Читать книгу "Полуфея-полуведьма с котом во дворце императора драконов"

Глава 2

Мы с Фенькой прибыли в этот мир с Земли. Ну и Барсика оттуда притащили – вернее, он сам прыгнул в портал в последний момент, когда я уже закрывала проход, и до сих пор я помню этот его вопль: «А без меня, значит, решили свалить?», который разнёсся по всему подвалу и перепугал соседских голубей, а потом он зацепился когтями за подол моей мантии, порвав три метра дорогой ткани – ткани, которую я, между прочим, выиграла в лотерею на выпускном и которая стоила как полгода моей стипендии. Вот теперь и жили втроём здесь, пугали народ говорящим котом и домовушкой, которая умудрялась подслушивать даже стены. Местные, надо сказать, к говорящим котам относились философски: ну фея, ну кот, ну болтает – бывает. В империи Иртанар вообще ко всякой нечисти привыкли, тут и водяные в фонтанах сидят, и лешие в парках императорскую публику щекочут, так что рыжий нахал с человеческим голосом не вызывал большего удивления, чем, скажем, говорящая шляпа на базаре или танцующий кактус в оранжерее.

Я, Василиса Андреевна Гортанская, и правда была полуфеей-полуведьмой. Ну как «полу»… Моя мать – фея, отец – полубог, причём он никогда не уточнял, какой именно половиной он бог – верхней или нижней, но по его способности просыпаться ровно к обеду и никогда не пачкать рубашки я подозревала, что это была божественная верхняя часть. А вот бабушки… Одна – ведьма, с дедом – настоящим богом. Другая – фея, с дедом-драконом – старым, мудрым, с чешуёй цвета ржавчины и привычкой храпеть так, что в доме дрожали люстры. Генеалогическое древо у нашей семьи, если его рисовать, больше походило на карту звёздного неба после сильного землетрясения: линии пересекались, ветки уходили в никуда, а в углах обязательно сидели подозрительные пятна от кофе, которые никто не решался стереть, потому что «это, наверное, тоже какой-то предок». А так как сила у фей и ведьм передаётся только девочкам – мальчикам достаётся либо склонность к точным наукам, либо внезапная лысина к тридцати годам, – то я была этакой наполовину ведьмой, наполовину феей, и вдобавок с защитой от богов и драконов. Вот такой гремучий коктейль получился.

Мои братья, старшие, тоже любимые роднёй, крутили пальцами у висков каждый раз, когда заходил разговор о моей магии. Виктор, например, делал это особенно выразительно – указательный палец правой руки описывал быстрые круги у виска, а левая бровь при этом ползла вверх, как гусеница в поисках приключений, и при этом он ещё и прищёлкивал языком, изображая звук лопающегося мыльного пузыря. Двое других – Сергей и Андрей – просто молча закатывали глаза, и этого было достаточно, чтобы я чувствовала себя героиней дешёвого анекдота; при этом Сергей, старший после Виктора, всегда закатывал глаза с лёгким скрипом – у него с детства была такая привычка, из-за которой мама водила его к окулисту дважды в год, а Андрей просто делал это молча и так выразительно, что я слышала этот жест даже спиной.

– Да какая там магия у Васьки-то, – ворчал Виктор, старший брат, инженер-строитель в крупной фирме, которая строит мосты и высотки, и он любил это дело – ворчать, особенно по утрам, с чашкой кофе – черного, без сахара, сваренного по особому рецепту, который он хранил в тайне от всех, даже от мамы, – стоя у окна в клетчатой домашней рубашке, которую мама ему подарила на прошлое Рождество и которая была ему мала в плечах, отчего он постоянно дёргал воротник, оголяя шею с родимым пятном в форме кленового листа. – У неё не магия, а взрывоопасная смесь. Не подходи – шибанёт так, что мало не покажется. Помнишь, как она в прошлом году попыталась заварить чай с мятой, а в итоге взорвала чайник, и мы три дня искали крышку на чердаке?

