Текст книги "Живописец"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhivopisec-9763.jpg)
Автор книги: Наталия Орбенина
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава седьмая
Время текло незаметно. Сначала Маша считала дни, отмечая про себя срок пребывания в этом раю. А потом оставила. Какой прок, все равно к осени им с маменькой суждено вернуться к прежней жизни с ее повседневными заботами. Раньше унылый быт не очень тяготил. Она жила любовью, ощущением приближающегося счастья, и за этой яркой ширмой нестрашными казались все невзгоды и неурядицы. Дороговизна продуктов и дров, стоптанные ботиночки, маменькина озабоченность, сетования кухарки на жалованье, невыплаченное вовремя. Какие пустяки, ведь вечером она увидится с Мишенькой! Но теперь Миши нет и не будет никогда. Она уже почти свыклась с этой ужасной мыслью. В первые дни пребывания на Сиреневой вилле Маша мучительно долго писала письмо Коловым. Почему-то она не могла найти нужных слов, чтобы высказать свою глубокую печаль, объяснить, почему ее нет рядом с ними. Она писала, что ежеминутно вспоминает свою утрату, молится за упокой души Михаила. Однако каждый прожитый в усадьбе день все дальше и дальше отодвигал тоскливые переживания. Глядя поутру в окно на мерцающие воды залива, слушая шум сосен, плеск волн, пение птиц, она наполнялась удивительным покоем. День ото дня она становилась все умиротворенней и радостней. Лицо слегка загорело, приобрело свежий и здоровый вид, глаза снова блестели, а на устах все чаще гостила улыбка. Маша сама себе удивлялась, как быстро, непростительно быстро, она стала забывать погибшего жениха. Душевную боль точно рукой сняло. Порой ее охватывали безотчетный восторг, какое-то неуместное веселье. Девушка пугалась. Значит ли это, что она совсем бездушная, безнравственная особа, неспособная на длительное и прочное чувство? Ведь не прошло и месяца, как она поклялась, что будет верна памяти Миши до самой смерти! Усилием воли она заставляла себя вернуться в прежнее состояние, но душа не желала более страдать, хотелось радости и новых чувств! Но как это дурно, говорил разум, неприлично, постыдно! Не в силах разобраться в противоречивых чувствах дочь обратилась к матери.
– А что, мама, после смерти отца ты долго горевала, убивалась, тосковала?
– Видишь ли, деточка, – осторожно начала Елизавета Дмитриевна, – конечно, ощущение потери трудно оценить. Тебе сейчас кажется, что ты потеряла все, но внутренний голос говорит, что впереди еще вся жизнь, и надежда на счастье не покидает тебя, как бы ты ни гнала ее прочь. А для меня все ушло в могилу вместе с твоим отцом, но оставалась ты. Ты и стала моей надеждой. Тобой, твоим счастьем я жива и живу. Я не могла позволить себе долго горевать по мужу, горе опустошает, делает человека слабым и беспомощным. И что бы тогда стало с тобой?
– Простите, я случайно услышала ваш разговор!
Стрельниковы вздрогнули, они сидели на скамейке в тени высоких кустов сирени и не видели, как появилась хозяйка поместья.
– О чем вы печалитесь, Машенька? – продолжила баронесса. – Вам кажется, что вы неприлично скоро перестали горевать о погибшем женихе? Приняли мое приглашение и живете в свое удовольствие?
Маша густо покраснела, настолько точно Аглая Францевна сформулировала ее внутренние сомнения, которые она хотела бы все-таки сохранить в тайне.
– Вам нечего стыдиться. Ваши мучения понятны мне. Ведь я тоже прошла через боль утраты единственного возлюбленного, моего мужа. И когда новая любовь стала заполнять пустоту души, я, как и вы, испугалась.
– Новая любовь? – удивилась девушка.
