот абсурд. Особенно после того, как у меня забрали две бутылки вина.

Администратор просит мои документы для заселения. Я опускаю руку в карман, чтобы, как писал Маяковский, «достать из широких штанин дубликатом бесценного груза», но… обнаруживаю абсолютную пустоту. Второй карман – пуст. Внутренний – пуст. Рюкзак – пуст. Сумка – тоже. И я стою перед девушкой, понимая, что паспорта нет.

Мозг начинает быстро перебирать маршруты, я вижу перед глазами весь свой путь от самолёта до стойки информации: кафе, ленты, рамки, коридоры, эти полутёмные офисные этажи, где я бегал между кабинетами, пытаясь доказать авиакомпании, что билет у меня есть, даже если самолёта нет. И в этот момент мне вспоминаются просроченные паспорта, которые я почему-то таскаю с собой всю жизнь, словно талисман, и которые никогда нигде не нужны, кроме как сейчас. Я вынимаю один из них – аккуратно, как фокусник вытаскивает из шляпы белого кролика, – протягиваю администратору, надеясь, что она посмотрит только на фотографию и фамилию и не полезет в сроки. И она действительно смотрит только на имя, открывает страницу, кивает, будто всё в порядке, как будто так и должно быть, и говорит: «Добро пожаловать, ваш номер, кстати, готов».

Я оказываюсь в комнате, где тихо, прохладно, где свежие простыни и аккуратные полотенца обещают небольшой островок покоя. Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, думаю о том, что сейчас открою мини-бар и найду там маленькую бутылочку чего-то крепкого, чтобы немного снять напряжение, накопившееся за бесконечный день.

Но когда я открываю дверцу холодильника, меня встречает идеальная пустота, которая кажется издевательством над моими ожиданиями. Алкоголя нет ни в ресторане, ни в баре, ни в мини-баре – нигде. И я понимаю, что южноафриканские законы пандемии работают и здесь с безупречной жёсткостью. Мне бы начать паниковать, но у меня нет времени на отчаяние – начинается квест по поиску паспорта. Я выхожу из отеля и снова прохожу весь маршрут – каждую дверь, каждый коридор, каждый поворот.

Я иду в местный полицейский участок, где пишу заявление о потере документа. Параллельно члены команды требуют водительские права, любые подтверждения личности. Просто невероятный пазл, который мы начинаем собирать для предъявления посольству, чтобы они могли сказать официально: «Да, это действительно он». В какой-то момент мне становится смешно. Получается, что вся публичная биография, сцены, интервью, спектакли, клипы – ничто, если у тебя нет бумажки, подтверждающей, что ты – это ты.

Утром я просыпаюсь от ощущения, что внутри головы переночевал небольшой ансамбль ударных. Завтракаю почти автоматически, параллельно скачиваю приложение Bolt – аналог нашего агрегатора такси. Машина приезжает через три минуты: чёрный седан, в котором сидит мужчина, укутанный в шарф так, что видны только глаза. Маски, очевидно, показались ему недостаточной мерой. Смотрится он как герой криминальной драмы, снятой где-то в пригороде Нью-Йорка, только действие происходит на воспалённой африканской земле. Дорога до Претории, где находится посольство, занимает около сорока минут.

Люди в посольстве встречают меня очень тепло. Посол и его сотрудники – интеллигентные, доброжелательные, спокойные, словно заранее знают, насколько я вымотан. Мы разговариваем, шутим, они рассматривают мои документы, уточняют детали, и буквально через полчаса мне выписывают справку. И я снова становлюсь законным гражданином. Растроганный и благодарный, дарю им по паре очков собственного бренда, и это был единственный нормальный подарок, который у меня был с собой. Со справкой в руках я возвращаюсь в отель за чемоданами, потом – в аэропорт. Машина едет по пустым дорогам Йоханнесбурга, солнце начинает клониться к горизонту, всё вокруг окрашивается в мягкое золотое сияние.

Я подъезжаю к аэропорту, гордо держу в руках справку, официально подтверждающую моё существование, прохожу регистрацию на «Эфиопских авиалиниях» и думаю: «Зайду-ка в офис авиакомпании, самолётом которой летел». Он был закрыт, когда я обходил весь аэропорт в поисках паспорта. Открываю дверь маленького крошечного офиса местной авиакомпании – той, что перевозила меня из Худспрёйт, – и говорю, не особо надеясь на чудо: