Читать книгу "Владелица Покинутых земель"

– Гость, который не пересёк барьер? – усомнилась Ольгерра, сложив руки на груди. – И не попытался войти? Ни стуком, ни голосом, ни мыслью? Просто походил вокруг и ушёл? Не бывает так.

– Смотрите, – позвал всех Ситор, который зачем-то полез в самый глубокий сугроб у забора, провалившись по пояс, и теперь тыкал рукой в снег. – Тут ещё один. Отдельно.

Мы подошли, толпой, сбившись плечом к плечу, снег под нашими ногами утрамбовался в лепёшку. Действительно, в стороне от основной цепочки, у самого забора – в том месте, где частокол делал поворот и от дома было всего ничего, шагов пятнадцать, – темнел одинокий отпечаток, повёрнутый не вдоль линии движения, а поперёк. Будто существо остановилось здесь, развернулось лицом к дому, постояло, отставив ногу для равновесия, – и потом ушло, не торопясь, той же плавной походкой.

– Смотрело на дом, – тихо сказала Иррига, и голос её прозвучал глухо, почти благоговейно. – Остановилось вот здесь, на этом самом месте. Подняло голову. Посмотрело на окна, на дым из трубы, на свет в щелях ставен. Стояло, может, минуту, может, десять. Потом развернулось и ушло.

Никто не спорил. Это было очевидно. Следы говорили сами за себя – громче любых слов, любых догадок, любых предположений. В тишине, наступившей после слов Ирриги, было слышно, как где-то в лесу – далеко, за опушкой – дятел долбит сухую сосну. Тук-тук-тук. Мерно, одиноко, упрямо. Будто отсчитывал время, оставшееся до чего-то, чего мы ещё не знали.

Вернулись в дом. Отряхивая снег с одежды у порога – кто варежками, кто просто рукой, кто, как гномы, с ног до головы трясясь, как мокрые псы, – мы прошли в кухню, где Эльза уже разогревала завтрак. За едой – кашей полбяной с топлёным молоком и вчерашними пирогами, разогретыми в печи, – обсуждали только это.

– Если бы хотело навредить, – рассуждал Астор, отодвигая пустую миску и вытирая бороду тыльной стороной ладони, – барьер бы проверяло, искало слабое место. Тыкалось бы, совало нос, пробовало на прочность. А оно просто обошло по дуге, ровно, спокойно. Прогулялось. Как по своим владениям.

– Может, к Хозяйке присматривалось? – предположил Ситор, грызя корочку хлеба. – Смотрело, какая она, что делает, как относится к своим. Может, оно и раньше приходило, просто без следов, по ветру, по снегу.

Я молчала, обдумывая сложившуюся ситуацию. Ложка застыла в руке над миской. Лес знал, кто я – правда, не весь, а та его часть, что говорила устами мохнатого стража, приходившего на заре, когда снег ещё только начинал сереть. Тот приходил и говорил от имени леса – коротко, отрывисто, вглядываясь в меня жёлтыми глазами. Но это было раньше. Теперь – кто-то другой. Или тот же, но в другом обличье? Кто-то, кто ступает не на четырёх лапах, а на двух, кто оставляет следы как человеческие, но слишком большие, слишком тяжёлые.

– Ольгерра, – спросила я, откладывая ложку. – Ты чувствуешь угрозу?

Вампирша прикрыла глаза – веки её, почти белые, опустились медленно, как шторы, – и замерла. За столом все притихли, даже Лина перестала жевать, только глядела на Ольгерру во все глаза. Прошло несколько секунд, может, десять, может, двадцать. В тишине было слышно, как за окном – сквозь двойные рамы – ветер гонит позёмку, сыплет мелким снегом в стёкла.

– Нет, – сказала Ольгерра наконец, открывая глаза. – Того, кто оставил следы, уже нет рядом. Ушел далеко – на другую сторону лесного урочища, к старому болоту, где даже звери ходят редко. И зла в этих отпечатках нет. Ни капли. Просто любопытство. И ещё что-то. Внимание. Не праздное – пристальное, изучающее. Как на ярмарке смотрят на заезжего фокусника.

– Значит, пусть смотрит, – сказала я, как и в прошлый раз, поднимая кружку с чаем, который уже почти остыл. – Нам скрывать нечего. Мы не крадёмся, не прячемся, дурного не замышляем. Живём, как живётся.