Отец, который в этот момент обычно сидел в своём любимом кресле – потёртом, кожаном, цвета тёмного шоколада, с продавленным правой рукой подлокотником, потому что он всегда опирался на него, читая газеты или делая вид, что слушает маму, – весело хмыкал и с сыном не спорил. Думал так же, угу. Иногда он даже подливал масла в огонь, хитро прищуриваясь и постукивая пальцами по подлокотнику: мол, Вася, ты бы предупреждала, когда зелья варишь, а то соседи уже привыкли, что наш дом периодически подпрыгивает, и в последний раз дворник Иван Петрович написал жалобу в управляющую компанию, что у него с полки упала банка с вареньем и он подозревает землетрясение. А вот мама всегда вставала на мою сторону – она вставала так решительно, что у неё за спиной начинали мерцать крылья, невидимые для посторонних, но видимые для нас, и эти крылья были цвета утреннего неба, с сияющими прожилками, как у стрекозы.

– Васенька – сильная магичка, – утверждала она, поправляя свои длинные светлые волосы, в которых то и дело запутывались маленькие искорки – побочный эффект фейского происхождения, особенно заметный, когда она волновалась или когда кто-то при ней говорил, что я не умею колдовать. – Только нервная. И вам, мальчики, злить её не надо, потому что она может и в лягушку превратить, я вам серьёзно говорю, и тогда кто будет выносить мусор по вечерам?

«Мальчики» – отец и трое братьев, все как на подбор выше меня на голову и шире в плечах, – переглядывались между собой и заранее решали, куда меня отправить, в какое дальнее село, если я вдруг разозлюсь. У них даже был свой список, написанный от руки на листке в клетку и спрятанный в ящике стола отца под запасными носками: сначала – деревня Глухово, триста километров от ближайшей железной дороги, где даже почту приносят раз в месяц, и там живёт одна бабка с козой и без магии, потому что от моей силы у неё перестанут нестись куры; потом – посёлок Медвежье, где одна лавка, два пенсионера и вечная мерзлота, а за ней – белые медведи, которые, правда, по слухам, сами боятся магии, но братья на это не рассчитывали; а в самом крайнем случае – метеостанция на Северном полюсе, где нет ни души, кроме одинокого метеоролога дяди Гриши, который уже двадцать лет не разговаривает с людьми и будет только рад, если я приеду к нему с котом и домовушкой. Я этот список однажды нашла в столе у отца, когда искала ножницы, и с тех пор носила с собой маленький пузырёк с успокоительным зельем – на всякий случай, чтобы не оправдывать их ожиданий.

В общем, родня у меня была добрая, понимающая, угу. Такая добрая, что порой мне хотелось выть не хуже оборотней в день полнолуния. Выть и колдовать. Желательно одновременно.

Училась я в академии Междумирья. Здание там было внушительное – этакий замок из серого камня, с башнями, шпилями и обязательным рвом, в котором, по слухам, водилась русалка с вредным характером по имени Кларисса, которая топила учебные лодки первокурсников, если они забывали бросать ей монетку. Внутри пахло старыми книгами, сушёной мятой и чуточку паникой студентов перед экзаменами – этот запах, смешанный с воском от свечей и озоном от случайных магических разрядов, въедался в мантию так прочно, что даже через год после выпуска я иногда ловила его в своей одежде и вздрагивала. Там мне показали, как держать себя в руках, как обуздывать силу фей и ведьм – и заодно объяснили, почему нельзя колдовать после полуночи на пустой желудок (это был отдельный курс, на котором мы три недели разбирали несчастные случаи). Ну и как варить разные зелья – тоже. Особенно запомнился курс «Экстренная магия для нервных»: полсеместра мы учились не взрывать аудиторию, когда кто-то из соседок по парте начинал ныть о неразделённой любви, причём особенно трудным был эпизод, когда одна эльфийка из параллельного потока принесла на занятие тридцать пять сонетов и декламировала их подряд, а мы оттачивали навык «тихого заклинания оглушения», чтобы не обидеть авторшу.

