Текст книги "Живописец"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhivopisec-9763.jpg)
Автор книги: Наталия Орбенина
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава третья
Семейство Коловых проживало в Коломне, на Дровяном переулке, в доходном доме. Снимали небольшую квартиру, в которой ютились супруги Коловы и их три сына. Евдокия Осиповна Колова, услыхав треньканье звонка в прихожей, поспешила встречать гостей. Охи, ахи, положенные поздравления, поцелуи и рукопожатия, и вот гостьи уже в большой комнате, служившей одновременно гостиной и столовой; дети делали здесь уроки, а по вечерам собиралась вся большая семья. Сейчас овальный стол был накрыт для праздничного именинного чаепития. Сердито пыхтел начищенный самовар, только что водруженный кухаркой напротив стула хозяйки. На вышитой скатерти теснились блюда с аппетитными плюшками, воздушными пирожными, румяными булочками, усыпанными маком и сахаром. В вазочках на тонких ножках застыли варенье и джем, в кружевной коробочке притаилось яблочная пастила. Посредине красовалась бутылка вина. В комнате витал запах ванили и свежей выпечки.
– Ах, какая прелесть! – всплеснула руками Елизавета Дмитриевна, обойдя стол. – Да, Маша, после такого угощения твоей осиной талии, пожалуй, еще ничего не грозит, а вот мне придется поститься!
– Полноте, – засмеялась хозяйка. – В фигуре должна быть приятная округлость, на то это и женщина!
Дамы Стрельниковы невольно улыбнулись. Несомненно, хозяйка имела в виду прежде всего себя. Она была небольшого росточка, кругленькая. Гладкие волосы, скрученные на затылке, с возрастом потеряли свой цвет и имели блеклый вид. Она улыбалась, но улыбка чаще получалась усталой и неискренней. Евдокия Осиповна уморилась уже с утра, к приходу гостей едва стояла на ногах. А как же иначе, ведь нельзя ударить лицом в грязь перед будущей сватьей, такой гордячкой, такой аристократкой. Поэтому она лично пересмотрела всю посуду на столе, вдруг да попадет блюдце с трещиной или непротертый бокал! Пирожные пришлось брать самые дорогие, у Филиппова! Мальчикам строго-настрого было наказано за столом не болтать, носами не шмыгать. Кошку не таскать и гостям на колени не сажать, вдруг да платье порвет, упаси Бог! Везде нужен глаз да глаз! А то ведь дворянское воспитание и происхождение делает людей гордыми и надменными. А чего, спрашивается, гордиться? Бедность, хуже нашего, ботинки залатанные носят, и платье на мамаше знакомое, раньше оно коричневым было, да и лиф теперь по другому скроен. Маша неплохая барышня, образованная, хорошенькая, но к чему Мишеньке такая жена? Ведь, не дай Бог, зашлют в дальний гарнизон, что с такой женушкой делать? Ведь она там заскучает! Нет, полюбил бы девушку мещанского звания, или пусть даже из работниц, а может, телеграфистку или сестру милосердия. Была бы по дому помощница. Можно было бы и на прислуге экономить. А так, какой с нее прок, взялась мальчиков репетировать, и то не вышло!
– А вот и долгожданные гости! – навстречу дамам вышел Колов Яков Михайлович. – Ждем, ждем вас с великим нетерпением! Моя хозяйка с утра хлопочет, чтобы вам угодить!
Хозяин дома – высокий и высохший старик, в заношенном сюртуке, с пергаментной кожей, чертами лица и движениями чрезвычайно похожий на своего старшего сына, церемонно поцеловал гостьям ручки, а потом не удержался и чмокнул Машу в нежную щечку. Маша засмущалась. Она чувствовала себя в этом доме очень странно. Страстная любовь к жениху побуждала ее любить и его родню, но как-то это не очень получалось. Она ощущала, что мать Миши хотела бы видеть на ее месте невестку попроще, молодую, бойкую, способную взвалить на себя все тяготы жизни. Вероятно, сама Евдокия Осиповна и была такой по молодости – родила и растила троих сыновей.
