Читать книгу "«Анатомия государства» и другие эссе"

Как государство выходит за флажки

Как мудро заметил Бертран де Жувенель, за прошедшие столетия люди выработали концепции для сдерживания и ограничения государственного правления; в свою очередь, государство с помощью своих союзников интеллектуалов сумело преобразовать эти концепции, одну за другой, в интеллектуальные печати легитимности и добродетели для прикрепления к своим указам и действиям. Первоначально в Западной Европе концепция божественной власти предполагала, что короли могут править лишь в соответствии с божественным законом; короли вывернули эту концепцию наизнанку, превратив в печать божественного оправдания всех королевских действий. Концепция парламентской демократии начиналась как народный контроль над монархическим правлением; теперь же парламент стал неотъемлемой частью государства и каждый его акт полностью суверенен. Как заключает Жувенель: «Большинство авторов теорий суверенитета разработали какой-нибудь… ограничивающий механизм. Но среди этих теорий нет ни одной, которая бы в конце концов, рано или поздно отклонившись от своего первоначального замысла, не усилила бы Власть, дав ей мощную поддержку невидимого суверена, с которым та стремилась – и ей это удавалось – отождествляться»[20]20
  Jouvenel. On Power. P. 27ff. [Ср.: Жувенель. Власть. С. 55. Первое предложение в цитируемом автором английском переводе немного отличается от французского оригинала, с которого сделан русский перевод.]


[Закрыть].

То же самое относится и к более узкоспециализированным доктринам: «естественные права» индивида, закрепленные Джоном Локком и Биллем о правах, превратились в этатистское «право на труд»; утилитаризм перешел от аргументов в защиту свободы к аргументам против сопротивления покушениям государства на свободу и т. д.

Разумеется, самой амбициозной попыткой наложить ограничения на государство стал Билль о правах, а также другие ограничивающие части американской Конституции, в которых записанные ограничения на правительство стали основным законом, предназначенным для интерпретации судебной властью, предположительно независимой от других ветвей власти. Все американцы знают, как в течение последнего столетия конструкция ограничений в Конституции неумолимо расширялась. Но мало кто обладал проницательностью профессора Чарльза Блэка, сумевшего понять, что в процессе этих изменений государство во многом превратило сам судебный контроль из ограничительного средства в еще один инструмент придания идеологической легитимности действиям правительства. Ведь если судебное решение о «неконституционности» является мощным инструментом сдерживания правительственной власти, то явный или неявный вердикт о «конституционности» является мощным оружием для поощрения общественного принятия все более широких правительственных полномочий.

Профессор Блэк начинает свой анализ с указания на то, что для существования любого правительства требуется «легитимность», которая означает согласие большинства с правительством и его действиями[21]21
  Charles L. Black, Jr. The People and the Court. New York: Macmillan, 1960. P. 35ff.


[Закрыть]. В таком государстве, как США, где «в теорию, на которую опирается правительство, встроены существенные ограничения», обретение легитимности становится особой проблемой. Необходим способ, добавляет Блэк, с помощью которого правительство может убедить публику в том, что расширение его полномочий в действительности «конституционно». А это, по его мнению, и было основной исторической функцией судебного надзора. Давайте позволим проиллюстрировать это Блэку: «Наивысший риск [для правительства] – это недовольство и чувство возмущения, широко распространяющееся среди населения, и потеря морального авторитета правительством как таковым, как бы долго он ни поддерживался силой, инерцией или отсутствием привлекательной и немедленно доступной альтернативы. Практически все, кто живет при правительстве с ограниченными полномочиями, рано или поздно подвергаются какому-нибудь правительственному действию, которое, по его личному мнению, выходит за рамки полномочий правительства или прямо ему запрещено. Мужчину призывают в армию, хотя в Конституции ничего не написано насчет призыва.

