Читать книгу "Владелица Покинутых земель"

Глава 3

Следующие дни принесли в усадьбу не только новую одежду, но и новые отношения. Я заметила это не сразу – слишком много было забот: проверка запасов, разговоры с гномами о весеннем ремонте, бесконечные мелкие дела, которые сыпались, как снег с неба. Но Эльза, которая видела всё – кто куда посмотрел, кто о чём вздохнул, у кого края губ дрогнули, – однажды вечером шепнула мне, когда мы перебирали крупы в кладовой:

– Глядите, Хозяйка, никак наши воители снюхались. Я уж думала, Мартен до старости будет на конюшне один, а он, поди ж ты, и сердце есть.

Я присмотрелась. И правда.

Иррига, суровая горгулья с боевым прошлым – та самая, что наотрез отказалась лежать в постели лишний день, заявив: "Безделье хуже любой раны", – вдруг зачастила в конюшню. То попону новую примеряла – накинет на Буро, отойдёт, голову склонит, поправит завязки, снова отойдёт, – то сбрую проверяла, подтягивала ремни, поправляла пряжки, то просто так заходила, грелась у Бури, прислонившись плечом к тёплому лошадиному боку, и стояла молча, глядя в сторону дома. Мартен, обычно молчаливый и замкнутый – он мог целый день не проронить ни слова, только кивать да покрикивать на лошадь, – вдруг начал находить поводы задержаться в доме. То доски надо перенести из сарая в мастерскую гномов, то дрова подтащить к крыльцу – хотя дров было запасено до весны, и всем было ясно, что можно и не спешить, – то помочь Ирриге с тяжёлым рулоном ткани, когда та перетаскивала остатки из кладовой в общую комнату.

Они не таились. Не прятали взглядов, не делали вид, что ничего не происходит. Не отводили глаз, когда кто-то входил, не разрывали разговор при появлении посторонних. Смотрели друг на друга открыто – в упор, с той спокойной прямотой, какая бывает у людей, которым уже нечего терять, – и в этих взглядах было что-то такое, от чего даже бывалые гномы отводили глаза и начинали вдруг с особенным интересом изучать свои сапоги или дно пустой кружки.

– Смелые, – сказал как-то Астор, кивая в их сторону, когда Мартен и Иррига вышли на крыльцо вместе – он отворил перед ней дверь, она чуть задержалась, пропуская его вперёд, и оба замерли на секунду в неловком, но каком-то правильном движении. – Я уважаю. Не прячутся, как мыши за плинтусом.

– Глупые, – поправила Эльза, но без злобы, даже с какой-то грустной теплотой. – Знают же, что ничего не вечно, а всё равно… Никто не даст им времени. Но они берут сами.

– Может, потому и не таятся, – тихо сказала Альва, прижимаясь к Верну, который сидел рядом на лавке и машинально гладил её по руке, – потому что не боятся. Или боятся, но делают. Это и есть смелость, наверное.

Я поняла их. В этих землях, где завтра может не наступить – утром проснёшься, а барьера уже нет, и тьма вползает во двор, как чёрная вода, – где тьма копится на опушке, и каждый, чьё чутьё острее, чувствует её холодное дыхание за оградой, где каждый день может стать последним, глупо откладывать жизнь на потом. Глупо прятать чувства, делать вид, что ничего нет, откладывать слова на завтра, которого может не быть. Глупо ждать.

Они не ждали.

Однажды вечером я вышла на крыльцо подышать морозным воздухом – снег под ногами скрипел, звёзды висели низко и крупно, месяц только нарождался, тонкий серп, похожий на коготь – и увидела их у конюшни. Мартен что-то чинил в санях – возился с оглоблей, прилаживал новую скобу, снятую со старых запасов, – Иррига стояла рядом, подавала инструменты: то молоток, то клещи, то горсть гвоздей из кармана своего нового платья. Говорили негромко, их голоса сливались с негромким лошадиным фырканьем из-за двери конюшни, и вдруг она положила руку ему на плечо – просто, без кокетства, прямо поверх старого тулупа, который Мартен надевал для работ. Он замер – даже дыхание, казалось, остановил на секунду, – потом накрыл её ладонь своей, грубой, в масле и древесной пыли.