Вышла я оттуда дипломированным специалистом. С красным дипломом – на обложке которого, кстати, был тиснёный золотой герб академии, который я потом два года никуда не могла пристроить, потому что он светился в темноте, – с четырьмя благодарственными грамотами и с небольшим нервным тиком левого глаза, который проходил ровно через два месяца после выпуска, когда я наконец перестала вздрагивать от звука открывающейся двери. Пожила немного дома, раздумывая, куда податься – сидела на кухне в своей любимой растянутой футболке с надписью «Я пережила академию, а ты?», пила чай с бергамотом из кружки с отбитой ручкой (отбила ещё на втором курсе, когда запускала учебный файербол и промахнулась), листала вакансии в междумирьевой газете «Маг и Карьера»: то маг-консультант в службу доверия, но там требовали стаж работы от пяти лет и умение не смеяться в лицо клиентам; то фея на полставки в агентство праздников, но по отзывам туда брали только тех, кто умеет делать радугу из пальцев, а моя радуга всегда получалась с фиолетовым оттенком, будто я случайно подмешала скуку; то ведьма-озеленитель в городском парке, где нужно было разговаривать с растениями и не ругаться на них, если они не цветут – и вот это было самым сложным пунктом. И пока я думала, за меня всё решили родичи – в лучших традициях нашей семейной «заботы», которая обычно заканчивалась тем, что я оказывалась в ситуации, о которой не просила.

– Ты, Вася, должна пройти практику в магмире, – непреклонно заявила бабушка-ведьма Серафима. Она стояла у плиты – в чёрном платке с красными розами (розы были нарисованы фломастером, но бабуля считала, что так стильно, и отмахивалась от всех, кто пытался ей объяснить, что фломастер на ткани – это не вышивка), в растоптанных тапках – одни были красные, другие зелёные, потому что она вечно теряла пары и принципиально отказывалась их искать, – и с деревянной ложкой в руке, которой она для убедительности стучала по столу так, что солонка подпрыгивала, а на стене шевелилась картина с пейзажем осеннего леса, который, по слухам, тоже был слегка магическим и обижался на громкие звуки. – И не морщись. Без этого твой диплом не будет котироваться ни в одном приличном мире. В магмире говорят, если у специалиста нет отметки о полевой практике, то его даже в помощники к деревенскому знахарю не возьмут – начнут задавать вопросы, кто тебя учил и почему у тебя руки не из того места растут.

– Ба, ну какая практика, – протянула я недовольно, отодвигая чашку так, чтобы она оказалась подальше от зоны поражения ложкой, потому что прошлый раз Серафима разбила мою любимую кружку, когда доказывала что-то отцу, и с тех пор я пила только из той, что с отбитой ручкой, – она была не жалко. – Я, вообще-то, планировала устроиться на работу на Земле. У меня там, между прочим, есть знакомые, которые обещали пристроить меня в центр консультации при городской мэрии.

– Вот и устроишься, – кивнула бабушка-фея Аделина, сидевшая напротив с неизменным вязанием в руках – она вязала уже тридцатый год подряд один и тот же шарф, который вечно распускала, потому что «цвет не тот», и сейчас спицы мелькали с такой скоростью, что было страшно за воздух вокруг, а на её коленях уже собралась целая гора серой шерсти, похожая на облако, которое случайно упало с неба. – Но после практики. Возьмёшь мою Феньку. Она всё равно без дела сейчас скучает – сидит в своей комнате, смотрит на потолок и вздыхает, потому что ей не с кем сплетничать, а соседские домовые переехали в другой мир. И поживёте там несколько месяцев. А как получишь бумажку о прохождении практики, вернёшься сюда. И работай, где тебе захочется, хоть на Луну улетай, хоть к гномам в шахты.