Правда, именно благодаря младшим братьям Маша и встретилась с Михаилом. Коловы наняли барышню из обедневших дворян репетировать братьев-гимназистов по французскому языку. Положили за урок по рублю. Ученики оказались на редкость бездарные и ленивые, да еще и непослушные, поэтому, как Маша ни билась, родительские деньги пропали даром, экзамена они не сдали и получили переэкзаменовку на осень. После этого Маша решила наотрез отказаться от домашних уроков в семействе Коловых, но именно в тот день, когда она получила от Евдокии Осиповны расчет, сопровождаемый нелестными отзывами о ее успехах на педагогическом поприще, так вот именно в этот день и случилось чудо. Михаил Яковлевич частенько захаживал в комнату, где она занималась с его младшими братьями. И всякий раз девушка удивлялась, как в этой семье мог вырасти такой замечательный молодой человек, окончить морской корпус, дослужиться без протекции до лейтенантского офицерского звания! Правда, суровость, с которой он выговаривал братьям за их лень и отсутствие усердия в учебе, пугала Машу. В его присутствии ее охватывал внутренний трепет, правда, она не понимала, что сей трепет вызван вовсе не страхом, а еще неосознанным чувством. По вечерам она частенько вспоминала молодого офицера, но никогда не представляла себе, что он может заинтересоваться ею, таким серьезным и строгим он ей казался. В тот день, когда Маша должна была распрощаться с семейством Коловых, Михаил Яковлевич, вернувшийся домой раньше обычного, вызвался ее проводить. Стоял теплый вечер, наплывали легкие сумерки. Молодые люди медленно шли рядом вдоль Крюкова канала к дому Маши, и тут девушка поняла, нет, почувствовала, что происходит нечто чрезвычайное. Колов осторожно взял ее за руку и, глядя прямо в глаза, сказал о своей любви. Вот так, просто, без долгих вступлений, без красочных поэтических описаний своих чувств. Но это было сказано так, с таким внутренним напряжением, что у бедной девушки голова закружилась, стремительно завертелись вокруг дома, накренился тонкий шпиль колокольни Никольского собора, изогнулся змеей канал с мостами. Безотчетным движением Маша прижалась к Колову и замерла. Любовь стремительно заполняла ее. Она подняла голову и встретила свой первый в жизни поцелуй. Лукавые херувимы на колокольне грозили ей пухлыми пальчиками. Они давно тут устроились и многое повидали!
Прогулки вдоль канала стали излюбленным развлечением молодых людей. От Кашина моста до Пикалова, через канал с его неподвижной водой, к ослепительным куполам Николы, к его тонкой и стремительной колокольне. Там в скверике около храма они часами просиживали на скамейке. Михаил, обычно немногословный, увлеченно рассказывал девушке о парусных кораблях и пароходах. О том, как человек борется со стихией, преодолевает страх, становясь суровым и мужественным. Кумиром Колова был знаменитый флотоводец адмирал Бутаков. Он проштудировал его труд «Новые основания пароходной тактики» и щедро цитировал его Маше: «В военное время риск есть необходимость; прибавлю, что в мирное время нужно выучиться рисковать, чтобы в военное время уметь рисковать, то есть получить уверенность и крепость нервов». Девушка слушала рассказы о морских сражениях, о доблести русских моряков с широко раскрытыми глазами. Она воображала себя на военном корабле – под ногами качается палуба, ревут волны. Жаль, что женщин не берут во флот!
Иногда они пешком уходили до Новой Голландии. Огромные массивные колонны из темно-красного камня, величественная арка, отражение которой колыхалось в воде. Маша никак не хотела поверить, что здесь расположен всего лишь склад древесины. Колов рассказал своей восторженной слушательнице, что внутри есть Опытовый бассейн, где с петровских времен испытывались новые корабли. И Маше казалось, что вот-вот из-под арки прямо в канал выйдет парусник и, расправив свои белоснежные паруса, поплывет через площади, по крышам домов в неведомую даль, в безбрежный простор.
– Ну что же вы, Машенька, ничего не кушаете? – Из сладостного оцепенения девушку вывел голос Евдокии Осиповны. – Вы уж маменьку свою не слушайте, кушайте на здоровье!
– Да ей твои разносолы в рот нейдут, пока Мишеньку своего не увидит! – пошутил старый Колов.
Маша посмотрела на него с улыбкой. Наверное, и ее Мишенька будет вот таким же, когда они проживут вместе много-много лет.
– Скоро, скоро прилетит твой сокол! Да вот и он! Легок на помине! – Старик поднял высохший палец.
Через несколько мгновений вошел Михаил.