Так и стояли молча, под звёздами, посреди заснеженного двора. Ветер стих, и в этой тишине слышно было, как поскрипывает под их ногами утоптанный снег.

Я тихо вернулась в дом. Затворила за собой дверь, сбила с сапог снег о порожек.

– Там это… – начала было Эльза, поднимая голову от печи, где она мешала длинной ложкой вечернюю кашу.

– Не мешайте им, – сказала я, стягивая платок с головы. – Пусть будут. Пусть сами.

За ужином они сели рядом. Мартен подвинул лавку, Иррига подошла и села без лишних слов, так, будто всегда сидела на этом месте. Никто не удивился, никто не поднял бровь. Даже Ольгерра, которая не любила никаких сантиментов, только коротко скользнула взглядом и вернулась к своей кружке. Гномы переглянулись и одобрительно закивали – Астор даже одобрительно крякнул и похлопал ладонью по столу. Лина, которая уже всё поняла своим детским чутьём, устроилась напротив – прямо через стол – и смотрела на них с такой серьёзностью, будто решала важную мировую проблему: поджав губы, нахмурив светлые брови.

– Вы теперь женитесь? – спросила она прямо, без обиняков, как умеют только дети.

Иррига усмехнулась. Впервые я видела её улыбку: не простую, короткую, а настоящую, с морщинками в уголках глаз и чуть приподнятой бровью. Мартен кашлянул в кулак – раз, потом ещё раз, покосился на Ирригу, потом на Лину, потом на меня.

– Не сейчас, маленькая, – сказал он, и в голосе его, обычно глухом и однотонном, вдруг появилась мягкость, какой я раньше не слышала. – Война сначала. Нельзя думать о свадьбе, когда тьма у порога. Сначала надо сделать так, чтобы у всех был дом.

– Какая война? – не поняла Лина, наклоняя голову набок, словно птица.

– Та, что идёт, – ответил он, и все посерьёзнели, задвигали кружками, перестали жевать. Даже Лина притихла, хотя и не совсем поняла. В воздухе повисла та тяжесть, которая появляется, когда говорят о неизбежном.

Иррига положила руку на стол – широкую, натруженную, со следами недавних швов между пальцами – и Мартен накрыл её ладонью. Просто, без лишних слов. Не для того, чтобы поразить, а потому что иначе уже не мог.

– Мы не знаем, сколько нам осталось, – сказала она негромко, оглядывая всех по очереди: меня, Эльзу, гномов, Верна с Альвой, Ильмину, которая притихла с вышиванием в руках. – Тьма у опушки, мы её чуем – она там, за восточным склоном, в старом ельнике, копится. Никто из нас не застрахован. Так зачем же тратить время на глупости? Мы здесь, мы живы, и мы… – она запнулась, подбирая слово. Это был не страх, не стеснение – просто поиск точного слова, того, которое не выдаст больше, чем надо, но скажет всё.

– Любим, – закончил за неё Мартен.

Голос его, обычно глухой и похожий на ворчание старого пса, прозвучал твёрдо. Он не смотрел при этом на Ирригу – смотрел прямо перед собой, в огонь очага, но руку не убрал.

В комнате стало тихо. Слышно было, как потрескивают дрова в очаге, как где-то в углу скребётся мышь, как за окном ветер гонит позёмку по насту. Даже гномы – любители баек, шуток и солёных слов – молчали. Ситор крутил в пальцах кусок хлеба и не подносил ко рту. Астор смотрел в стол, на свои сложенные руки.

– Правильно, – сказала наконец Эльза. Голос у нее был хрипловатый – то ли от дыма, то ли от нахлынувших чувств. – Жизнь она… короткая. Особенно здесь. И если есть кого любить – любите. Пока можете. Потому что никогда не знаешь, когда дверь откроется и войдёт тот, кто не спросит разрешения.

Альва прижалась к Верну – всем телом, щекой к его плечу, пряча лицо в складках его новой жилетки. Тот обнял её за плечи, притянул ближе, и молча поцеловал в макушку. Лина смотрела на всё это с округлившимися глазами – то на одну пару, то на другую, то на третью, – и в её взгляде смешивались изумление, любопытство и какое-то детское, ещё неосознанное понимание. Ильмина утирала слезу – сентиментальная эльфийская душа, она всегда плакала от свадеб, от похорон, от хорошей песни и от большой радости – уголком фартука, чтобы никто не заметил.