После завтрака Мартен с Верном надели тулупы – тот, что сшили горгульи, и старый, драный, но надёжный, – взяли по короткому ножу и, переглянувшись, пошли по цепочке следов до самой опушки, пока остальные мыли посуду и гадали, что они найдут. Вернулись они ближе к полудню, раскрасневшиеся, заиндевелые – у Мартена усы и борода поседели от инея, у Верна щёки горели румянцем.

– Ни с чем, – доложил Мартен, стягивая рукавицы и растирая закоченевшие пальцы. – Следы уходят в чащу, там, где старые сосны и ельник, такой густой, что и днём темно. Метров на двести мы прошли и потеряли. Снег заметает, ветер надувает, а дальше и вовсе тропа стала неясной. Но идти глубже не решились – лес там чужой, дремучий, и чутьё говорило: не надо.

– Дальше не пошли, – подтвердил Верн, отряхивая штаны у порога. – Лес там густой, валежника по пояс, а мы без подготовки, без факелов, без проводника. Но смотрится это всё… странно. Будто следы не просто уходят – исчезают. Нарочно.

– Может, и к лучшему, что не пошли, – заметила Ильмина, которая сидела с вязанием у окна и наблюдала за их возвращением. Спицы в её руках двигались ровно, без остановки. – Лес не любит, когда его тревожат без нужды, без приглашения. А раз он сам вышел к нам – значит, так надо. Значит, время ещё не пришло, но дорога проложена.

Я кивнула. В её словах была своя мудрость – тихая, эльфийская, древнее, чем у любой из нас. В конце концов, кто, как не эльфы, знает, как договариваться с лесом?

День тянулся медленно. За окнами медленно ползло низкое зимнее солнце из одного угла неба в другой, тени от частокола и сугробов вытягивались, укорачивались, снова вытягивались. Все были немного на взводе – даже гномы работали молча, без привычного ворчания и перебранки, то и дело поглядывали в окна, но больше ничего необычного не происходило. Ни шороха у барьера, ни незнакомого запаха, ни дальних голосов. Лес стоял молчаливый, задумчивый, присыпанный свежим снегом, и казался спящим.

К вечеру мы успокоились. Эльза подала ужин – похлёбку с грибами и остатками мяса, густую, наваристую, с чесноком и свежей зеленью, которую Ильмина выращивала на подоконнике в старом цветочном горшке. За столом снова заговорили, снова засмеялись – Лина рассказала, как во сне её укусил за пятку огромный шартак, а она его в ответ шарахнула кастрюлей по голове, – и жизнь вошла в привычную колею.

Я сидела в своей комнате, укрывшись пледом, вытянув ноги к ещё не остывшей печке. За окном смеркалось – последние лучи заката уходили с неба, оставляя его серо-синим, как старый лёд. Огонь в камине – маленьком, комнатном, который топили только по-настоящему холодными вечерами, – бросал на стены пляшущие тени, и я смотрела на него, замерев, и думала всё о том же. О следах. О том, кто их оставил. О том, что лес не просто наблюдает – он изучает. Присматривается. Ждёт. Возможно, не только ко мне присматривается, но и ко всем нам – присматривается, принюхивается, запоминает, с кем имеет дело.

Золотое солнце внутри пульсировало ровно, спокойно – неторопливый, глубокий ритм, как у зверя в зимней спячке. Оно не чувствовало опасности. Только тихое, древнее ожидание – то самое чувство, когда знаешь, что что-то должно случиться, но не знаешь, что именно, и не нужно сейчас этого знать.

Когда придёт время – узнаем.

А пока можно просто жить. Смотреть на огонь, слушать, как за стеной возится Лина, приучаясь к иголке, как гномы переругиваются в своей комнате, как Альва и Верн шепчутся, сидя на лавке у печки. И верить, что тот, кто ходил вокруг дома под покровом метели, вернётся, когда будет готов говорить. И мы будем готовы слушать.

Я подкинула в камин полено – сухое, смолистое, оно вспыхнуло с мягким треском и запахом сосны, – откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Тишина за окнами стала гуще, чернее, и в этой тишине лес дышал – не угрожающе, не враждебно, а просто жил своей, нечеловеческой жизнью. А мы жили своей. Рядом. Пока – рядом.

