Читать книгу "Я всегда буду с тобой"

Глава 3

УЭСТ

Мы сидим за маленьким железным столиком перед таким же маленьким кафе неподалеку от здания оперы и едим по блинчику с «Нутеллой» и клубникой. Каролина пыталась убедить меня, что не хочет блинов, и даже предложила съесть один пополам, но я сразу сказал, что со мной такое не пройдет. Мне нужен был отдельный блин, и я знал, что после того, как она кончила, она свой тоже умнет мигом.

– Я веду себя как туристка, покупаю блины на улице, – бормочет Каролина, откусывая крошечный кусочек. – Такого я еще не делала.

– Но ведь чертовски вкусно, скажи? – Я не меньший сноб, чем она, но просто умираю от голода. А ведь я, в отличие от нее, даже не кончил.

Я прикасаюсь к себе между ног, поправляю шорты. Эрекция моя, слава богу, наконец-то спала, хотя я по-прежнему чудовищно неудовлетворен. Яйца отчаянно болят, требуя оргазма, но от самой богатой девушки во всей Франции он мне сегодня явно не светит.

Ну и ничего. Я страшно боялся ее уронить, но уверен, что отчасти Каролина кончила так сильно как раз потому, что висела на краю балкона. Эта девчонка любит опасность.

А еще ее, похоже, заводит боль.

Интересно.

– Вкуснотища, – признается она наконец, откусывает побольше, так, что на губе остается капля «Нутеллы». Она ее не слизывает, так что я поступаю так, как подобает благородному человеку.

– У тебя вот тут капля. – Я указываю на рот. – На губе.

– Да? – Она прикасается к уголку рта, но я только головой качаю, придвигаюсь ближе. – А где?

– Здесь. – Провожу большим пальцем по ее нижней губе и демонстрирую оставшуюся у меня на руке каплю ореховой пасты. Каролина тут же слизывает ее прямо у меня с руки.

Проклятье. Эта девчонка смертью моей станет, честное слово.

Мы с ней непрестанно болтали с момента, как сели за столик. Она рассказала о грядущем выступлении. Я рассказал ей о своей поездке, о том, куда мы планируем отправиться дальше. Я приехал с друзьями, но не стал говорить, что с нами приехали и наши родители. А еще я солгал ей.

Я не закончил школу. Еще нет. В августе пойду в последний класс, как и она.

Жаль, что она не учится в «Ланкастере». Мы бы здорово повеселились вместе. А может, она бы сразу меня отвергла, и мы бы целый год боролись за власть, пытались доказать друг другу и всем остальным, кто истинный лидер нашего выпуска.

Она бы могла выиграть из-за одной только своей фамилии, а это, как по мне, ненастоящая победа. Я, по крайней мере, заработал свое положение.

– Ты соленый, – заявляет она, облизав мой палец.

– Это потому что ты соленая, – замечаю я. В конце концов, этот же палец всего несколько минут назад прижимался к ее набухшему клитору.

Каролина вспыхивает, все лицо у нее идет розовыми пятнами. Она опускает взгляд, будто смутившись.

– Я забыла, что ты…

– Заставил тебя кончить этой рукой? – Я откусываю приличный кусок от своего блинчика и наслаждаюсь тем, как ей неуютно. Чувствую я себя при этом самым настоящим скотом – и садистом.

– Да, – шепчет она. Мы сталкиваемся коленями под крошечным столиком, и Каролина тут же оглядывается. – Не обязательно так громко об этом говорить.

– Нас никто не слышит, – уверяю я. – Ты можешь поведать мне все свои тайны.

Ее лицо вдруг принимает странное, замкнутое выражение.

– Нет у меня никаких тайн.

– Я заметил, что у тех, кто утверждает, будто никаких тайн у них нет, тайны самые серьезные. – Честное слово, после этих слов вид у нее становится виноватый. – Давай так: сначала я открою тебе секрет, а потом ты мне, а?

– Идет, – тянет она. Голос у нее неуверенный.

Я агонизирую в поисках подходящей тайны, как вдруг меня осеняет.

– Я не хочу продолжать семейный бизнес, – признаюсь я, с трудом сдерживая стыд, который испытываю всякий раз, когда думаю об этом. – Я единственный ребенок в семье, и отец, конечно, рассчитывает, что однажды я буду управлять всем вместо него, а я этого совсем не хочу.

– Чем же ты хочешь заниматься? – спрашивает Каролина.

– Не знаю. – Я пожимаю плечами. – Чем угодно, только не этим.