Я подняла кружку с травяным чаем – горячим, тёмно-золотистым, пахнущим мятой и смородиновым листом. Встала, чтобы все видели.

– За жизнь, – сказала я. – За то, чтобы она была долгой. А если нет – за то, чтобы она была полной. До краёв.

– Полной! – подхватили все.

Кружки звякнули – чугун о глину, глина о глину, дерево о камень. Кто-то выпил до дна, кто-то только пригубил, но все смотрели друг на друга с тем особым теплом, какое бывает только между своими.

Пили чай, ели пироги – с брусникой, с грибами, с капустой, – говорили о разном: о весне, о том, что надо починить крышу над кладовой, о том, хорошо ли приживутся куры, если их завести. А Мартен и Иррига сидели рядом, плечо к плечу, и в их позе – чуть наклонённые головы друг к другу, расслабленные плечи, спокойно лежащие на коленях руки – чувствовалась такая спокойная уверенность, будто они уже всё решили. Не для других, не напоказ, а для себя. Навсегда. Или на тот срок, который им отпущен.

Потом, когда все разошлись – гномы утащили свои кружки в комнату, Эльза с Ильминой задержались у печи, перемывая посуду и перебрасываясь тихими фразами, Верн и Альва ушли в свои комнаты, держась за руки, как дети, Лина уже спала, уронив голову на стол, и Эльза унесла её на руках, – я вышла на крыльцо. Ступени за ночь обледенели, и я ступала осторожно, держась за перила. Морозный воздух обжёг лёгкие, но было в этом приятное, бодрящее – как глоток холодной воды после долгой дороги.

Мартен стоял у конюшни* прислонившись плечом к косяку двери, и смотрел на лес. Тот тянулся за частоколом чёрной, зубчатой стеной – сосны и ели сливались в сплошную массу, и только кое-где, на фоне звёздного неба, проступали отдельные макушки. Мартен не курил (табака в усадьбе не было, если не считать сушёных трав, которые жевал Астор), просто стоял, сунув руки в карманы нового тулупа – того самого, что сшили горгульи на прошлой неделе, тёмно-серого, добротного, с высоким воротом.

– Не спится? – спросила я, спускаясь с крыльца и подходя ближе. Снег под ногами скрипел звонко, с хрустом – мороз был градусов под двадцать, не меньше.

– Думаю, – ответил он, не оборачиваясь. Голос у него был глухой, задумчивый, какой бывает у человека, который долго смотрит в огонь или в воду. – Об Ирриге, о том, что будет. О том, что раньше я жил, как зверь – сегодня, завтра, без мыслей. Встал, покормил лошадь, починил, что сломалось, поел, лёг спать. Пусто было. А теперь… теперь хочется, чтобы завтра наступило. Чтобы весна пришла – не просто как время года, а чтобы трава выросла, зацвела. Чтобы снег сошёл, можно было выйти за ворота и не бояться, что тварь из-за каждого куста прыгнет. Чтобы…

– Чтобы всё сложилось, – закончила я.

Я стояла рядом, на расстоянии вытянутой руки, и смотрела туда же – на лес, на звёзды, на темноту, которая таилась между стволами.

Он кивнул. Медленно, не отрывая взгляда от горизонта.

– А сложится, – сказала я. – Мы справимся. Все вместе. Ты, я, Иррига, гномы, Ольгерра – все. Потому что поодиночке нас бы уже не было. А вместе мы стоим.

Из-за угла конюшни вышла Иррига. Она появилась бесшумно – горгульи это умеют, даже в человеческом облике – и я заметила её только тогда, когда она оказалась в двух шагах. Накинутый поверх платья старый Эльзин платок съехал на плечи, но она не поправляла, будто не чувствовала холода. Подошла к Мартену, молча взяла за руку – обхватила его ладонь обеими своими, постояла так секунду, потом переплела пальцы.

– Идите, – сказала я, отворачиваясь, чтобы не смущать их своим присутствием. – Грейтесь. Завтра новый день. И он будет трудным – надо будет проверять восточную сторону барьера, Ольгерра сказала, что там слабина наметилась. Но мы всё успеем.