Глава 5

После метели небо вдруг прояснилось, и ударила оттепель. Та самая, что бывает в середине зимы, когда снег начинает оседать тяжело, с влажным, мокрым хрустом, с крыш свешиваются длинные сосульки – прозрачные, голубоватые, звонкие, и воздух наполняется их дробной, торопливой капелью. За каких-то два дня сугробы вокруг усадьбы просели едва ли не наполовину, обнажив старую, пожухлую траву – бурую, примятую, но всё же живую, – а днём стало так тепло, что мы впервые за долгое время выходили на крыльцо без тулупов, жмурясь на солнце, как проснувшиеся кошки.

– К переменам, – сказала Ильмина, подставляя лицо солнцу – оно уже не просто светило, а грело, по-настоящему, ощутимо, – и закрыв глаза. – Весна ещё не скоро, до неё месяц с лишним, но зима сдаёт позиции. Я чувствую это по корням, они шевелятся, даже под снегом.

Мы пользовались оттепелью, как могли. Гномы вытащили из сарая всё, что требовало починки – старые вёдра с пробитым дном, сломанные грабли, погнутые лопаты, колёса от телеги, – и устроили мастерскую прямо во дворе, на расчищенном от снега пятачке, где доски и инструменты разложили прямо на земле, прикрыв рогожей от лишней влаги. Женщины развесили бельё – простыни, наволочки, полотенца – на верёвках, протянутых от крыльца до конюшни; впервые за зиму его можно было сушить на улице, и чистый, морозный ветер трепал полотнища, надувая их пузырями. Мартен с Верном проверили силки – вернулись с тремя зайцами и парой куропаток, – Иррига с Эргой вышли к опушке, чтобы набрать хвороста для растопки: дорога стала проходимой, не проваливалась по колено, и даже подсохла кое-где, обнажив бурые прошлогодние листья.

И в один из этих тёплых дней, ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, опускаясь за лес низко и не спеша, окрашивая снег в розоватые, персиковые, лиловые тона, у границы барьера появились две крошечные фигурки.

Я заметила их первой. Они словно выросли из земли у самого леса – там, где тени от сосен ложились длинными, синими полосами. Маленькие, не выше Лины, сутулые, в каких-то лохмотьях, с узелками за плечами – узелки были из грязных тряпиц, перевязаны верёвками и выглядели так же устало, как и их хозяева. Шли они медленно, неторопливо, но не крадучись и не прячась, а так, будто очень устали и просто ставили ноги одну за другой, не имея сил поднять голову и посмотреть вперёд.

– Ольгерра, – позвала я, и вампирша, дремавшая в кресле у окна, поджав под себя босые ноги и уронив на колени книгу, мгновенно оказалась рядом – бесшумно, как тень, даже половицы не скрипнули.

Она прищурилась, вглядываясь в приближающиеся фигурки, провела рукой перед глазами – будто смахивая паутину, – и вдруг усмехнулась той редкой, короткой усмешкой, которая означала, что опасности нет, но есть повод для удивления:

– Домовушки. Мелкая незлобная нечисть. Из тех, что в подпольях живут, за печками прячутся, за хозяйством следят. Эти, похоже, бездомные. Долго бродят, видно по всему.

Я распорядилась открыть барьер, и мы вышли навстречу – я, Ольгерра и Эльза, успевшая накинуть платок на голову. Снег под ногами хлюпал и оседал, превращаясь в мокрую кашу, идти было скользко, но мы не спешили, чтобы не испугать гостей.

Вблизи домовушки оказались ещё меньше и ещё жальче. Обе – сморщенные, как печёные яблоки, с длинными, чуть загнутыми носами и жидкими седыми волосами, выбивающимися из-под платков космами. Одежда на них висела лохмотьями – когда-то это были, наверное, тёплые кафтанчики, но сейчас от них остались одни ошмётки, прорехи зашиты кое-как, черными нитками, лапти промокли насквозь, и из них торчали пальцы в тряпичных обмотках. Лица – серые от холода и усталости, под глазами тёмные круги, губы потрескались, и одна, старшая, всё время мелко дрожала, даже когда стояла на месте.