– Да, природа не терпит пустоты. Душа не может не любить. Но мое сердце после смерти супруга стало принадлежать только одному человеку на свете, моему сыну, которого, как вы видите, я люблю совершенно безумно и не скрываю этого. Если бы у вас был ребенок, вы бы, подобно вашей матери, перенесли свое чувство на него. И терзались бы угрызениями совести, оттого что тоска проходит. Любовь, как лекарство, врачует нежными прикосновениями, словно зализывает раны. И ваша боль тоже постепенно пройдет, как глубокая рана, которая неизбежно затянется.
– Но я никого не люблю, кроме мамы, и вряд ли полюблю еще раз.
– Конечно, вы вправе лелеять свою печаль, но эта любовь может жить и вне вас, вашей души, и эта любовь другого человека будет столь же целительна. Только не нужно от нее отказываться!
Маша молчала, ей стало неловко, ее лицо все еще рдело краской смущения. Аглая Францевна улыбалась, глядя в сторону, показывая всем своим видом, что последние слова ни к кому из присутствующих не относятся. Елизавета Дмитриевна, не выдержав нарастающей неловкости, резко вздохнула. Слишком прямолинейным показалось ей высказывание приятельницы. В последнее время Генрих совершенно явственно стал выказывать Маше знаки своего расположения, и надо было быть абсолютно наивной или незрячей, чтобы не заметить этого.
Маша была так зачарована домом, окружающей природой, что словно ослепла. Вернее, она видела и не видела одновременно. Например, девушка всегда замечала, с каким вкусом одета хозяйка поместья. Аглая Францевна совершенно околдовала обеих Стрельниковых. Это была сама изысканность, само доброжелательство, вкус, такт, изящество, словом, образец для подражания! Девушка только диву давалась, как дама в летах может быть такой обворожительной. Единственно, что портило баронессу, так это ее неестественная худоба. Запавшие скулы, заострившийся нос, глубоко посаженные глаза – все это делало ее иногда похожей на какую-то хищную птицу. Особенно неприятными казались иссохшие руки с синими прожилками, поэтому баронесса редко показывалась без перчаток. Впрочем, ее глаза сияли и лучились, на губах играла мягкая улыбка, а тонкая талия и безупречная осанка и вовсе наводили на мысль о том, что перед вами не стареющая мать взрослого сына, а юная девушка. Зачарованная хозяйкой дома, Маша не уделяла достаточного внимания сыну. Хотя, казалось бы, девушка должна всегда учитывать, что в доме живет молодой неженатый мужчина. Она, не допуская и мысли о возможности нового чувства, в первое время, воспринимала Генриха Корхонэна как нечто вторичное, не слишком незначимое. Тем более что ей представлялось, в доме царит его мать, придавая смысл и суть жизни обитателей поместья. Но через некоторое время девушка начала понимать, что ее первые впечатления ошибочны. Генрих хоть и притаился в тени матери, но его настроения, желания, капризы и прихоти определяли настроение и поступки баронессы. Маша не могла его понять. Он производил сложное впечатление. Вернее, оно было настолько многообразным, что в конечном итоге совершенно невозможно было понять, что это за человек? При первой их встрече в Петербурге Корхонэн вел себя безукоризненно, каждый его жест свидетельствовал о великолепном воспитании, аристократизме. Его поступки, манеры, речь, одежда казались ожившей страницей любовного романа, где Генриху отведена роль идеального персонажа. В поместье барон переменился, он выглядел, на сей раз, человеком, проспавшим полжизни. Он медленно двигался, вяло участвовал в общей беседе, почти все время проводил в своих комнатах. Его рассеянный взгляд обретал остроту и пронзительность лишь при виде Маши. Не раз, почувствовав этот взор, девушка ежилась, ей становилось не по себе. Поначалу Маша поддерживала общение вовсе не с молодым человеком, а с его матерью, испытывая подлинное наслаждение от беседы со столь прелестной и образованной особой. И только по прошествии двух недель, когда гостьи освоились в поместье и вдвоем отправлялись на дальние прогулки, не боясь заблудиться, Генрих оживился и преобразился просто на глазах. Как-то раз Маша на закате дня решила пройтись вдоль берега. Мать к вечеру устала и прилегла отдохнуть. Дочь не стала тревожить ее. Елизавета Дмитриевна явно поправлялась, во всяком случае, вид у нее бодрый и цветущий. Бредя вдоль берега по песку, упиваясь тихим шепотом волн, которые подбирались под самые туфельки, Маша пребывала в сладостном спокойствии. Это ранее неведомое чувство теперь постоянно сопутствовало ей. Природа этих мест оказывала на нее просто волшебное воздействие. Ведь даже во времена своей счастливой помолвки с Михаилом она не испытывала такого удивительного, необъяснимого умиротворения. Маша прошла вдоль берега, потом свернула на тропинку, которая вела от залива к лесу. Огромные деревья сомкнулись над ее головой, таинственно зашелестели, зашуршали. Девушка остановилась, тропа терялась в высоком папоротнике. Вот незадача, не хватало еще заблудиться, а ведь она даже никого не предупредила, что уходит одна. Маша задумалась, пытаясь припомнить, как она шла. И тут вдруг непонятное шевеление привлекло ее внимание. Папоротник задрожал, в высокой траве неподалеку от девушки мелькнуло нечто большое и темное.