Они не ответили – только переглянулись, и Мартен коротко кивнул мне в спину. Я услышала, как скрипнул снег под их шагами – сначала двое, потом одна пара, когда они пошли рядом, плечо к плечу. Дверь в дом отворилась, пропустив полосу тёплого жёлтого света, и закрылась, отрезая меня от остальных.

А я осталась на крыльце. Обхватила себя руками за плечи – мороз пробирал даже сквозь новое платье, прошитое плотной шерстью. Снег скрипел, если шевельнуться, и я стояла не двигаясь, чтобы не нарушать тишину. Звезды мерцали в вышине – крупные, холодные, совсем не такие, как в моём старом мире. Там они были далёкими, чужими, а здесь, в этом мире, казалось, можно было дотянуться рукой – и пальцы коснутся ледяного огня.

Где-то в лесу, у самой опушки, таилась тьма. Я не видела её, но чувствовала – тем же внутренним чутьём, что кольнуло в день, когда пришли горгульи. Она ждала. Копилась. Дышала где-то там, между сосен, в промороженных оврагах, в старых норах, где зимовала нежить. Но здесь, в усадьбе, теплилась жизнь. За стёклами горел свет – неяркий, масляный, но живой. Трещали дрова, пахло дымом и хлебом.

Я постояла ещё немного, глядя на звёзды, потом повернулась и вошла в дом. За порогом меня встретило тепло – густое, как кисель, обволакивающее. Эльза уже доливала масло в лампы, Ольгерра проверяла задвижки на окнах. Из комнаты горгулий доносился тихий говор – Иррига и Эрга о чём-то шептались перед сном.

– Всё хорошо? – спросила Эльза, взглянув на меня.

– Всё хорошо, – ответила я.

И сама поверила в это.

Глава 4

Этой ночью я проснулась от странного ощущения: кто-то смотрел. Не угрожающе, нет. Внимательно, пристально, как смотрит лесной зверь, затаившийся в кустах и изучающий незнакомца: с лёгким наклоном головы, с полуприкрытыми веками, не моргая. Я лежала неподвижно несколько секунд, вслушиваясь в темноту. Где-то внизу едва слышно скрипнула половица – кто-то ходил.

Я села на постели, откинув тяжёлое шерстяное одеяло. В комнате было холодно. За ночь печь прогорела, и угли в камине покрылись седым пеплом. Я прислушалась. В доме было тихо, только камин потрескивал внизу да ветер гулял по крыше, изредка посвистывая в щелях ставней. Но что-то было не так. Та самая тишина – не спокойная, домашняя, а настороженная, какая бывает перед грозой, даже когда небо чисто.

Спустившись в кухню, я застала там Ольгерру. Она стояла у окна – того самого, что выходило на лес, – не зажигая свечи, и смотрела в сторону опушки. Её лицо в темноте казалось ещё бледнее обычного, почти фарфоровым, янтарные глаза светились слабым внутренним огнём – тем особенным, вампирским свечением, которое появлялось, когда она прислушивалась к чему-то за пределами обычных чувств. Руки она сложила на груди, пальцы чуть сжимали ворот платья.

– Не спится? – спросила я тихо, босиком ступая по холодному полу. Голос прозвучал глухо, но в тишине кухни – как выстрел.

– Чую кое-что, – ответила Ольгерра, не оборачиваясь. Губы её почти не двигались. – Третий день уже. Со стороны леса, с северо-восточной границы. Не угроза, нет. Но внимание. Пристальное. Кто-то там есть. Или что-то. Не тварь – я бы взяла след. Не человек – я бы слышала дыхание.

Я подошла к окну. Встала рядом, плечом к плечу. Ночь была морозной, чистой – ни облачка – луна заливала двор голубоватым светом, и снег искрился так, что глазам было больно. На опушке, у самой границы барьера – там, где Ольгерра специально оставила полосу не заснеженной, чтобы видеть следы, – темнела стена леса: сосны и ели стояли плотно, как частокол, и за ними не было ничего, кроме темноты. Казалось, ничего необычного. Но я уже научилась доверять чутью своих – у кого оно есть, у кого обострилось, а кто просто чувствует, что мир не ограничивается тем, что видишь глазами.