‹…› Фермеру говорят, сколько пшеницы он может вырастить, а он считает – и выясняет, что некоторые уважаемые юристы считают так же, – что у правительства не больше прав указывать ему, сколько пшеницы он может вырастить, чем указывать его дочери, за кого она может выйти замуж. Человек попадает в федеральную тюрьму за то, что он говорит что хочет, и расхаживает по камере, декламируя: «Конгресс не должен издавать ни одного закона… ограничивающего свободу слова». ‹…› Бизнесмену говорят, какую цену он может – и должен – назначать за обезжиренные сливки».

Есть достаточно реальная опасность, что каждый из этих людей (а кто не относится к их числу?) сравнит концепцию ограничения правительства с реальностью (как он ее видит) вопиющего превышения фактических ограничений и придет к очевидному выводу о статусе своего правительства с точки зрения легитимности[22]22
  Ibid. P. 42–43.


[Закрыть].

Эта опасность предотвращается с помощью продвигаемой государством доктрины, согласно которой окончательное решение о конституционности должно приниматься одним органом и этот орган в конечном счете должен быть частью федерального правительства[23]23
  «Основная и самая нужная функция [Верховного] cуда – это легализация, а не лишение законной силы. Правительству с ограниченными полномочиями в самом начале и всегда необходимо какое-то средство убедить народ в том, что оно предприняло все возможные шаги для того, чтобы остаться в рамках своих полномочий. Это условие его легитимности, а легитимность, в долгосрочной перспективе, – условие его жизни. И [Верховный] суд на протяжении всей своей истории обеспечивал легитимацию правительства» (Ibid. P. 52).


[Закрыть]. Ведь хотя кажущаяся независимость федеральной судебной власти и сыграла ключевую роль в том, что ее действия стали для большинства людей фактически Священным Писанием, не менее верно и то, что судебная власть является неотъемлемой частью правительственного аппарата и назначается исполнительной и законодательной ветвями власти. Блэк признает, что это означает, что государство само себя назначило судьей в своем собственном деле, нарушив базовый юридический принцип, направленный на обеспечение справедливости решений. Он бесцеремонно отрицает возможность какой-либо альтернативы[24]24
  С точки зрения Блэка, это «решение» хоть и парадоксально, но жизнерадостно самоочевидно: «Предел власти Государства… должен наступить там, где его установит закон. А кто установит этот предел и кто будет принуждать к прекращению действия самую могущественную силу? Ну как же, само Государство, конечно, с помощью судей и законов. Кто контролирует умеренных? Кто обучает мудрых?» (Ibid. P. 32–33). А также: «Когда вопросы касаются правительственной власти суверенной страны, невозможно найти третейского судью, который находился бы вне правительства. Каждое национальное правительство, до тех пор пока оно является правительством, должно иметь право последнего слова по поводу собственной власти» (Ibid. P. 48–49).


[Закрыть].

Блэк добавляет: «Задача, таким образом, состоит в том, чтобы разработать такой способ выработки правительственных решений, который [как можно надеяться] уменьшит до терпимого минимума интенсивность возражений против того, что государство является судьей в своем собственном деле. Только сделав это, вы можете надеяться, что это возражение, хотя теоретически оно все еще остается обоснованным [курсив мой. – М. Р.], практически утратит свою силу настолько, чтобы легитимизирующая работа института, принимающего решения, получила признание»[25]25
  Ibid. P. 49.


[Закрыть]. В конечном счете Блэк находит достижение справедливости и легитимности с помощью постоянного исполнения государством роли судьи в своем собственном деле «чем-то вроде чуда»[26]26
  Приписывание правительству чудотворности напоминает оправдание правительства Джеймсом Бернхэмом с помощью мистицизма и иррациональности: «В древние времена, до того, как иллюзии науки затемнили традиционную мудрость, основателями городов считались боги или полубоги. ‹…› Ни источник, ни обоснование власти невозможно полностью изложить в рациональных терминах. ‹…› Почему я должен принимать наследственный, демократический или любой другой признак легитимности? Почему какой-то принцип должен оправдывать правление данного человека надо мной? ‹…› Я принимаю этот принцип, ну… потому, что так есть и так было» (James Burnham. Congress and the American Tradition. Chicago: Regnery, 1959. P. 3–8). Но что, если кто-то не принимает этот принцип? Как «будет» в этом случае?