Бабушка Аделина говорила это таким тоном, будто решала, вынести мусор или полить цветы – спокойно, буднично, с лёгкой улыбкой, от которой у меня начинали дёргаться уголки губ, потому что я знала эту улыбку: она означала, что возражения не принимаются и даже не рассматриваются, как жалобы на призраков в подвале – ты их просто не слышишь, и всё. А на деле – отправляла меня в другой мир. На несколько месяцев. С домовушкой, которая, между прочим, умела храпеть так, что стены дрожали, и при этом храп её был такой заливистый и многоэтажный, что даже императорский огненный саламандр в соседнем дворце, говорят, просыпался и начинал нервно дышать, думая, что это извержение вулкана.

В общем, без меня меня женили. Даже не женили – сосватали. В приказном порядке.

Пришлось брать с собой бабушкину домовушку Феньку (которая уже сидела в прихожей с узелком, полным сушёных сухарей – там были и ржаные, и пшеничные, и даже с маком, который она специально припрятала от Барсика, потому что кот, по её словам, «не умеет ценить хорошую выпечку», – и нетерпеливо постукивала ногой, отбивая ритм какой-то заунывной мелодии, которую она насвистывала сквозь зубы) и шагать в портал. На прощание я обернулась: мама махала мне кружевным платочком – тем самым, с вышитыми васильками, который она обычно приберегала для особо торжественных случаев, и на глазах у неё блестели слёзы, хотя она делала вид, что просто соринка попала; отец с братьями изображали скорбь на грани фальши – они стояли плечом к плечу, скрестив руки на груди, и их лица выражали такую патетическую печаль, что можно было подумать, будто я отправляюсь на войну, а не на практику в соседний мир, причём Виктор даже вздыхал для убедительности и прижимал ладонь к сердцу; а бабушки синхронно кивнули, мол, иди, не позорь род, и их кивки были такими слаженными, словно они репетировали это неделю. Барсик, как уже было сказано, прыгнул следом, потому что кот всегда знает, где сосиски вкуснее, – в последнюю секунду я увидела, как он оттолкнулся от порога всеми четырьмя лапами, оставив на деревянном полу четыре глубоких царапины, и влетел в портал с диким воплем, зацепившись когтями за мой рукав и порвав его окончательно, до самой манжеты.

Портал, кстати, был отвратительного болотного цвета – такого мутно-зелёного, с жёлтыми разводами, будто кто-то вылил в ведро всю подозрительную жидкость из лаборатории, – и пахло от него озоном и кошачьей мятой, причём мятой свежей, только что сорванной с грядки, что вызывало у меня ассоциации с бабушкиным огородом и с Барсиком, который однажды завалился в дом с этой самой мятой на усах и был невменяем два часа. Прямо как дома. В этом запахе было что-то родное и одновременно тревожное – будто мир Дартис, куда я отправлялась, уже готовил мне какой-то подвох, замешанный на зелени и электричестве.

Мир Дартис (в переводе на мой родной язык называвшийся «подарком богов» – ирония, да и только, потому что подарки от богов обычно оказывались либо проклятыми, либо требующими сложного ухода, как те драконьи яйца, которые бабушка Серафима однажды принесла с базара и которые так и не вылупились за сорок лет), подобранный мне семьей для практики, был, что называется, магически развитым. Здесь магия лилась из самого воздуха. Буквально: если знать, где встать и как дышать – нужно было стоять на левой ноге, правую слегка согнуть, выдохнуть через нос и вдохнуть через рот, как нас учили на курсе «Элементарная атмосферная магия» в академии, – можно было набрать полные лёгкие искрящейся субстанции, которая на вкус напоминала лимонад с мятой, и тогда настроение улучшалось само собой, даже без утреннего кофе, который я, кстати, не пила уже третий день, потому что в моём чемодане закончились запасы, а местный ячменный суррогат походил на жидкий песок. Правда, почувствовать её могли не все.