– Может, лесные духи? – предположила я, понижая голос до шёпота. – Или тот страж, что приходил когда-то утром, ещё до праздника?

– Нет, – покачала головой Ольгерра, и седая прядь упала ей на лоб. Она не поправила. – Это другое. Оно не прячется – я бы зацепилась за шевеление, – но и не показывается. Стоит на границе, в двух шагах от барьера, там, где можно смотреть, но нельзя войти. Смотрит. И ждёт.

– Чего? – Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки – не от страха, а от того странного волнения, какое бывает, когда стоишь на пороге чего-то непонятного, но не опасного.

– Не знаю. Может, вас. Может, чего-то другого. Времени, перемены, знака. Лес – он не спешит.

Я прикрыла глаза, прислушиваясь к тому, что внутри. Золотое солнце под рёбрами пульсировало ровно, спокойно – не горячее, не ледяное, а живое, как второе сердце. Ни тревоги, ни опасности. Только любопытство. С той стороны тоже чувствовали меня. Изучали. Ощупывали взглядом, как слепой – лицо пальцами.

– Дай знать, если что-то изменится, – сказала я. – Если приблизится, если станет агрессивным, если начнёт проверять барьер на прочность.

Ольгерра кивнула один раз, коротко, по-военному.

Я вернулась в комнату, но уснуть больше не смогла. Лежала, смотрела на потолок – там, над кроватью, темнела старая балка с резьбой, изображавшей каких-то птиц, вырезанных давным-давно неизвестным мастером, – и думала. О лесе. О том, что он никогда по-настоящему не безмолвствует. О том, что у каждой опушки есть свои глаза.

Утром за завтраком – ели ячневую кашу с топлёным молоком и хлеб с мёдом, – Ольгерра рассказала всем. Не то чтобы это было тайной – в усадьбе и без того знали, что лес живёт своей жизнью и у него есть свои планы, – но вслух сказала впервые. Говорила она негромко, обыденно, как о погоде, но все ложки замерли на полпути ко рту.

– Наблюдают, – сказала она, размешивая сахар в чае – деревянной ложкой, неторопливо, кругами. – Без злобы, без страха. Просто смотрят. Кто-то один или несколько – не могу разобрать. Слишком слабый след. Но точно не враги.

– Может, хотят убедиться, что мы не враги? – предположил Астор, вытирая губы рукавом новой рубахи. – Лес – он осторожный. Особенно после того, как тьма с юга потянулась. Может, проверяют, не пришли ли новые хозяева с дурными намерениями.

– Может, ждут, когда Хозяйка позовёт, – тихо сказала Иррига, которая сидела с краю с чашкой травяного отвара. – В старых легендах горгулий говорится, что лес сам выбирает время для разговора. И того, с кем говорить. Нельзя навязываться. Нельзя звать раньше, чем он будет готов.

– Или он просто любопытствует, – пожала плечами Эльза, нарезая хлеб ровными ломтями, нож в её руке двигался беззвучно и быстро. – В лесу живёт много всякого – хорошего, плохого, всякого. Кому-то интересно, что за странные существа поселились в старой усадьбе, жгут по ночам свет, пахнут дымом и свежим хлебом. Может, никогда такого не видели.

– Но угрозы нет? – уточнил Верн, приобнимая Альву за плечи. Та в ответ положила голову ему на грудь и прикрыла глаза. Оборотень был напряжён: я видела, как его плечи чуть приподняты, как он поводит носом, ловя запахи снаружи, даже здесь, за закрытыми дверями.

– Нет, – твёрдо ответила Ольгерра, и в её голосе не было сомнений. – Я бы почуяла. И Хозяйка бы почуяла.

– Тогда пусть смотрят, – сказала я, поднимая кружку. – Нам скрывать нечего. Мы не твари, не убийцы, не мародёры. Мы просто живём. И каждый, кто смотрит с добром, может когда-нибудь войти.