[Закрыть].

Применяя свой тезис к знаменитому конфликту между Верховным судом и «Новым курсом», профессор Блэк в резких выражениях упрекает своих коллег, выступавших за «Новый курс», за их недальновидность в осуждении судебных препятствий: «Стандартная версия истории о „Новом курсе“ и Верховном суде, хоть и по-своему точная, неверно расставляет акценты. ‹…› Она концентрируется на трудностях; она почти забывает о том, к чему это привело. Конечным итогом этого дела было то [и именно это я хочу подчеркнуть], что после примерно двадцати четырех месяцев препирательств… Верховный суд, без единого изменения в законе о своем составе или, более того, в своем фактическом составе, поставил утвердительную печать легитимности на „Новый курс“ и на всю новую концепцию правления в Америке»[27]27
  Black. The People and the Court. P. 64.


[Закрыть].

Таким способом Верховному суду удалось утихомирить значительное число американцев, которые имели сильные конституционные возражения против «Нового курса»:

«Конечно, не все остались довольны. Красавчик Принц Чарли конституционно предписанного laissez faire по-прежнему волнует сердца нескольких фанатиков в горных районах холерической нереальности. Но больше нет никаких существенных или опасных общественных сомнений в том, что Конгресс имеет конституционные полномочия решать вопросы национальной экономики. ‹…›

Для придания легитимности „Новому курсу“ у нас не было других средств, кроме Верховного суда»[28]28
  Ibid. P. 65.


[Закрыть].

Как признает Блэк, одним из крупнейших политических теоретиков, распознавших – и в значительной мере заблаговременно – зияющую лазейку в конституционном ограничении правительства, заключающуюся в передаче высшей интерпретирующей власти Верховному суду, был Джон Кэлхун. Он не довольствовался «чудом», а провел глубокий анализ конституционных проблем. В своем «Исследовании о правлении» Кэлхун продемонстрировал присущую государству тенденцию прорываться сквозь ограничения такой конституции: «Писаная Конституция, безусловно, обладает множеством значительных преимуществ, но будет огромной ошибкой полагать, что лишь одного включения положений, предписывающих ограничивать и сдерживать власть правительства, без наделения тех, для защиты кого эти положения предназначены, средствами принуждения к их соблюдению [курсив мой. – М. Р.], будет достаточно для предотвращения злоупотребления полномочиями со стороны сильной и доминирующей партии. Будучи партией, контролирующей правительство, они по своей человеческой природе, делающей правительство необходимым для защиты общества, будут выступать за полномочия, предоставленные конституцией, и противостоять ограничениям, призванных их сдерживать. ‹…› Меньшая или более слабая партия, напротив, пойдет в противоположном направлении и будет рассматривать их [ограничения] как необходимые для ее защиты против доминирующей партии. ‹…› Но если нет средств, которыми они могли бы принудить главенствующую партию соблюдать эти ограничения, единственным утешением для них будет строгое толкование Конституции. ‹…› На что главенствующая партия ответит более вольным толкованием.

‹…› Толкование против толкования – одно для сужения, а другое для расширения власти правительства до максимальных пределов. Но каковы шансы строгого толкования слабой партии против вольного толкования сильной партии, если у сильной партии есть вся сила правительства для претворения своего толкования в жизнь, а у слабой партии нет средств, чтобы добиться принятия своего толкования? Результат такого неравного соперничества не вызывает сомнений. Партия, выступающая в пользу ограничений, будет подавлена. ‹…› Итогом соперничества станет низложение Конституции. ‹…› Ограничения в конце концов будут отменены, а правительство получит неограниченные полномочия»[29]29
  John C. Calhoun. A Disquisition on Government. New York: Liberal Arts Press, 1953. P. 25–27. Также ср.: Murray N. Rothbard. Conservatism and Freedom: A Libertarian Comment // Modern Age. 1961. Spring. P. 219 [см. наст. изд., с. 59–68].