– Миша, сынок, ты сегодня позднее обычного! – заохала мать. – Мы уж заждались! Самовар по второму разу кипятили!
– Коли заждались, так больше ждать не будем ни секунды! Поздравляю, вас маменька! – воскликнул Михаил, чмокнул мать в лоб и, потирая руки, двинулся к столу. – А я вижу, вы тут уже почаевничали? – Он кивнул в сторону початой бутылки красного сладкого вина.
– Да, пригубили за здоровье именинницы, – проворковала Елизавета Дмитриевна, бросив на дочь настороженный взгляд.
Маша, уже хорошо изучившая своего жениха, тотчас же уловила, что что-то неладно. Чаепитие продолжалось. Братья Михаила Ганя и Даня быстро поглощали угощения, уткнувшись носами в тарелки. В присутствии Маши и ее матери их так и подмывало закричать дикими голосами нечто вроде «Тили-тили-тесто, жених и невеста!», сделать неприличную мину и убежать прочь с двусмысленным хихиканьем. Они и раньше не могли спокойно сносить пребывание в их доме молоденькой барышни. И не пытаясь постичь правила французской грамматики, они разглядывали ее ноготки, когда она водила пальчиком по книге. Таращились на пуговки платья, облегавшего высокую грудь. Жадно смотрели вслед, пытаясь уловить очертания бедер и щиколоток. В гимназии по рукам ходили неприличные снимки. Ганя и Даня изучили их и теперь не могли и думать ни о чем ином. Манящая и неизведанная девичья красота, разговоры о женитьбе старшего брата повергли их в совершенно неописуемое состояние. Они уже сто раз обсудили, как это будет, когда Маша станет жить с ними в одной квартире, расхаживать по дому, как мать, в раскрытом капоте или ночной рубашке с распущенными волосами.
– Даня, – злое шипение прервало сладостные грезы, – ты опять закапал скатерть вареньем! Какой же ты олух царя небесного!
Преступник замер с открытым ртом, и быть бы ему сегодня битым, но в это время рассерженная мать переключилась на беседу между старшим сыном и его невестой.
– Постойте, я ничегошеньки не понимаю, что ты такое сейчас сказал?
– Я, маменька, сказал, что придется в ближайшее время мне вас покинуть и, видимо, надолго. Уходим в море, в поход. Ученья.
– Но как же так, какой такой поход? – Маша отодвинула чашку с такой силой, что чай выплеснулся, но, слава Богу, только на блюдце, а не на скатерть. – Какой такой поход, ведь нынче войны-то никакой нет?!
– Маша, милая, военный человек не свободен в своих действиях. Есть приказ, его не обсуждают, а выполняют! К тому же моряк и в мирное должен время готовиться к встрече с противником. Надо всегда быть наготове, вот поэтому и ученье, поход. Я же рассказывал тебе о броненосцах в составе Практической эскадры в Балтийском море. Вот на таком новом пароходе я и буду плавать в финских шхерах. «Князь Пожарский» называется. Эскадра должна отрабатывать маневры, слаженность действий. Будут минные учения, артиллерийские стрельбы.
– Но ведь нет же никаких противников! – Маша чуть не плакала.
– Как это нет? Да их пруд пруди, всяк норовит России пакость сделать, – с пафосом произнес Колов-старший. – Только их, супостатов, надо всегда на прицеле держать. Вот, к примеру, германец коварный, нет ему веры.
– Как же так, а ведь у нас императрица немка? – искренне подивилась Евдокия Осиповна.
– Вы все путаете, – вмешался в разговор Ганя. – Это невеста наследника немка, а императрица, так та из Дании!
И Ганя обвел присутствующих торжествующим взором, гордясь своими познаниями в отечественной истории. Маша в другой раз, может быть, и порадовалась бы за своего ученика, да только теперь ей было не до того, она думала о грозящей разлуке с возлюбленным.
– Ах Боже мой! Ну так прежние все были немки! – продолжала упорствовать Евдокия Осиповна.
– Э, тут тонкости высокой политики, тут шире брать надо! Монархические браки – это одно, а интересы Отечества – совсем другое дело! – И Яков Михайлович изготовился прочитать несведущим дамам лекцию, так как частенько проводил время, погрузившись в газетные новости.
– Нет-нет, постой, ради Бога! К чему сейчас это! – замахала на мужа руками супруга. – Миша, скажи толком, что за поход?