День прошёл как обычно. Гномы работали – стучали молотками, пахло металлом и сухим деревом. Иррига с Эргой шили за столом в общей комнате – Иррига кроила новую рубаху для Мартена (я заметила, она взяла на полразмера шире, чем нужно, оставляя запас на то, чтобы он мог двигаться свободно), Эрга вышивала что-то мелкое, склонившись над пяльцами и прикусив кончик языка от усердия. Альва с Линой устроились в углу у печи – девочка пыталась повторить стежок, которым Альва выводила листья, и морщила лоб, когда нить путалась. Ильмина с Эльзой готовили обед – чистили коренья, резали мясо, заливали водой в большом котле. Верн и Мартен ушли проверять силки – надели тулупы, взяли по короткому ножу и ушли через заднюю калитку, но Ольгерра заверила, что в лесу им ничто не угрожает: по крайней мере, сейчас – присутствие у границы не агрессивное, не хищное, и если оно не движется, то и трогать его не надо.

К вечеру я снова вышла на крыльцо. Снег поскрипывал под ногами – тонко, как струна под пальцем. Воздух был прозрачным и холодным. Даже дышать было трудно, пар вырывался изо рта облачками и тут же оседал на ресницах, превращая их в белёсую бахрому. Лес стоял тихий, задумчивый – даже птицы не подавали голоса, даже ветер не шевелил ветки. И я точно знала – оттуда смотрят. Не угрожая, не пугая. Просто ждут.

Я глубоко вздохнула – так, что лёгкие кольнуло холодом – и мысленно, одним только внутренним чувством, тем самым золотым солнцем под рёбрами, послала в сторону леса короткое: "Я здесь. Я знаю. Придёт время – поговорим". Слова были не словами – образами: открытая ладонь, зажжённая свеча на пороге, приоткрытая дверь.

Ответа не было. Тишина. Только снег скрипнул под чьей-то тяжёлой лапой далеко на опушке. Но мне показалось – или в сумерках на опушке действительно мелькнуло что-то светлое, тёплое? Не золотистое, нет, скорее янтарное, как отсвет заката, хотя солнце уже село. Или просто снег искрился в лунном свете? Луна взошла полная, круглая, и от её света даже тени стали цветными.

Вернувшись в дом, я застала Ольгерру в коридоре. Она стояла, прислонившись к стене, сложив руки на груди, и, казалось, ждала меня.

– Ну что? – спросила она. В её голосе не было любопытства – только спокойное ожидание.

– Ничего, – ответила я, стягивая платок с головы и встряхивая волосы. – Но теперь они знают, что я их чувствую. Это уже не наблюдение в одну сторону.

– Это хорошо, – кивнула вампирша, и в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на улыбку – редкое, почти неуловимое. – Значит, когда придёт время – договоримся. Мост начинается с одного шага. И первый шаг сделан.

Она ушла в свою комнату – платье её бесшумно скользнуло по половицам, дверь закрылась за ней без скрипа, – а я постояла ещё немного у окна. Луна поднялась выше, и её свет залил весь двор, каждый сугроб, каждую тень от частокола. Лес спал. Или делал вид, что спит. Но я уже знала: он слышит. И помнит.

Следующая ночь выдалась лютой. Метель началась еще затемно – ветер завыл в трубах с такой силой, что, казалось, стены дрожат, а старые бревна жалуются и стонут, как живые. Снег валил стеной – не хлопьями, а сплошной, плотной массой, будто кто-то опрокинул небо над усадьбой, – залепляя окна до полной темноты, и даже защитный барьер гудел под напором стихии: низко, протяжно, как большая струна, по которой ударили смычком. Мы сидели в общей комнате тесным кругом – кто на лавках, кто прямо на полу у самого очага, поджав ноги, – прислушиваясь к вою за стенами, и никто не решался выйти наружу. Даже Ольгерра, которая обычно обходила владения в любую погоду, осталась в доме, попивала чай маленькими глотками и хмурилась, глядя на заиндевевшие стекла.

– Давно такой не было, – сказал Мартен, глядя на окна: снаружи льда наросло на палец толщиной, и сквозь него почти ничего не было видно, только смутное, мутное свечение луны, пытавшейся пробиться сквозь снежную круговерть. – Будто сам лес дышит. Или не лес – кто-то под землёй. Я такое уже слышал однажды, давно, на севере. Тогда после такой метели три деревни пропало – просто снегом завалило, и всё.