Я не говорю, что именно это за бизнес. Незачем привлекать внимание к тому, кто я. Этой ночью мне хочется анонимности.

– Твоя очередь, – говорю я, когда понимаю, что она так ничего и не сказала.

– Я ненормальная. Никогда не была нормальной. Ни с кем не могу поладить, – признается она. – Я всегда чувствовала себя неловко в компании других людей, как будто я… никому не нужна. Даже своей семье. И друзей у меня толком нет, по крайней мере, настоящих.

– Почему?

– Я всегда всех отталкиваю. Не хочу, чтобы подбирались слишком близко, мне от этого некомфортно. Мне вообще некомфортно рядом с людьми. Люди очень эмоциональные, а для меня это слишком. Эмоции такие беспорядочные, такие неприятные, а еще я их не понимаю.

– Меня-то ты близко подпустила, – замечаю я. – И ты за этот вечер испытала ко мне массу эмоций, причем очень сильных. – Она хмурится, и я поясняю. – Сначала ненависть. Почти уверен, я был тебе отвратителен. Потом заинтриговал. А потом, наконец…

Она перебивает меня.

– Ты – исключение из правила.

– И почему же? – Примечательно, что она для меня – тоже исключение, со мной такого прежде не случалось. Я не понимаю толком, почему меня так влечет к ней, но определенно чувствую, что она меня привлекает. Ощущаю химию.

Похоже, она чувствует то же самое, и ее это точно так же сбивает с толку.

– Я не знаю точно, почему. – Она опускает взгляд, будто смотреть на меня слишком тяжело. – Может, просто я знаю, что никогда больше тебя не увижу, а значит, могу быть с тобой какой захочу.

– И какой же ты хочешь со мной быть?

Она вскидывается, смотрит на меня блестящими голубыми глазами.

– Не такой жесткой. Не такой… сдержанной. С тобой я чувствую себя… свободной. И в безопасности.

Последнее слово она произносит шепотом, как будто ей трудно в этом признаться, и я задумываюсь, насколько хаотичной была вся ее жизнь, раз она никогда и ни с кем не чувствовала себя в безопасности.

До меня.

– И я никогда ни с кем такого не испытывала, – продолжает она. – Кроме тебя.

Некоторое время мы молчим, как будто для того, чтобы слова и их смысл как следует отложились в голове.

– Я рад, – тихо признаюсь я. – Рад, что благодаря мне ты что-то почувствовала.

Каролина принимается ерзать на стуле, ей явно не по себе.

– А уже поздно, смотри-ка.

Я проверяю телефон и вижу, что дело близится к полуночи.

– Когда тебе надо вернуться?

– Не знаю. – Она пожимает плечами, но по тому, как она косится в сторону, я понимаю, что у нее есть время отбоя. – Скоро.

– У тебя завтра рано тренировка?

– Конечно. Как всегда. – Она кивает, доедая последний кусочек блинчика, глотает его… и тут на лице ее проступает ужас. – Поверить не могу, что я столько съела. Тут же один сахар и углеводы.

– Думаю, на тебя это особо не повлияет, – замечаю я. Взгляд мой скользит по ее подтянутому телу. Она худая и жилистая, а мышцы у нее не хуже моих. Она сильная – я ощутил это, когда она схватилась за меня на балконе. Ни на дюйм не сдвинулась с места.

– Меня потом все равно, наверное, вырвет. – Она смотрит на меня, и в глазах ее плещется паника. – У меня нет расстройства пищевого поведения, но я сижу на строгой диете, и, если поем чего-нибудь вредного, меня обычно… тошнит.

Я пялюсь на нее, не в силах поверить, что у нее нет проблем с питанием. Я понятия не имею, что творится в танцевальной академии или как там эта хрень называется, но вряд ли атмосфера там доброжелательная. Порядки, должно быть, жесткие и ужасно бесчеловечные, наверняка каждый день сплошные занятия танцами и тренировки, и все стремятся к одному и тому же.

Стать лучшим. Быть первым.

Это мне понятно. Меня это выводит из себя. Отец всегда меня подгонял, чтобы я был лучшим. Учитывая, что я единственный сын, у него есть кое-какие ожидания на мой счет, и я намерен им соответствовать.

Всегда.

– Должно быть, нелегко тебе, – говорю я наконец.

– Куча напряженных тренировок, особенно в последнее время. У нас было мало времени, чтобы разучить танец, с которым мы выступаем в эти выходные, – признается она. – Приходится многое сделать за короткий срок.

– Жаль, что я не смогу посмотреть выступление.