– Ну что вы, в самом деле, так все всполошились! Обычное дело, служба! В Балтийское море выйдем, Выборгский залив, Транзундский рейд, впрочем, вам это ни к чему. Да и ненадолго, месяц-другой. – Михаил пытался выглядеть бодрым, однако по всему было видно, что его самого гнетет предстоящая разлука. – Ведь что важно для человека, находящегося далеко от дома, среди холодных волн, чтобы его любили и ждали. Ждали, несмотря ни на что. И тогда через эту любовь ему все будет нипочем!
– Я буду ждать тебя и любить! – прошептала Маша и, не стесняясь присутствующих, бросилась в объятия жениха.
– Вот вам и подарок к именинам! – расстроено протянула Евдокия Осиповна.
– Как это некстати! – с досадой заметила Елизавета Дмитриевна, подразумевая и Мишину новость, и шкодливую кошку, которая, воспользовавшись всеобщим расстройством, все-таки взобралась к ней на колени и вцепилась когтями в складки платья.
Глава четвертая
Михаил Яковлевич уже почти три недели находился в море. В первые дни разлуки Маше казалось, что она умрет от тоски. Облегчения приносили лишь письма возлюбленного. Поначалу Колов писал часто, потом письма стали приходить все реже, а теперь уже неделя миновала, а все нет ничего. Да и откуда им приходить, из пучины морской? Нептун, что ли, в роли почтальона выступит, утешала себя девушка. Покуда у берега стояли, вот и удавалось весточку передать, а теперь, видимо, в открытом море разве что ветер принесет воздушный поцелуй! Она уже не один раз перечитала каждое из писем, находя между строк все новые, незамеченные ею ранее, признаки любви. Жених не отличался многословием, чувства свои выражал скупо, точно отмеривал по капельке, но как она ценила эти строки, угадывая за ними движения губ, выражение глаз! В ответ она посылала целые оды, пылкие поэмы, не стесняясь своих чувств и не скупясь их изливать на возлюбленного.
И все же, как тревожно, что нет никаких вестей. Это неприятное чувство поселилось где-то в желудке и подползало, как тошнота, всякий раз, когда Маша думала о Колове. А думала она о женихе почти постоянно, и неотступная тревога грызла ее изнутри. Маша зачастила в Никольский собор. Пылко молилась Николе Угоднику, покровителю плавающих и путешествующих, прося уберечь ее дорого Мишеньку от всяческих напастей, ведь в море чего только не бывает. Ее молитва сливалась с молитвой священника, с пением, разносившимся под величественными сводами с хоров, и всюду в ликах святых ей чудился облик любимого человека.
– Ты совсем с лица спала! – сердилась на нее мать. – Что ты на пустом месте изводишься? Посмотри на себя в зеркало! Михаил Яковлевич вернется, тебя не узнает!
– Сама не знаю, – печалилась девушка, – только все думаю, как он там?
Спасаясь от тоски, она ходила к Коловым в Коломну, но там было не до ее переживаний. Евдокия Осиповна более беспокоилась о том, что не успела вовремя снять дешевую дачу. Весна уже в разгаре, скоро подступит летняя жара, а дачи нет! Куда вывозить мальчиков да старика-мужа подышать воздухом? Ведь в городе летом от пылищи с ума сойти можно! В прошлом году Миша суетился, бегал по сослуживцам, а нынче все пропало! Когда разговор заходил о старшем сыне, она только ахала да махала руками, зачем, мол, Маша расстраивает всех и тоску наводит. Девушка снова взялась обучать братьев уже без оплаты, но теперь не только ученики, но и их учительница теряли время зря. Маша талдычила им что-то из истории да географии, а сама тем временем мыслями уносилась совсем далеко, на неведомый Транзундский рейд, к своему ненаглядному.