Считалось, что в Дартисе самые сильные маги – те, кто имел в родне аристократов, желательно до седьмого колена, с фамильными склепами и семейными хрониками, которые никто не читал, но все гордо упоминали за ужином. Ну, на худой конец – купцов третьего поколения, с хорошей родословной и без пятен на репутации, а пятном считалось даже случайное банкротство прадеда или брак с горничной, о которой забыли упомянуть в документах. Простым работягам и обычным крестьянам магия была якобы неподвластна, и они ходили с опущенными головами, когда мимо проходили аристократы, хотя иногда в их взглядах мелькала такая хитринка, что я подозревала неладное. Якобы, да. Я лично знала пару работяг, скрывавших свою силу под видом «случайного везения» – один, например, никогда не ошибался в лотерее и выигрывал каждый месяц ровно столько, чтобы купить новый сарай, но никогда ни больше, ни меньше, а второй мог починить любой механизм, просто дунув на него – и дул он с таким сосредоточенным лицом, будто это было величайшее заклинание всех времён. И аристократов-немагов тоже знала. Та же найра Августа не даст соврать – её магический потенциал был где-то на уровне засохшего кактуса, который даже поливать бесполезно, потому что он уже три года стоит без воды и ничего, жив, и при этом она умудрялась носить фамильные амулеты, которые даже не светились в её руках. Впрочем, ей как раз магия была и не нужна. А ну как одним приворотом приворожит к себе всех принцев-драконов в радиусе тысячи километров? Казнят же. Не принцев. Её. Я даже представила эту картину в красках: драконы в человеческом обличье стоят с букетами, их чешуйчатые хвосты подозрительно дёргаются под плащами, а Августа в фате посредине, сияющая, как майское солнце, и уже размахивает брачным договором в тридцати экземплярах, а судьи в мантиях сидят в первом ряду и точат перья для подписания смертного приговора, и при этом у всех одинаковое выражение лица: «Ну, сама виновата».

– О чем задумалась? – поинтересовалась Фенька, выводя меня из мыслей о магии и аристократах.

Она сидела на подоконнике, свесив ноги в своих вечно съезжающих тапках, и грызла сушёный кренделёк – тот самый, из её бесконечного запаса, который она, судя по количеству, собралась растянуть на весь срок практики, а может, и на всю оставшуюся жизнь. Крошки сыпались на пол с завидной регулярностью, образуя вокруг неё небольшое мучное облако, и я мысленно уже прикидывала, кому прикажу подметать – вероятно, той же горничной, которая вечно прячется за углом и подглядывает за мной, потому что у нас в кабинете, по слухам, водится привидение уборщицы, а я не горничная, чтобы с ним договариваться.

– Об Августе, – проворчала я, отворачиваясь от окна, за которым розовое солнце Дартиса медленно клонилось к закату, окрашивая небо в цвета переспевшей малины и слегка подгоревшего мармелада, и на горизонте уже зажигались первые звёзды, которые здесь были почему-то фиолетовыми и мерцали с ритмом, похожим на сердцебиение. – Достала она меня прямо до печёнок своим желанием выйти замуж. Ещё и договор подписала – теперь я обязана ей помогать, а не могу просто сказать «отстань и иди к менталисту», потому что у меня красный диплом и я давала клятву не бросать клиентов на полпути, даже если они сводят меня с ума.

– Вообще-то, нормальное желание, вполне адекватное, – нравоучительно заметила Фенька, копируя голос моей бабушки Серафимы. Получилось жутковато: та же интонация – чуть в нос, с прищёлкиванием на каждом втором слове, – та же лёгкая картавость, от которой у меня мурашки бежали по коже, и тот же жест – указательный палец поднят к потолку, как будто она там увидела что-то важное и пытается привлечь моё внимание к невидимым письменам. – Все женщины должны хоть раз побывать в браке. Хотя бы для того, чтобы узнать, что такое совместное хранение носков и бесконечные споры о том, в какую сторону вешать туалетную бумагу.