– Может, и дышит, – отозвалась Ольгерра. Она была напряжена – плечи её чуть приподняты, пальцы сжимали кружку так, что костяшки побелели, – хотя и не чувствовала угрозы, подтверждая это каждые полчаса коротким: "Чисто". – Природа здесь живая. Не фон, не декорация. Дышит, болеет, радуется, гневается. Мы просто забыли, как это – чувствовать.

Метель утихла только под утро. Не сразу – сначала ветер сбавил напор до ровного, унылого гула, потом стих совсем, и в наступившей тишине стало слышно, как сыплется с крыш осыпающийся снег – легко, шелестяще, будто кто-то пересыпает крупу. Я задремала в кресле у камина – глубоком, старом, продавленном, – укутавшись в плед, и разбудил меня уже утренний свет: бледный, холодный, пробивающийся сквозь снежные наносы на окнах тонкими, почти белыми полосами. Огонь в камине почти погас, угли едва тлели, дышали теплом, но не жаром.

В доме было тихо. Все разбрелись по комнатам досыпать – я слышала, как за стеной тихо посапывает Лина, как Эльза переворачивается на своей лежанке, как где-то внизу скрипнула дверь: Ольгерра выходила проверять границу. Я накинула тулуп – тот самый, старый, дырявый, но тёплый, поверх нового платья, – сунула ноги в валенки и вышла на крыльцо.

Снегу навалило по самые перила. Я едва открыла дверь, пришлось толкнуть плечом, потому что сугроб подпирал её снаружи. Двор превратился в белое полотно, ровное, нетронутое, лишь изредка пересеченное сугробами – там, где ветер намел особо щедрые груды. Забор торчал из снега едва наполовину. Воздух стоял прозрачный и звонкий – мороз прихватил влагу, и каждая веточка, каждая соломинка, выглядывающая из сугроба, была покрыта тончайшим слоем инея, переливавшегося на утреннем солнце всеми цветами – от розового до золотого. Дышалось легко, несмотря на мороз – градусов двадцать, не меньше, – потому что воздух был сухим и чистым, без привычной зимней сырости.

Метель оставила после себя странное затишье. Даже лес притих, будто выдохнул и замер, утомлённый ночной работой. Ни птичьего голоса, ни треска веток, ни привычного далёкого воя – ничего. Только снег скрипел под ногами, когда я ступила с крыльца и провалилась по колено.

Я уже собралась вернуться в дом – пальцы начали коченеть даже в шерстяных варежках, – когда заметила их.

Следы.

Они тянулись от самой опушки – там, где старые сосны стояли особенно густо, – обходили барьер по широкой дуге, метрах в двадцати от частокола, и исчезали в лесу с другой стороны, за конюшней, не пересекая защитную черту ни на шаг. Я спустилась с крыльца, проваливаясь в сугробы выше колена, и подошла ближе, придерживая рукой край тулупа, чтобы не зацепиться за куст, торчащий из снега.

Следы были странными. Не звериные – ни волчьи (те оставляют вытянутые, узкие отпечатки с плотно сжатыми пальцами), ни медвежьи (широкие, с глубокими когтями), ни даже те, что оставляют шартаки – месиво из грязи и слизи, которое смерзается на морозе в бугристую корку. И не нежити – те обычно выглядят как ожоги на снегу: чёрные, пропалённые до земли, или вообще не оставляют отпечатков, скользя над поверхностью. Эти были глубокими, чёткими – края не осыпались, значит, оставлены уже после того, как метель утихла, – с широкими подушечками и чем-то вроде когтей, отпечатавшихся тонкими, острыми линиями. Но сами отпечатки напоминали не лапу, а скорее ступню – очень большую, пропорциональную, с пяткой и широкой передней частью, будто здесь прошел кто-то, вставший на две ноги.

И еще – размер. Я присела на корточки, стряхнула варежку и примерила свою ладонь к одному из отпечатков. Ладонь уместилась в середине, не коснувшись краёв. Он был больше раза в три – по длине примерно с моё предплечье, по ширине – как две ладони рядом. Существо, оставившее их, весило немало. Центнер, а то и два. И при этом ступало мягко – края отпечатков были ровными, без комьев вывороченного снега.