Минула еще неделя, а почтальон все не приносил долгожданного письма. Окна комнат квартиры Стрельниковых выходили на Крюков канал, а кухни – во двор, похожий на множество других петербургских дворов. Маленький, замкнутый, посреди чахлый кустик сирени. Напротив – окна других квартир и огромная глухая стена соседнего дома. Маша теперь подолгу стояла, уставившись в эту безликую стену, в ожидании почтальона. Однажды Елизавета Дмитриевна, выйдя из квартиры, внезапно вернулась, держа в руках большой плотный конверт. Маша бросилась к матери и выхватила послание, но тотчас же крик досады вырвался из ее груди. Почерк на конверте был незнакомый, а письмо адресовано Стрельниковой-старшей. Елизавета Дмитриевна несказанно удивилась, так как получать письма ей было не от кого. Письмо было написано на большом листе шелковистой дорогой бумаги, украшенной по углам виньетками, баронесса Корхонэн приглашала подругу юности с дочерью навестить ее. Баронесса писала, что они с сыном всякий раз снимают апартаменты, наезжая в столицу, принимают кое-кого из старых знакомых и теперь хотели бы, чтобы Стрельниковы тоже оказали им честь и вошли в небольшой круг избранных друзей. Елизавета Дмитриевна так разволновалась, что решила никуда не ходить, и тут же присела в передней на стул, не выпуская письма из рук. Ее яркая беззаботная юность снова постучалась в дверь. Маша поспешно ушла в свою комнату, пытаясь отдалить предстоящую ссору. Мать так много в последнее время рассказывала о встрече с баронессой, о Смольном институте, о своей загубленной бедностью жизни, что, конечно же, она будет счастлива принять приглашение старой подруги. Маша же и помыслить не могла о том, чтобы отправиться куда-то веселиться, знакомиться с новыми людьми, наряжаться, улыбаться через силу. Но как отказать матери, чтобы не обидеть, не причинить боли? Когда Елизавета Дмитриевна вошла к ней, то при виде сияющего лица матери, у Маши не хватило духу перечить. Она уныло согласилась сопровождать Елизавету Дмитриевну, оговорив лишь, что она не может через силу сделаться веселой.
Елизавета Дмитриевна прямо ожила. В ней проснулась жажда деятельности. Приводя в порядок их нехитрый гардероб, она проявила чудеса изобретательности и вкуса. Маша недоумевала, к чему весь этот переполох, ведь это просто визит вежливости. Елизавета Дмитриевна ничего не говорила дочери, но в глубине души затаилась дикая, полусумасшедшая надежда. Ведь молодой барон Корхонэн неженат, вдруг да и приглянется ему Машенька? Тогда нищего офицеришку с его отвратительной мещанской родней в отставку! Может, это счастливый случай, судьба, поворот жизненного пути, который приведет к богатству и счастью? Тогда все прежние невзгоды зачтутся! Только бы девочка не закапризничала, не принялась упираться.
И вот день визита настал. Нарядные и надушенные Стрельниковы двинулись на извозчике в гостиницу, где баронесса с сыном занимали роскошные апартаменты. Маша стараниями матери была само совершенство. Да и Елизавета Дмитриевна на сей раз выглядела просто замечательно. Возбуждение, в котором она пребывала, нарядное платье и шляпа делали ее моложе лет на десять.
– Ах, мама! Как ты нынче хороша! – воскликнула девушка, с нежностью прикасаясь к щеке Стрельниковой. – Ну отчего, отчего ты не хочешь вновь выйти замуж? Дамы гораздо старше тебя устраивают свою судьбу!
– До меня ли теперь! – отмахнулась мать. – Вот ты удачно выйдешь замуж, и я буду спокойна, в этом мое счастье!
– Вот так ты всегда, а напрасно! – пылко возразила девушка.
Но Елизавета Дмитриевна не стала спорить. Она еще раз придирчиво оглядела Машу с головы до ног и осталась довольна. Они вошли в высокие двери и оказались в вестибюле гостиницы. Подскочивший портье, видимо, получил специальные указания, потому как их тотчас же подвели к лифту, и дамы поднялись на второй этаж. Маша робела, ее мать заметно нервничала, теребя ручку изящного ридикюля. Вот горничная распахнула дверь, и они оказались в просторной зале с великолепной мебелью. Маша никогда прежде не бывала в гостиницах, роскошь обстановки повергла ее в смущение.
– Как я рада видеть вас, моя милая! – раздался рядом голос с воркующими интонациями. – А это и есть ваша прелестная дочь?
Навстречу плыла невысокого роста дама, чрезвычайно худая, красивая, с острыми чертами лица, колким внимательным взглядом глубоко посаженных глаз, баронесса Корхонэн Аглая Францевна.