«О Боже! Волк!» – только и подумала она.
Тень метнулась с другой стороны. Существо двигалось большими кругами, приближаясь к Маше. Она бросилась бежать куда глаза глядят, спотыкаясь о корни деревьев, которые норовили ухватить ее и повергнуть на землю. Неведомый преследователь с тихим непонятным угрожающим звуком настигал ее. Она уже хотела звать на помощь, как вдруг прямо перед ней внезапно вырос Генрих.
– Ах какое счастье! Это вы! Спасите меня, тут волки! – Маша бросилась к барону.
Молодой человек, одетый в охотничий костюм, подхватил ее и удержал, иначе бы Маша упала.
– Вы напрасно уходите одна, пусть и не очень далеко, но все-таки не стоит этого делать. Места тут глухие, всякие звери водятся, в том числе и волки. Правда, тот, кто вас напугал, это совершенно иной зверь.
С этими словами он свистнул. Из густого папоротника и низких елок выпрыгнул огромный черный пес. Маша ахнула, такой большой и грозной показалась ей собака. Раскрытая пасть, острые клыки – разорвет одним махом, – кроваво-красный язык, настороженно торчащие уши, и глаза, блестящие, пронзительные, как у самого Генриха.
– Что же ты, Лайен, испугал нашу гостью? – укоризненно заметил барон. – Я что тебе приказал. – Ищи – и только-то!
Собака склонила голову и заворчала, словно оправдываясь, мол, не хотела, что поделаешь, барышня пугливая оказалась!
– Знаю, знаю я тебя, круги наматывал, прятался, нет бы голос издалека подать, но нет, ты таился в траве, страху напускал! Так ведь дело было, Мария Ильинична?
Маша с изумлением слушала этот своеобразный диалог, и ей казалось, что пес осмысленно воспринимал речи хозяина. Но она не могла еще отойти от пережитого испуга и косилась на пса со страхом и подозрением.
– Вы, мадемуазель, не сможете заблудиться в этих местах, Лайен вас и под землей сыщет! Ну, сделал свое дело и ступай, оставь нас!
Пес исчез мгновенно, точно его тут и не было. Слегка колыхнулась ветка ели, и все замерло. Маша только покачала головой.
– Храбрая вы, Мария Ильинична! Другие уже, наверное, в обморок упали бы.
– Нет, не преувеличивайте, господин барон, я очень испугалась. Я всего боюсь на свете, а пуще всего… – она запнулась, – неожиданного несчастья, которое ломает тебя всю, корежит жизнь, вынимает душу.
Маша замолкла, потому как сама не ожидала, что вдруг станет говорить с Корхонэном на подобные темы.
– Парадокс жизни состоит в том, что обстоятельства, делающие несчастным одного, приносят надежду на блаженство другому, – глядя собеседнице прямо в глаза, тихо произнес Генрих.
– Не понимаю, как это может быть? Горе и счастье не могут являться разными сторонами одного и того же.