– Хозяйка? – раздался голос Ольгерры. Она вышла на крыльцо, кутаясь в шаль – тёмно-синюю, с длинной бахромой, которая тут же обледенела на ветру. – Что там?

– Посмотри, – позвала я, не вставая с корточек, показывая рукой в снег.

Она спустилась, прошла по моим следам – её узкие ступни оставляли аккуратные, почти женственные отпечатки, – остановилась рядом. Лицо её стало серьезным – даже суровым, каким я его видела только перед боем.

– Нежить так не ходит, – сказала она после долгого молчания, во время которого она обошла цепочку следов кругом, сначала с одной стороны, потом с другой. – Зверь так не ступает. Слишком прямо. Слишком ровно.

– Кто же?

– Не знаю. – Она покачала головой, и седая прядь упала на глаз, но она не поправила. – Но барьер они не тронули. Даже не коснулись. Просто обошли по дуге. Посмотрели. И ушли.

Я вспомнила слова Ольгерры о пристальном внимании из леса. То самое. Теперь у нас были не только ощущения, но и следы.

К утру все обитатели усадьбы уже знали о следах. Будить никого не пришлось – новость разнеслась сама: сначала Эльза выглянула на крыльцо за водой, потом позвала Лину, та ахнула, и через пять минут в снегу уже толпились все, от мала до велика. Мы высыпали во двор – кто в чём спал, поверх одежды накинув тулупы и шубы, – разглядывали цепочку отпечатков, спорили, приседали, мерили своими ступнями.

– Медведь, – предположил Мартен, но сам же покачал головой, поскрёб в затылке. – Медведь зимой спит. И лапа у медведя шире, когти длиннее. И он бы не обходил – он бы сломал, если б захотел.

– Не наш зверь, – возразил Верн, который припал к снегу носом, шумно втянул воздух, потом ещё раз – и сморщился, будто не разобрал запаха. – Незнакомый. Я следы знаю – каждый, какой есть в этом лесу. Это не зверь.

– Может, лесной люд? – спросил Астор, присев на корточки и пытаясь промерить отпечаток своей ладонью. Его короткие пальцы едва дотянулись до середины.

– Не похоже, – отозвалась Иррига, которая вглядывалась в отпечатки с профессиональным интересом воина, присев на одно колено и склонив голову так, что седые пряди коснулись снега. – Лесной люд ступает тяжело, следы у них шире и не такие пропорциональные – пальцы короче, пятка выражена слабее. А это… почти человеческие, но крупные. Очень крупные.

– Может, тот, кто приходил раньше? – тихо сказала Альва, стоявшая чуть поодаль и кутавшаяся в воротник. – Мохнатый, что говорил с Хозяйкой? У него лапы были плоские, медвежьи. Совсем не такие.

Я покачала головой. У того существа – лесного стража, который появлялся на заре, – лапы были широкими, с четырьмя пальцами и огромными, загнутыми когтями, оставлявшими глубокие борозды в снегу. Здесь же – что-то иное. Более прямое. Более… человеческое. И одновременно – нет.

Лина подошла к цепочке следов, остановилась на почтительном расстоянии, не наступая, не касаясь, просто разглядывая. Снег искрился у неё под ногами, зайчики скакали по лицу, по щекам, по светлым волосам, выбившимся из-под платка.

– А они красивые, – вдруг сказала она, склонив голову набок. – Смотрите, как ровно. Будто танцевал кто-то. Или шёл под музыку. Не спешил, не боялся.

Я посмотрела внимательнее. Девочка была права: следы шли не прямой линией, как обычно оставляют бегущие или крадущиеся существа, а плавной дугой, с равными промежутками – примерно по два шага в секунду, если судить по расстоянию, – без суеты, без рывков. Существо, оставившее их, двигалось спокойно, неторопливо. Не кралось, не убегало, не выслеживало. Просто шло. Гуляло. Или осматривалось.

– Может, просто гость заблудился? – предположила Эльза, опершись на метлу – она вышла было подметать крыльцо, но застыла с метлой в руках. – Метель ночью была, кто знает, кого занесло. Может, кто из дальних лесов, сбился с пути, обошёл вокруг, понял, что не войдёшь, и ушёл.