Маша поежилась от пристального взгляда. Но в следующее мгновение лицо Аглаи Францевны просветлело, словно она увидела перед собой то, что так долго искала. Она вся засветилась улыбкой, и эта улыбка совершенно покорила девушку.
Почти одновременно с матерью в зале появился и барон Генрих Корхонэн. Молодой человек оказался, как и мать, невысокого роста, он был даже чуть ниже Маши. Девушку поразила несоразмерность разных частей его тела. Очень крупная голова, чрезвычайно узкие плечи, маленькие ступни. Черты лица острые, в них, как и у баронессы, неуловимо мелькало что-то птичье. Впоследствии Маша пыталась припомнить, каким показался ей барон в первый миг. Ведь известно, что наши впечатления, по мере того как мы узнаем человека, могут совершенно измениться. Маша поклонилась молодому человеку, не вглядываясь в его лицо. К чему? Вряд ли они свидятся снова. Молодых людей представили друг другу. Когда Генрих Теодорович слегка прикоснулся к ее руке, она вздрогнула, точно очнулась. Мысль о том, что она произвела на барона впечатление, девушка тотчас же отогнала от себя. Мало ли мужчин, которые оглядываются ей вслед? Для нее в мире существует только один мужчина, которому хочется нравиться. Впрочем, приятно сознавать, что ты хороша собой!
Перешли к чайному столу, сервированному с величайшим вкусом. Елизавета Дмитриевна, углядев меж тарелочек с угощением лимбургский сыр и сыр невшатель – давно забытый вкус, невольно вспомнила жалкие мещанские разносолы на именинах Евдокии Осиповны, и взглянула на дочь. Ну что надулась как мышь на крупу? Опять скучает, и оттого личико стало печальным и бледным.
– Мария Ильинична грустна, отчего, что тяготит нежную душу? – поинтересовался барон.
Голос молодого человека оказался необычайно приятным, интонации проникновенные, бархатные, впрочем, как и у его матери. Они говорили очень похоже.
– Ее жених, морской офицер, давно в походе, на военном корабле, и не дает о себе вестей, – поторопилась с ответом Стрельникова.
– А, жених! – протянул Генрих, и как показалось Елизавета Дмитриевна, в тоне его слышалось разочарование. – Но ведь сейчас не война, ничего страшного.
Маша, когда речь зашла о Колове, встрепенулась, но баронесса, задав пару вопросов, более не стала проявлять интереса к этой персоне. Плавает, далеко, и Бог с ним.
Аглая Францевна оказалась большой мастерицей светской беседы. Она ловко втянула молчаливую девушку в разговоры о литературе, последних музыкальных новинках, веяниях моды. Маша постепенно оживилась, глаза ее заблестели, голос звенел, она преобразилась необычайно, чем доставила матери скрытую радость. Как жаль, что Михаил мало интересуется подобными материями, впрочем, до того ли ему! Иногда девушке так хотелось поговорить с ним о том, что она прочитала, что передумала, но, столкнувшись несколько раз с недоумением и непониманием, она больше не заводила разговоров на темы, не интересные возлюбленному.
– Вы любите музыку, Мария Ильинична? – спросил Генрих.
– Да, музыка волнует меня.
– А какую музыку вы предпочитаете?
– Мне не пришлось всерьез учиться. Люблю, когда поют романсы. – Маша улыбнулась собеседнику и чуть покраснела под его пытливым взором.
– Матушка чудно музицирует. Жаль, что тут нет приличного инструмента, иначе вы бы могли насладиться ее игрой.
– Да, я обожаю музыку! – с чувством произнесла баронесса. – Особенно немецких и финских романтиков. Вегелиуса, к примеру.
– Увы, увы, это имя нам совсем незнакомо, – засмущались обе Стрельниковы. – Мы хоть и живем неподалеку от Мариинки, да только нам редко удается бывать там, – добавила Елизавета Дмитриевна.
Маша со вздохом кивнула. Как она любила театр! Но единственное, что они могли позволить себе, так это места во втором, третьем ярусе Мариинского театра или галерку Александринки, где собирались веселые и бедные студенты, гимназисты и всякий разночинный люд. Оттуда, с высоты, она жадно разглядывала яркий, нарядный партер, откуда ей видно не суждено насладиться спектаклем.