– А я даже рада, что не сможешь. – Заметив мое пораженное выражение лица, она смеется. – Иногда мне не хочется выступать для знакомых.

– Но ведь мы с тобой толком не знакомы, забыла?

Мгновение мы пристально разглядываем друг друга, а потом Каролина вскакивает, придвигает стул к столу с такой силой, что металл скрежещет о тротуар.

– Сейчас вернусь.

Я наблюдаю, как она подходит к мужчине, который принимает заказы на блинчики, как включает очарование на всю катушку. Как торопливо говорит по-французски (даже не буду отрицать, что это чертовски сексуально), как хлопает ресницами – и все ради парня, которому, наверное, хорошо за сорок, а может, и за пятьдесят, судя по серебристым прядям в темных волосах. Каролина приглаживает волосы, заправляет за уши выбившиеся пряди, выпячивает грудь, демонстрируя крошечные соски, которые мне так хочется пососать.

С такими мыслями от неудовлетворенности, конечно, не избавишься.

Всего мгновение – и вот Каролина уже фланирует обратно к нашему столику, а в руках у нее – зажженная сигарета. Она опускается на стул напротив меня, и выражение лица у нее довольное.

– Стрельнула у парня сигаретку и огоньку? – Я вскидываю брови, ожидая, что она начнет все отрицать. Я слышал обрывки их разговора, и этого достаточно, чтобы понять, что именно она сделала.

Каролина, впрочем, кивает, посасывает кончик сигареты, а потом выдыхает дым в сторону. Я ценю ее любезность, учитывая, что до этого она дымила прямо мне в лицо.

– И не только их. – Она будто из ниоткуда извлекает ручку и кладет на стол. Та, разумеется, тут же катится, угрожая упасть со стола на тротуар, и я хватаю ее, пока она не упала. – Мне нужен твой номер телефона.

Нахмурившись, я рассматриваю ее, думаю о том, что она сказала мне до этого – что все это только на одну ночь. Что мы больше никогда не встретимся и совершенно друг друга не знаем.

– Думаешь, это хорошая идея?

Каролина окидывает меня долгим взглядом, и чем дольше она смотрит, тем больше кажется, что она прямо-таки поедает меня глазами. Наконец она качает головой, и на щеках ее появляется легкий румянец.

– Ты прав.

– Не надо усложнять, понимаешь? – говорю я, поигрывая бровями. – Нам же не нужны трудности.

Что-то мне подсказывает, что ее жизнь и без того довольно-таки непростая.

Она кивает, кусает губы.

– Пожалуй, ты прав. Но я хотела бы оставить тебе что-то на память.

– Поверь мне, Каролина. – Я тянусь к ней, постукиваю кончиком ручки по руке. – Я никогда тебя не забуду. И этот вечер тоже.

Она отчаянно краснеет, опускает голову, и на губах ее появляется едва заметная улыбка.

– У меня есть идея.

– Какая?

– Дай мне руку.

Я подчиняюсь, и она поворачивает ее ладонью вверх, хватает ручку и начинает что-то рисовать у меня на запястье. Кончик стержня щекочет кожу, я дергаюсь, и Каролина бросает на меня строгий взгляд.

– Не двигайся.

Я стараюсь сидеть неподвижно, наблюдаю, как она выводит что-то на мне. Ручка черная, и сначала я не понимаю, что она рисует, но постепенно на коже проступают очертания балетной пачки.

– Надо правильно нарисовать, – бормочет она. – Эти юбки шьют из нескольких слоев фатина, чтобы они стояли как надо.

Погодите-ка секунду…

– Ты рисуешь у меня на руке балерину?

– Я рисую у тебя на руке костюм, в котором буду выступать. Или, по крайней мере, пытаюсь нарисовать. Вот это корсет. – Она несколько раз проводит ручкой по моей коже, потом добавляет крошечные точки, будто блестки. Закончив, она отстраняется, рассматривая свою работу.

– Недурно. – Она слегка склоняет голову к плечу, морщит носик. – Но в жизни он гораздо красивее.

Я не свожу глаз с рисунка. Он маленький, прямо по центру запястья, и я поворачиваю руку так и этак, любуясь картинкой.

– Мне нравится.

– Я не художник, конечно.

Вообще-то очень даже художник.

– Я могу представить тебя в этом наряде.

Она смотрит на меня, и я готов богом поклясться, что ее глаза светятся.

– Правда?

– Вообще-то я тебя в разных нарядах могу представить, – признаюсь я. – И вообще без всего.