– Чтобы понять, что свободной жить лучше? – фыркнула я, плюхаясь в кресло, которое жалобно скрипнуло под моим весом – причём скрип был такой протяжный и многострадальный, будто кресло помнило ещё всех практикантов за последние сто лет и устало молчать об этом.

Я, вообще-то, не такая тяжёлая, просто кресло старое – ещё с прошлого практиканта, который, говорят, был гномом и носил с собой мешок камней для медитаций, так что пружины у него основательно просели.

– Чтобы семью создать, – отрезала Фенька, откусывая от кренделька с таким ожесточением, будто это была моя голова, причём зубы её клацнули так громко, что чучело филина на полке одобрительно качнуло головой – или мне просто показалось в вечернем полумраке.

– У меня уже есть одна, – парировала я, загибая пальцы и при этом глядя на свои ногти, на одном из которых облупился лак – остался ещё с Земли, когда я красила их в цвет «уставшая сирень». – Братья – трое, и они меня уже достали своим «Васька-взрывоопасная»; родители – двое; две бабушки – Серафима и Аделина, каждая считает себя главной; дедушка-бог, который вечно путает моё имя с именем какой-то древней богини; дедушка-дракон, который храпит на всех семейных собраниях и переворачивает столы хвостом; троюродные тёти со стороны ведьм – их, по последним подсчётам, семь, и все они присылают мне письма с советами по колдовству; и двоюродные – со стороны фей – их одиннадцать, и они все поголовно вяжут носки и плетут венки и требуют, чтобы я тоже научилась, а я не хочу. Мне что, ещё одна семья нужна, чтобы я окончательно запуталась, кто кому кем приходится?

– Васька!

– Фень, отстань. Не хочу я замуж. НЕ ХОЧУ. – Я даже ногой притопнула для убедительности, и от этого движения с полки с чучелом филина упала маленькая пыльная мышь – папье-маше, не настоящая, которую я когда-то склеила из газет и забыла на месте, и теперь она лежала внизу, раскинув лапки, и выглядела настолько жалко, что даже у меня совесть шевельнулась, но я решила не поднимать, пусть полежит, напоминает о моих творческих неудачах.

– Мало тебя пороли в детстве! – Фенька запустила в меня огрызком кренделька, прицелившись прямо в лоб, но я увернулась, инстинктивно пригнувшись – огрызок со свистом пролетел мимо моего уха, врезался в стену и медленно сполз на пол, оставив на обоях жирный след, похожий на карту неизвестного материка. Я мысленно отметила, что потом придётся оттирать, и что это уже вторая пятна за сегодня – первое оставила Августа своими мокрыми пальцами на моём чистом рукаве.

– Меня вообще не пороли, – гордо ответила я, вздёрнув подбородок, хотя внутри зашевелилось смутное сомнение, что, может быть, зря, ибо характер у меня вышел тот ещё.

– Вот и напрасно! – рявкнула Фенька, вскакивая с подоконника и отряхивая крошки с передника, при этом одна крошка упала прямо в её собственный тапок, но она не заметила, потому что была слишком занята моим воспитанием. – Может, тогда бы ты была покладистее и не доводила до истерики бедных аристократок, которые просто хотят любви и семейного счастья, а не воротят нос и читают им лекции о последствиях приворотов!

Дверь открылась – даже не скрипнула, а скорее жалобно взвизгнула петлями, которые я уже трижды смазывала магическим маслом, но они, видимо, жили своей жизнью и обижались на любое вмешательство, – и внутрь вкатился рыжий шар. Пушистый, с короткими лапами, растопыренными в разные стороны, как у перевёрнутой черепахи, и с явно недовольной мордой, которая на секунду мелькнула в оранжевом вихре – глаза были прищурены, усы топорщились, а нос подозрительно блестел, будто он только что сунул его в чью-то тарелку с жирным соусом.