– Как славно, что вы любите театр! – Баронесса налила собеседницам душистого чая и продолжила: – В Гельсингфорсе тоже есть театр, оперная и драматическая трупа, но с Петербургом не сравнить. Поэтому мы, когда приезжаем в столицу, всегда абонируем ложу. Не желаете ли присоединиться к нам в ближайшее время?
Баронесса понравилась девушке сразу же. Ее подкупила искренняя приветливость, живой интерес, который проявляла Аглая Францевна к Елизавете Дмитриевне. В глубине души Маша очень боялась, что эта встреча заставит мать еще больше страдать от нынешнего унизительного положения, но баронесса так ловко и дружелюбно вела беседу, что Стрельниковы ни на одно мгновение не почувствовали себя неловко. Генрих, поначалу молчавший, заулыбался, стал шутить и вдруг оказался чрезвычайно мил. Нет, даже не мил, а просто необычайно хорош! Вот удивительное лицо у человека. Оно может быть совершенно бесстрастным, вроде как безжизненным, почти как маска, или в одно мгновение меняется и преображается. Словно наполняется изнутри некоей странной красотой, а потом точно меркнет. Маша начала вглядываться в лицо нового знакомого. Он поразил ее, но эта необычайная подвижность и изменчивость пугали и настораживали своей необычностью. Да, Корхонэн, должно быть, неординарный человек!
Возвращаясь домой, Елизавета Дмитриевна неожиданно для дочери вдруг всплакнула. Жалость к себе, обида на несправедливость судьбы не давали ей покоя. Ах зачем, зачем она не послушалась родителей, зачем пленилась чувством, забыв о рассудке? Маше стало обидно за отца. Она любила его, хотя и понимала, что для матери это был явный мезальянс.
На другой день поутру Маша проснулась со странным чувством. Это была неведомая, беспричинная радость. Ей почему-то хотелось прыгать и петь. Такое она испытывала, пожалуй, только в детстве. Девушка подивилась, куда ушли гнетущая тревога, страхи, которые одолевали ее в последнее время? И впрямь, чего печалиться впустую! Она закружилась по комнате. Длинные волосы, развевающаяся тонкая сорочка, сияющие глаза – такой и застала ее мать.
– Ты сегодня точно птичка поешь! – засмеялась Елизавета Дмитриевна. – А вот смотри, уже принесли от баронессы.
В руках у матери снова был конверт со знакомым почерком. Баронесса и Генрих приглашали Стрельниковых вечером в Александрийский театр, где они абонировали ложу. Маша даже запрыгала и захлопала в ладоши, так редко ей выпадало такое счастье. А следом посыльный принес изысканный букет камелий, при виде которого у обеих Стрельниковых перехватило дыхание.
После театра последовала прогулка на острова. Потом приглашение на обед, роскошная сервировка, устрицы, тропические фрукты, нежнейшие сыры, белая рыба, икра, шампанское на льду в серебряном ведерке. И снова театральная ложа. И опять букеты – розы, лилии. Они совершенно преобразили скучную квартирку Стрельниковых. Развлечения захватили обеих дам, дома они только и говорили о новых знакомых, их изысканных манерах, образованности, деликатности, вкусе. Машу потрясало, с каким чувством баронесса относилась к своему сыну. Она обожала его, преклонялась перед ним, боготворила его. Он отвечал на это нежной сыновней почтительностью. Впрочем, ведь и сама Маша трепетно любила свою мать. Иногда она с ужасом задавала себе вопрос, кого она любит на свете больше всего – Мишу или мать? Ответа не находила и страдала от этого.
Прошла неделя, разительно непохожая на предыдущие, наполненные тоской и ожиданием. Но вдруг встречи прекратились, приболел барон. Маша словно резко остановилась на бегу. Не видя Корхонэнов несколько дней, она словно очнулась от угара неуместного веселья. Тревога и страх снова овладели всем ее существом. Она ужаснулась, точно до этого была не в себе, будто ее подменили. Ведь она целую неделю не была у будущих родственников! И писем от Михаила так и не пришло! Она вдруг задумалась, с чего бы это баронесса и ее сын внезапно прониклись к обедневшей вдове с дочерью такой любовью? Воспоминаний юности достало бы на один визит вежливости, а тут целый водопад внимания и любезностей! Нет, здесь кроется что-то настораживающее, неискреннее, но что именно – непонятно! Мысль о том, что она могла приглянуться молодому неженатому Генриху, ей просто не приходила.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?