При виде нас они остановились, замерли на расстоянии трёх шагов от калитки, и их маленькие глазки – чёрные, блестящие, похожие на бусины – забегали по нашим лицам, изучая и оценивая. А потом, словно сговорившись, обе они повалились в ноги – прямо в мокрый снег, не глядя, что колени промокнут, не думая о том, как будут вставать.

– Хозяйка, – заговорила одна, та, что постарше, голосом тонким, дрожащим, похожим на писк комара, зажатого в кулаке. – Смилуйся. Приюти, коли милость будет. Не житьё нам больше в лесу. Домовушки мы, при доме должны быть, при печи, при тепле. А дома наши нежить ещё осенью разорила. Всех хозяев погубили, избы повалили. Всю зиму в норах да под корнями хоронились, грибами да замёрзшими ягодами питались. Теперь сил больше нет. Не ходим даже – ползём.

– Мы работать будем, – подхватила вторая, помоложе – на вид возраст было не определить, но говорила она быстрее и голосом чуть погромче. – За порядком смотреть, за скотиной, за добром. Ничего не пропадёт, не завалится, не запылится. Мы тихие, не шумные, гостей не позорим. Только б угол да тепло. И немножко хлебушка. Крошку – больше не надо.

Я посмотрела на них, потом на своих. Эльза вздохнула – то ли жалостливо, то ли с облегчением, что теперь заботы о доме, о чистоте, о том, что вечно валяется не на месте, с кем-то разделит.

– Вставайте, – сказала я. – Замерзли совсем. Снег мокрый, простудитесь.

Домовушки поднялись, охнув на подъёме, – у старшей колени, видно, болели, она оперлась на младшую, – всё ещё поглядывая с опаской, не выгоним ли, не прогоним ли. Я обернулась к Эльзе:

– Как думаешь, куда их?

– Одна пускай в конюшне живёт, – ответила та, подумав, почесав висок под платком. – За Бурей приглядит, порядок наведёт, сбрую переберёт, ясли очистит. У неё сейчас чисто, Мартен следит, но домовушка – она хозяйственное создание, найдёт, что улучшить. А вторая – в доме. У нас, почитай, каждый угол занят, все лежанки разобраны, но в кладовке место есть – там запасное одеяло лежит да пустые корзины. Тепло, сухо, печная труба рядом греет. Самое для домовушки дело.

– В конюшню я, я хочу! – воскликнула младшая, и глаза её, до того тусклые, мутные, вдруг загорелись живым, острым блеском. – Я с лошадьми лажу, я их люблю, они меня любят. У нас, бывало, в хозяйской конюшне целый табун стоял – десять голов, все как на подбор, – я за каждым ухаживала, чистила, поила, сено меняла, и ни одна меня не лягнула, не укусила, понимали, что я со своей заботой.

– Ну и ладно, – кивнула Эльза, уже прикидывая, где взять для конюшни матрас и одеяло. – Значит, ты в конюшню. А старшая – в дом. Будете по очереди – кто на кухне, кто на конюшне, кто по хозяйству.

Домовушки закивали, заулыбались, и в улыбках этих, несмотря на морщины, глубокие, как трещины на сухой земле, на редкие зубы, на проплешины в волосах, было столько детской, чистой, незамутнённой радости, что у меня потеплело на душе. Старшая даже всхлипнула и быстро утёрла нос рукавом. Младшая подхватила свой узелок – в нём что-то звякнуло, будто там была кружка или ложка, – и уже смотрела в сторону конюшни, прищурившись, будто прикидывая, с чего начнёт уборку.

– Ну, идёмте, – сказала я, поворачиваясь к дому. – Сначала отогреетесь, поедите, а потом уже и на места определимся.

Домовушки, семеня маленькими ногами в мокрых лаптях, потянулись за мной, и их тени – крошечные, корявые, с горбиками на спинах – заплясали по талому снегу, смешиваясь с нашими, длинными и ровными. Закат тем временем догорал, и последние лучи солнца скользнули по крыше усадьбы, выхватив из сумерек резные наличники и дым, поднимавшийся из трубы ровным, спокойным столбом. Тепло, уют, дом, который постепенно наполнялся не только людьми, но и теми, кто всегда должен жить рядом с людьми – за печкой, под порогом, в конюшне.