– И что вы орёте, как оглашенные? – лениво поинтересовался он, трансформируясь в наглого кота с высочайшей степенью самомнения, которая вообще возможна у живого существа, – при этом он сначала почесал задней лапой за ухом, демонстрируя полное пренебрежение к нашему разговору, а затем уселся на пороге, демонстративно вылизал переднюю лапу, хотя я точно знала, что он только что лазил в кустах возле кухни, потому что на его шерсти застрял мелкий репей и подозрительный кусочек теста, и посмотрел на нас с таким видом, будто мы – его неразумные подданные, которые устроили скандал в тронном зале, в то время как король пытается подремать. – В коридоре аж слышно. Императорский дворец, между прочим, не хлев. Люди ходят, дела важные, советники шушукаются, а вы – «замуж, не замуж», словно на деревенском базаре торгуетесь за меренгу.

Я только плечами передернула, причём левое плечо дёрнулось сильнее правого – остаточное явление после того ритуала, когда я перепутала ингредиенты и на сутки превратилась в ходячий электрошокер. Это был наш с Фенькой давний спор, который длился уже полгода и за это время успел обрасти множеством аргументов, контраргументов и личных оскорблений, переходящих в обмен сухими сухарями. Она считала, что родители отправили меня сюда не столько для практики, сколько чтобы подобрать мне жениха, мол, в Дартисе аристократов много, как грязи после дождя, и моя магическая кровь – товар штучный, редкий, как драконьи слёзы, и если его не реализовать вовремя, цена упадёт. Я же ждала желанную корочку о практике – ту самую бумажку с золотым тиснением и запахом официальных чернил, которую выдавали после ста рабочих дней, – и мечтала вернуться на Землю, к её удобствам, к горячей воде из крана, которая не пахла серой и не требовала подогрева магией, к интернету, где можно найти рецепт борща за три секунды, к нормальной пицце с тонким тестом и сыром, который не надо колдовать, чтобы он не превратился в лягушку в полночь.

– А ты не подслушивай, – проворчала меж тем Фенька, и в голосе её послышалась такая обида, что даже стёкла в оконной раме слегка задребезжали – или мне показалось.

И исчезла – растворилась в воздухе с лёгким хлопком, похожим на лопнувший мыльный пузырь, только с тем отличием, что вместо влажного следа остался слабый запах корицы и едва заметное колебание занавесок, которые на секунду колыхнулись, будто их коснулся невидимый сквозняк. Только крошки от кренделька остались на подоконнике, аккуратно разложенные в форме круга – Фенька никогда не ела аккуратно, но уж если обижалась, то делала это с композиционным размахом, – да лёгкий запах корицы, смешанный с ароматом обиженного домового, который я научилась различать за месяцы совместной жизни. Давала понять, что на этот раз разговор окончен, точка, приплыли, и вообще – демонстративно обиделась, причём так основательно, что, по моим прикидкам, не появится до следующего утра, если только в кабинете не случится пожар или кто-то не принесёт свежих пирожков.

– Опять тебя, Васька, замуж не выдали? – ехидно спросил Барсик, запрыгивая на любимое кресло возле окна, при этом он изящно изогнул спину, пытаясь изобразить грацию, но получилось у него, как обычно, что-то среднее между падением и кульбитом.

Прыжок вышел не очень грациозным – кот едва не свалился, зацепился когтями за подлокотник и сделал вид, что так и задумано, как будто он специально исполнял сложный акробатический этюд, требующий долгой подготовки, и при этом даже не поморщился, хотя я видела, как он больно стукнулся локтем передней лапы. Кресло, кстати, было его – оно стояло у самого батарейного отопления, которое здесь было магическим и грело с такой интенсивностью, что на расстоянии метра можно было сушить мокрые носки за пять минут, и Барсик проводил в нём по шестнадцать часов в сутки, растянувшись во весь свой немаленький рост, перевернувшись на спину и свесив лапы в разные стороны, урча так, что стекла дрожали. От этого кресло приобрело стойкий запах кошачьей шерсти и рыбы – причём рыбы, которую он таскал с кухни, несмотря на все мои запреты, и теперь это амбре въелось в ткань так прочно, что даже мой магический освежитель воздуха, пахнущий ландышами, сдавался на третьей секунде.