Она закрывает глаза, запрокидывает голову к небу, глубоко вздыхает. Потом снова открывает глаза и говорит:

– Должна тебе сказать, что обычно я так себя не веду.

– Я тоже.

Она опускает голову, взгляд у нее уверенный.

– То есть обычно ты не занимаешься петтингом с девушками во дворце Гарнье?

Я медленно качаю головой.

– Такого еще никогда не случалось.

С губ Каролины срывается смешок, и она поспешно закрывает рот, смотрит на меня так, будто я – лучшее, что она видела за всю жизнь. Я невольно распрямляюсь под ее взглядом, резко посерьезнев.

– Я тебя никогда не забуду.

– Я тоже никогда тебя не забуду, – говорю я, и каждое слово в этом предложении – чертова правда.

Когда с блинчиками покончено, а движение на дорогах начинает стихать, мы отправляемся назад к маленькому отелю, где она остановилась вместе с остальными членами труппы.

– Твой друг наверняка о тебе беспокоится, – говорю я. Руки я сунул в карманы, чтобы не потянуться и не схватить Каролину за запястья.

Я чувствую невидимую стену, которую она воздвигла между нами, едва мы вышли из кафе. Чем ближе мы к месту назначения, тем больше она отстраняется, снова превращаясь в тихую высокомерную девчонку, которую я встретил в начале вечера.

– Гидеон? Наверное. У меня нет с собой телефона, так что… – Она пожимает плечами.

Гребаное безумие просто. Кто в нашем веке не берет с собой телефон? Вдруг я оказался бы каким-нибудь извращенцем, который представляет для нее опасность? Насильником?

Черт, что если она думает, что я набросился на нее в опере? Все случилось так быстро, я и не думал спросить ее согласия, потому что…

Точно. Потому что я козел, который творит что хочет, наплевав на последствия, хотя что-то мне подсказывает, что Каролина из той же породы.

– Где твой телефон?

– В моем номере.

– Это очень опасно, знаешь ли. Отправляешься гулять по чужому городу, не взяв с собой телефон, тусуешься с парнем, которого толком не знаешь.

– Ладно тебе, папаша. – Она одаривает меня многозначительным взглядом. – Все, что я сделала, я сделала потому, что хотела.

Я поспешно закрываю рот.

Я никогда в жизни не встречал такой девушки. Безрассудной и грубой, очаровательной и сексуальной. Она не похожа ни на кого из моих знакомых, и я уже чувствую странную близость с ней.

И все же я мало что о ней знаю. Почему она такая безрассудная? Почему никогда не приезжает в Штаты повидаться с семьей? Она отчаянно независима и физически сильна, но все же повинуется моим приказам.

О, и не будем забывать про боль. Это ее явно завело.

Она – загадка, обернутая в тайну, и, черт побери, мне ее никак не понять.

А хочется.

Может, я все чересчур усложняю. Она призналась, что никогда никуда не вписывалась – скорее всего, поэтому она так безрассудно и безудержно вела себя этим вечером. Может, по той же причине она старается держаться подальше от своей семьи. Предпочитает покой одиночества, а не жуткую ситуацию, когда тебя окружают люди, которые тебе не нравятся и тебя не понимают.

Каково это, интересно – жить и чувствовать, что тебе нигде нет места?

Даже представить себе не могу.

Какое-то время мы идем в тишине, а потом она поворачивается ко мне и в мгновение ока оказывается прямо у меня на пути, вынуждая резко остановиться.

– Дальше я могу дойти сама.

– Уверена?

– Отель прямо там. – Она указывает на высокое здание в паре кварталов от нас.

– Я буду наблюдать, пока ты не войдешь в здание. – Под моим взором с ней ничего не случится.

Она кивает, встает на цыпочки и мимолетно целует меня – даже слишком мимолетно.

– Спасибо за такой памятный вечер.

Не успевает она отстраниться, как я кладу руки ей на бедра, ласково притягиваю ее к себе, снова целую – на этот раз глубже, с языком, и только потом отстраняюсь. Я и сам не заметил, как она стала сжимать воротник моей рубашки, сминая ткань.

– Не забывай меня.

Она медленно открывает глаза, и выражения лица у нее в этот момент мечтательное.

– Это попросту невозможно.

Я целую ее в щеку, в последний раз вдыхаю прохладный морской аромат.

– И я тебя тоже не забуду.

Каролина отстраняется, и на лице ее отчетливо читается сожаление. Она медленно качает головой.

– Не люблю прощаться. Просто… Давай ты просто уйдешь, ладно? И я тоже уйду.