[Закрыть].

Одним из немногих политологов, кто оценил результаты анализа Конституции Кэлхуном, был профессор Аллен Смит. Он заметил, что в Конституции были предусмотрены системы сдержек и противовесов для ограничения всех ветвей власти, но затем был создан Верховный суд, обладающий монополией на полномочия по окончательному толкованию Конституции. Если федеральное правительство было создано для того, чтобы сдерживать посягательства отдельных штатов на свободу личности, то кто должен сдерживать федеральную власть? Смит утверждал, что в идее сдержек и противовесов Конституции заложено сопутствующее воззрение, согласно которому ни одна ветвь власти не может быть наделена правом окончательного толкования: «Народ предполагал, что новому правительству не будет разрешено определять границы собственных полномочий, поскольку в этом случае главенствовать будет именно оно, а не Конституция»[30]30
  J. Allen Smith. The Growth and Decadence of Constitutional Government. New York: Henry Holt, 1930. P. 88. Смит добавляет: «Очевидно, что если положение Конституции призвано ограничить полномочия какого-либо государственного органа, то оно может быть фактически сведено на нет, если его толкование и проведение в жизнь оставлено на усмотрение тех властей, которые оно призвано сдерживать. Очевидно, что здравый смысл требовал, чтобы ни один орган правительства не мог определять свои собственные полномочия. Определенно, здравый смысл и „чудеса“ диктуют совершенно разные взгляды на правительство» (с. 87).


[Закрыть].

Решением, предложенным Кэлхуном (и поддержанное в нашем столетии такими авторами, как Смит), конечно, была знаменитая доктрина «согласованного большинства» («concurrent majority»). Если какое-либо существенное меньшинство в стране, к примеру правительство штата, считает, что федеральное правительство превышает свои полномочия и покушается на права этого меньшинства, то данное меньшинство имеет право наложить вето на применение этой власти, квалифицировав его как неконституционное. Применительно к правительствам штатов эта теория вводила право «аннулирования» федерального закона или постановления, находящегося в юрисдикции штата.

Теоретически вытекающая из этого конституционная система должна была бы гарантировать, что федеральное правительство будет препятствовать любому вторжению штатов в права личности, а штаты – чрезмерной федеральной власти над личностью. И тем не менее, хотя такие ограничения, без сомнений, были бы эффективней, чем существующие сейчас, с решением Кэлхуна связано много сложностей и проблем. Если и в самом деле группа более низкого уровня должна по праву иметь возможность наложить вето в касающихся ее вопросах, то зачем останавливаться на уровне штатов? Почему бы не ввести право вето в округах, городах, городских районах? Далее, групповые интересы могут быть не только местными, но и профессиональными, социальными и т. д. Как насчет пекарей, таксистов и представителей других профессий? Разве не следует предоставить им право вето в вопросах, касающихся их жизни? Это приводит нас к важному выводу, что в теории аннулирования сдержки ограничены только подразделениями самого правительства. Давайте не будем забывать, что федеральное правительство и правительства штатов вместе со всеми сопутствующими ветвями власти – это все еще государство, движимое собственными государственными интересами, а не интересами отдельных граждан. Что помешает применить систему Кэлхуна наоборот, когда правительства штатов осуществляли бы тиранию над своими гражданами и накладывали вето на федеральное правительство только тогда, когда оно пытается вмешаться, чтобы остановить тиранию штатов? Или как насчет попустительства правительств штатов федеральной тирании? Что помешает федеральному правительству и правительствам штатов заключить взаимовыгодные союзы для совместной эксплуатации граждан? И даже если частные профессиональные группы получат некое «функциональное» представительство в правительстве, что помешает им использовать государство для получения субсидий и других особых привилегий для себя или для навязывания принудительных картелей своим членам?