– Не опять, а снова, – хмыкнула я, складывая руки на груди, и при этом мои пальцы нащупали на левом рукаве ещё одно пятно – осталось после того, как я отодвинула кружку с чаем, и, кажется, теперь к старым травяным разводам добавился новый, чайный, который я буду оттирать ещё неделю. – Ты где шатался, бездельник? У поваров опять объедался или у горничных сплетни собирал?

– Я как раз не шатался, а узнавал новости, – последовал ответ, произнесённый с такой важностью, будто он был главным шпионом империи, а не просто толстым котом, который любил валяться на подоконниках. Барсик важно поднял хвост трубой – такой пушистой и толстой, что она походила на змею, проглотившую три обеда, – и прищурил зелёные глазищи, в которых заплясали хитрые огоньки, похожие на свет дворцовых свечей, отражённый в болотной воде. – А вот вы с Фенькой и правда баклуши бьёте. Спорите о том, чего уже сто лет обсуждаете. Развития никакого. Хоть бы завели новый скандал, что ли, вдохновение мне дали для агентурных докладов.

Из воздуха высунулась рука домовушки – пухлая, с короткими пальцами и маникюром, который она делала раз в год и считала, что это достаточно, – и отвесила Барсику звонкую затрещину, причём рука возникла прямо у его уха и исчезла так же внезапно, оставив только лёгкий ветерок и тихое фырканье из невидимого носа. Кот даже не вздрогнул, только ухом повёл – левым, на котором, кстати, была давняя зарубка от схватки с дворовым псом, – и продолжал сидеть с королевским видом, будто мухи его не касались. Привык.

– Вот, – нравоучительно заметил он, поправляя усы кончиком лапы с таким достоинством, будто его оскорбили на высшем государственном уровне, но он великодушно прощает подданных. – Лупцуете почём зря бедное животное. А я, между прочим, агентурную сеть развиваю, связи налаживаю, с усадьбы на усадьбу бегаю, а вы тут стены сотрясаете.

– Бедные животные такими толстыми не бывают, – я сцедила зевоту в кулак, потому что разговор начинал меня утомлять, а за окном уже розовело солнце, намекая на вечернюю дремоту. На самом деле он был не то чтобы толстый – крупный, да, солидный, как маленький рыжий лев, который переел зебр на празднике урожая, и при каждом шаге у него колыхался животик, но Барсик предпочитал называть это «солидной комплекцией, достойной придворного кота». – Что узнал?

– К кронпринцу Ричарду невеста приезжает, – Барсик произнёс это таким тоном, будто сообщал о конце света, о вторжении армии демонов или о том, что во дворце кончилась сметана, – даже усы опустил для драматизма, и они повисли вдоль морды, как две печальные верёвочки, а глаза приняли выражение глубочайшей трагедии.

Тоже мне новость. Да об этом на каждом углу уже несколько недель говорят, причём разные версии обрастали такими подробностями, что даже самый изобретательный сплетник позавидовал бы.

Я вздохнула и потянулась к чашке с остывшим чаем – на поверхности уже образовалась тонкая плёнка, которую я не решилась пить, и просто поставила кружку обратно на стол, мысленно отмечая, что, наверное, стоит согреть её магией, но лень пересилила. В этом мире новости распространялись со скоростью магического ветра, и история с невестой кронпринца уже успела обрасти такими фантастическими деталями, что сама невеста, наверное, удивилась бы, узнав о своих якобы семи хвостах, о том, что она на самом деле – замаскированный дракон, или о том, что она приехала с армией говорящих хомяков, – и от этого у меня начинала болеть голова, потому что отделить правду от вымысла во дворце могли только кошки, и то не все.