Я не свожу с нее глаз. Мне хочется так много сказать, а искушение попросить оставить мне номер телефона, чтобы мы были на связи, ужасно велико, хотя я сам сказал ей, что делать этого не стоит. Если захочу, и так смогу найти ее. Я-то точно знаю, кто она такая, могу отыскать ее в соцсетях, написать в личку. Мол, привет, помнишь меня?

Но не стану. Может, так даже лучше. Лучше оставить ее на пустом тротуаре посреди Парижа и не давать ложных обещаний.

– Ладно, – говорю я наконец и освобождаю ее.

Она выпускает мою рубашку.

Глаза у нее блестят, как будто она готова расплакаться, но я не успеваю даже растрогаться, как она разворачивается и торопливо уходит прочь. Шаг у нее стремительный, и она все больше удаляется от меня. Я, как и обещал, наблюдаю за ней, не свожу глаз со светловолосой макушки. Хвост ее развевается, спина прямая. Длинные, длинные ноги мигом преодолевают расстояние до отеля.

На мгновение я кошусь на балетный костюм, который она нарисовала на моей левой руке, провожу по рисунку большим пальцем. Когда я снова поднимаю голову, Каролина уже совсем далеко. Крошечная светлая точка на горизонте.

Посмотри же на меня, думаю я. Хотя бы в последний раз. Давай же, Каролина.

Будто услышав мой мысленный призыв, она замедляет шаг и поворачивается, безошибочно находит меня взглядом, несмотря на разделяющее нас расстояние. Меня охватывает ощущение триумфа, и я не свожу с нее глаз, а она – с меня. Потом она разворачивается ко мне всем телом, и мы просто смотрим друг на друга. Мы так близко – и так далеко.

Она поднимает руку, шевелит пальцами в некоем подобии прощального жеста, разворачивается.

И бегом устремляется прочь.

Глава 4

КАРОЛИНА

Середина августа

Свобода – опасная штука. В моей жизни царила колоссальная, ничем не ограниченная свобода – последние лет пять. О, сначала я даже не смела испытывать на прочность те ограничения, что были для меня установлены (к слову, весьма скромные). Я была маленькой, напуганной и очень, очень боялась кого-нибудь разочаровать.

В Лондонской танцевальной школе для девочек были строгие преподаватели, безжалостное расписание, а от учениц требовали безоговорочного соблюдения дисциплины. Танец был превыше всего. Он был важнее обычной школьной рутины, семьи, социализации. В этих условиях я процветала. Жизнь подчинялась режиму: рано встаешь, учишься допоздна. Что до занятий, где мы изучали всякую бессмыслицу вроде математики и английского, и истории… Господи, да кому это вообще нужно?

Я хотела лишь одного – танцевать.

И я танцевала. Танцевала, танцевала и танцевала. Травм у меня было не перечесть, но я танцевала через боль. Мучила собственное тело и разум, и дух, и, боже правый, обожала все это.

В четырнадцать я подружилась с кое-какими девочками-бунтарками из школы. С теми, кто курил сигареты и прихлебывал из крошечных серебряных фляжек, спрятанных под тонкими матрасами. Иногда я стреляла у них сигаретку или отпивала глоточек, но никогда не увлекалась подобным.

Слишком боялась, что меня поймают. Слишком боялась последствий.

Меня невыносимо страшила одна только мысль о возвращении домой. Этого не должно было произойти ни при каких обстоятельствах.

В школе не было той роскоши, того комфорта, к которым я привыкла дома, и это мне тоже нравилось. Такова была профессия танцора. И всем было плевать, что я Ланкастер. Моя фамилия, моя семья, мое богатство – все это не имело никакого значения.

В танцевальной школе все напоминало, что я ничего не стою. Я – никто. Очередное лицо в бесконечной веренице девушек, жаждавших одного и того же.

Стать примой. Той самой. Той, кого все обожают и боятся, кого все уважают.

В пятнадцать я перебралась в Лондонскую академию танца и стала упорно трудиться, хотя сначала нагрузка казалась невыносимой. Я работала на износ – больше, чем когда бы то ни было, и к концу учебного года стала одной из любимых учениц мадам Лесандр. Я расцветала от ее внимания и похвалы, жила ради этого, а мои конкурентки с неприязнью косились на меня. Они подружились со мной, и я это допустила. Держи друзей близко, а врагов еще ближе, так ведь? Отец дал мне этот совет давным-давно, когда я плакала, что кто-то из девочек на занятиях танцами – теперь уже не помню, кто, – отказался со мной дружить.