Короче говоря, Кэлхун не развил свою новаторскую теорию достаточно далеко: он не продумал ее вплоть до самого индивида. Если в конечном счете именно индивид является тем, чьи права должны быть защищены, то последовательная теория согласия дала бы право вето каждому индивиду; то есть некую форму «принципа единогласия». Когда Кэлхун писал, что «невозможно привести в действие или сохранить его [правительство] без одновременного согласия всех», он, возможно неосознанно, подразумевал именно такой вывод»[31]31
  Calhoun. A Disquisition on Government. P. 20–21.


[Закрыть]. Но такие рассуждения уводят нас далеко от нашей темы, поскольку на этом пути лежат политические системы, которые вряд ли вообще можно назвать «государствами»[32]32
  В последние годы принцип единогласия пережил возрождение в очень сильно ослабленном виде, особенно в сочинениях профессора Джеймса Бьюкенена. Однако введение принципа единогласия в нынешнюю ситуацию и применение его только к изменениям статус-кво, а не к существующим законам может привести лишь к очередному превращению ограничивающей концепции, к тому, что концепция ограничения вновь превратится в утверждающую печать государства. Если принцип единогласия применять лишь к изменениям в законах и указах, то все определяется природой исходной «точки отсчета». См.: James Buchanan and Gordon Tullock. The Calculus of Consent. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1962. Passim [Бьюкенен Дж., Таллок Г. Расчет согласия // Бьюкенен Дж. Сочинения. М.: Таурус Альфа. 1997. Т.1. В разных частях книги].


[Закрыть]. Просто для примера: как право аннулирования для правительства штата логичным образом предполагает право отделения [сецессии], так и право аннулирования у индивида предполагало бы право любого индивида «отделиться» от государства, в котором он живет[33]33
  Herbert Spencer. The Right to Ignore the State // Herbert Spencer. Social Statics. New York: D. Appleton, 1890. P. 229–239 [Спенсер Г. Социальная статика. М.; Челябинск: Социум, 2014. Гл. XIX: «Право игнорировать государство». С. 213–224].


[Закрыть].

Таким образом, государство неизменно демонстрирует поразительный талант к расширению своих полномочий за пределы любых ограничений, какие могут быть на него наложены. Поскольку государство неизбежно живет за счет принудительной конфискации частного капитала и поскольку его экспансия неизбежно влечет за собой все более серьезные посягательства на частных лиц и частное предпринимательство, мы должны утверждать, что государство является глубоко и по своей сути антикапиталистическим. В некотором смысле наша позиция обратна марксистской сентенции о том, что государство – это «исполнительный комитет» класса, правящего в данный момент, – предположительно капиталистов. Напротив, государство – организация политических средств – составляет и является источником этого «правящего класса» (скорее, правящей касты), находясь в постоянной оппозиции подлинно частному капиталу. Таким образом, мы можем повторить вслед за Жувенелем:

«Надо совсем уж ничего не знать, кроме своего времени, не иметь никакого понятия о тысячелетнем поведении Власти, чтобы видеть в подобных действиях (национализация, подоходный налог и проч. – М. Р.) только плод определенных доктрин. Это нормальные проявления Власти, по сути своей ничем не отличающиеся от конфискации монастырских имуществ Генрихом VIII.

У всех этих действий одна и та же первопричина: жажда владычества и острая потребность в средствах; у всех одни и те же характерные черты, в том числе быстрое возвышение наживающихся на изъятой собственности.

Социалистическая или нет, Власть с необходимостью должна бороться против капиталистической власти и отнимать накопленное капиталистами; тут она следует собственному закону»[34]34
  Jouvenel. On Power. P. 171 [Жувенель. Власть. С. 234].


[Закрыть].

Чего государство боится

Конечно, больше всего государство боится любой фундаментальной угрозы его власти или существованию. Смерть государства может наступить по двум главным причинам: (а) в результате захвата другим государством; (б) в результате революционного переворота, осуществленного своими гражданами, – короче говоря, в результате войны или революции. Именно война и революция, эти две базовые угрозы, неизменно пробуждают в правителях государства максимум их усилий и максимум пропаганды среди граждан. Как уже говорилось, задействуются все средства для мобилизации людей на защиту государства в твердом убеждении, что они защищают сами себя. Ошибочность этой идеи проявляется явно в обращении с теми призывниками, которые отказываются «защищать» себя и поэтому силой принуждаются к присоединению к военной банде государства: не стоит даже упоминать, что полностью запрещена «защита» против таких действий со стороны «их собственного» государства.

Во время войны власть государства усиливается до предела; под лозунгами «защиты» и «чрезвычайного положения» может быть установлена такая тирания над обществом, какая в мирное время вызвала бы открытое сопротивление. Таким образом, война предоставляет государству множество выгод; и действительно, современные войны оставили враждовавшим народам нерушимое наследие в виде увеличения государственной нагрузки на общество. Более того, война предоставляет государству заманчивые возможности захвата территорий, на которых можно установить монополию на применение силы. Рэндолф Борн определенно был прав, когда писал, что «война – это здоровье государства», однако для конкретного отдельного взятого государства война может стать как здоровьем, так и тяжелым увечьем[35]35
  Мы уже увидели, что для государства важна поддержка со стороны интеллектуалов, в том числе поддержка против двух острых угроз. По поводу роли американских интеллектуалов во вступлении Америки в Первую мировую войну см.: Randolph Bourne. The War and the Intellectuals // Randolph Bourne. The History of a Literary Radical and Other Papers. New York: S.A. Russell, 1956. P. 205–222. Как утверждает Борн, обычным приемом интеллектуалов в завоевании поддержки действий государства является направление любой дискуссии в рамки основной государственной политики и недопущение любой фундаментальной или тотальной критики этих основных рамок.


[Закрыть].

Гипотезу о том, что государство больше заинтересовано в защите себя, чем своих граждан, можно проверить, задав следующий вопрос: какие виды преступлений государство преследует и наказывает более сурово – те, которые направлены против граждан, или те, которые направлены против него самого? Самыми опасными преступлениями в лексиконе любого государства практически всегда являются не посягательства на права личности или частной собственности, а опасности его собственному благополучию, например государственная измена, дезертирство солдата к врагу, неявка по призывной повестке, захват власти или тайная организация, созданная с его целью, убийство правителей, а также экономические преступления против государства, такие как фальшивомонетчество или уклонение от уплаты подоходного налога. Или сравните степень рвения, с которым будут преследовать человека, напавшего на полицейского, с тем вниманием, какое государство уделяет нападению на обычного гражданина. И тем не менее парадоксальным образом открыто объявленный государством приоритет собственной защиты перед защитой граждан мало кем воспринимается как несоответствие с его предполагаемым смыслом существования[36]36
  Как говорит Менкен в своей неподражаемой манере: «Эта банда („эксплуататоры, составляющие правительство“) практически не подвержена наказанию. Ее самые жестокие поборы, даже если они совершаются ради частной выгоды, по нашим законам не влекут за собой никаких определенных наказаний. С первых дней существования Республики менее нескольких десятков ее членов были подвергнуты импичменту и лишь несколько никому неизвестных мелких сошек попали в тюрьму. Число людей, сидящих в Атланте и Ливенворте за бунт против поборов правительства, всегда в десять раз больше, чем число правительственных чиновников, осужденных за угнетение налогоплательщиков в своих корыстных интересах» (Mencken. A Mencken Chrestomathy. P. 147–148). Яркое и занимательное описание отсутствие защиты индивида от покушений на его свободу со стороны его «защитников» см. в: H. L. Mencken. The Nature of Liberty // H. L. Mencken. Prejudices: A Selection. New York: Vintage Books, 1958. P. 138–143.


[Закрыть].

Как государства относятся друг к другу

Поскольку поверхность суши поделена между различными государствами, межгосударственные отношения должны занимать немалое количество времени и энергии государства. Естественное стремление любого государства состоит в увеличении своего могущества; внешне такое расширение происходит путем завоевания какой-либо территории. За исключением тех случаев, когда эта территория необитаема или живущие на ней люди еще не организованы в государство, такое расширение предполагает неизбежный конфликт между правящими группами двух государств. На каждой отдельно взятой территории в конкретный период времени только одна группа правителей может иметь монополию на насилие, а стало быть, полная власть над территорией для государства Х может быть получена лишь путем изгнания государства Y. Государства всегда будут тяготеть к войне, хоть это и рискованная затея, прерывающаяся периодами мира и сменой государственных альянсов и коалиций.

Мы уже видели, что «внутренние», или «внутригосударственные», попытки ограничить государство на протяжении XVII–XIX столетий в конечном счете нашли свое наиболее яркое выражение в конституционализме. Их «внешним», или «внешнеполитическим», аналогом стало развитие «международного права», в особенности «законов войны» и «прав нейтральных стран»[37]37
  Это следует отличать от современного международного права, делающего акцент на максимизации масштабов войны с помощью таких концепций, как «коллективная безопасность».


[Закрыть]. Некоторые положения международного права первоначально были исключительно частными и выросли из потребности торговцев и купцов во всем мире в защите их собственности и разрешении споров между ними. Примеры: морское право, торговое право. Но даже правила для государств появились добровольно и не были навязаны неким международным сверхгосударством. Целью «законов войны» было ограничение межгосударственного разрушения лишь самими органами государства, таким образом защищая невинное «гражданское» население от массовой резни и военного истребления. Цель выработки прав нейтральных стран состояла в том, чтобы защитить частную гражданскую международную торговлю, даже с «вражескими» странами, от захвата одной из воюющих сторон. Таким образом, главной целью было ограничение масштабов любой войны и, в частности, ограничение их разрушительного воздействия на частных граждан нейтральных и даже воюющих стран.

Правовед Фредерик Вил очаровательно описывает такой «цивилизованный способ ведения войны», который в течение короткого времени процветал в Италии XV века: «Зажиточные горожане и купцы средневековой Италии были слишком заняты зарабатыванием денег и получением удовольствий от жизни, чтобы самим нести тяготы и опасности участия в войнах. Поэтому у них стала популярна практика найма солдат удачи, чтобы те воевали за них; причем, будучи людьми бережливыми и деловыми, они увольняли наемников сразу, как только могли обойтись без их услуг. Таким образом, войны велись армиями, нанимаемыми для каждой военной кампании. ‹…› Впервые военное дело стало разумной и сравнительно безвредной профессией. Генералы того времени вели боевые маневры друг против друга, зачастую с непревзойденным мастерством, но когда один из них получал преимущество, его противник обычно либо отступал, либо капитулировал. Всеми признавалось правило, что город можно разграбить, только если он оказывает сопротивление: неприкосновенность всегда можно было купить, заплатив выкуп. ‹…› Вполне естественно, что ни один город никогда не оказывал сопротивления; поскольку было очевидно, что правительство слишком слабо для защиты своих граждан, оно не могло рассчитывать на их лояльность. Гражданскому населению нечего было бояться опасностей войны, которые были уделом только профессиональных солдат»[38]38
  F. J. P. Veale. Advance to Barbarism. Appleton, Wis.: C. C. Nelson, 1953. P. 63. Подобным образом профессор Нэф пишет о войне Дона Карлоса, которую вели в Италии Франция, Испания и Сардиния против Австрии в XVIII столетии: «При осаде Милана союзниками и несколько недель спустя в Парме… армии противников встретились в ожесточенной битве за пределами города. Ни в одном из этих мест симпатии жителей не склонялись в значительной мере в чью-либо сторону. Люди лишь боялись, что войска любой из армий могут пройти через ворота и начать грабить. Страх оказался беспочвенным. В Парме граждане сбежались к городским стенам, чтобы наблюдать за сражением на открытой местности за городом» (John U. Nef. War and Human Progress. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1950. P. 158). Также см.: Hoff man Nickerson. Can We Limit War? New York: Frederick A. Stoke, 1934.


[Закрыть].

Практически полное отделение частных гражданских лиц от государственных войн в Европе XVIII столетия подчеркивает Джон Нэф: «Даже почтовая связь в военное время недолго оставалась под запретом.

Письма ходили без цензуры, со свободой, поражающей воображение человека ХХ века. ‹…› Подданные двух воюющих стран при встрече разговаривали друг с другом, а когда не могли встретиться, писали друг другу письма, но не как враги, а как друзья. Вряд ли существовало современное представление о том, что… подданные любой враждебной страны несут частичную ответственность за воинственные действия их правителей. А у воюющих правителей не было твердых намерений прекратить связи с подданными противника. Старая инквизиторская практика шпионажа в связи с религиозными культами и верованиями уходила в прошлое, а о сопоставимой инквизиции в связи с политическими или экономическими связями даже не помышляли. Изначально паспорта были изобретены для безопасного перемещения во время войны. В течение большей части XVIII столетия редко бывало, чтобы европеец отказался от поездки в иностранную страну только потому, что она воюет с его собственной страной»[39]39
  Nef. War and Human Progress. P. 162.


[Закрыть].

С ростом признания торговли как полезной для обеих сторон военное дело XVIII века также уравновешивалось значительными объемами «торговли с врагом»[40]40
  Ibid. P. 161. Об отстаивании торговли с врагом лидерами Американской революции см. в: Joseph Dorfman. The Economic Mind in American Civilization. New York: Viking Press, 1946. Vol. 1. P. 210–211.


[Закрыть].

Здесь не требуется тщательно разъяснять, насколько далеко государства вышли за рамки правил цивилизованного военного дела в этом столетии.

В современную эпоху тотальной войны в сочетании с технологией тотального уничтожения сама идея ограничения войны кругом государственных служащих выглядит даже более причудливой и устаревшей, чем первоначальная Конституция Соединенных Штатов.

Когда государства не находятся в состоянии войны, для сведения трений к минимуму зачастую требуется наличие соглашений. Одной из доктрин, завоевавших на удивление широкое признание, является провозглашаемая «святость международных договоров». Эту концепцию рассматривают как аналог «святости договора». Но международный договор не имеет ничего общего с настоящими договорами. По договору передаются в точном смысле права на частную собственность. Поскольку же правительство не «владеет» своей территорией ни в каком собственном смысле, никакие заключенные им соглашения не даруют прав на собственность. Если, например, господин Джоунз продает или передает свою землю господину Смиту, то наследник Джоунза не может законным образом явиться к наследнику Смита и заявить свои права на эту землю. Права собственности уже были переданы. Договор, заключенный старым Джоунзом, автоматически связывает и молодого Джоунза, потому что старый Джоунз уже передал собственность; таким образом, у молодого Джоунза нет права предъявлять претензии на собственность. Молодой Джоунз может претендовать лишь на то, что он унаследовал от старого Джоунза, а старый Джоунз может завещать лишь ту собственность, которой он еще владеет. Но если в какой-то день правительство, скажем, Руритании будет принуждено силой или даже соблазнено подкупом со стороны правительства Валдавии отдать часть своей территории, то абсурдно заявлять, что правительства и жители этих двух стран теперь навеки лишены права требовать воссоединения Руритании в соответствии с принципами святости международного договора.

Ни люди, ни земля Северо-Западной Руритании не принадлежат ни одному из правительств. Как следствие, путем международного договора одно правительство не может связать мертвой рукой из прошлого более позднее правительство. Революционное правительство, свергнувшее короля Руритании, также вряд ли может быть привлечено к ответственности за действия или долги того короля, поскольку такое правительство не является, подобно ребенку, истинным «наследником» собственности своего предшественника.