– Не существует несчастья или счастья как таковых, есть только наши ощущения, переживания, то, как мы понимаем то или иное событие.
– Но ведь смерть есть, есть! И это несчастье!
– Это несчастье для матери, потерявшей сына, какое-то время для вас. А для меня – удача!
– Как это? – Маша отшатнулась от собеседника. Ее сотрясала дрожь, она уже догадывалась, что тот скажет дальше.
– Удача, что вы лишились жениха, что вы ныне свободны. Теперь я могу уже прямо и без околичностей сказать вам, Мария Ильинична: я влюблен в вас, покорен вами, очарован, и я не собираюсь отступать. Вас ужасает мой цинизм? Мои чувства служат тому оправданием! Я не намерен уступать никакому сопернику, пусть он даже теперь живет только в вашей памяти. Я буду бороться, чтобы снискать ваше расположение!
– Но это нечестная борьба, условия неравны! – пролепетала девушка.
– В борьбе за любовь не может быть правил! Я готов бросить к вашим ногам все, чем располагаю, все, что вы видите вокруг. И все, что вам так нравится, может стать вашим навеки! Ваш жених геройски погиб, вечная ему память! Но вы-то живы, и рядом с вами живая плоть, горячая, зовущая!
Генрих резким движением притянул Машу к себе. На мгновение их лица оказались совсем близко. Маше это было непривычно, так как Михаил был высокого роста, и ей приходилось приподниматься на цыпочки, чтобы поцеловать его. Нет, он не посмеет, она не должна… Но губы Генриха уже прикоснулись к ее губам, его язык уже начал свой путь поиска. Его руки, нервные и горячие, перебирали складки платья. Маша не успела понять, что происходит, как оказалась сжата страстным объятием. Она безвольно закрыла глаза. Но Корхонэн успел понять ее смятение. Кольцо разомкнулось, он шагнул назад.
– Мари, я не хочу нарушить приличия, но я не отступаю! Я намерен теперь же, в присутствии наших матерей сделать вам предложение стать моей женой. У вас есть время его обдумать. – Он вытащил из жилетного кармана золотой «Брегет», выразительно щелкнул крышечкой часов. Время пошло!
Глава восьмая
«Господи, не лишай меня твоей поддержки! Вразуми! Как мне поступить? Разве я могу предать память Миши, с какими глазами я предстану перед тобой, о мой Бог, на Твоем суде?
Неразумная, что с тобой будет, если ты откажешься от предложения барона? Есть ли у тебя выбор?! Маменьке необходимо лечение. А когда придет зима, вы снова окажетесь вдвоем в своей жалкой квартирке и не будет денег на лекарства и визит врача? На какие средства ты собираешься жить дальше? Снова грошовые уроки тупоголовым неучам? Опомнись, разве еще выпадет тебе такая удача, такой богатый и замечательный жених? Такое только в сказках бывает!
Но чем же он замечательный? Маленького росту, хрупкий как мальчик-подросток. Глаза страшные, колючие, выражение лица неуловимое, настроение переменчивое – то туча, то ясный день! В нем есть нечто пугающее.
Полноте, выдумки, что тут страшного?! Да, барон не является воплощением мужской красоты, но сколько в нем непознанного, интересного. И что хорошего было в Михаиле? Прям и прост, весь на ладони, почти скучен! Никакого шарма, даже, пожалуй, некая нарочитая грубость. А тут, сама обходительность, изысканность. Ведь, признайся честно, права мама, Миша тебе был не пара, а тут такая блестящая возможность жить совсем иной жизнью, о которой ты и не мечтала. Зато мечтала твоя несчастная мать, ради нее ты можешь пойти на этот брак, чтобы она остаток дней своих прожила в достойной обстановке.
Но я не люблю этого странного человека! Я люблю Мишеньку и буду вечно его любить! Лучше его не было никого и нет!
Ты любишь теперь не Мишу, а свою память о нем! Это бесплотное чувство, оно погубит тебя! Нельзя любить то, чего нет. Полюби живого, страстного. Да, это получится не сразу, пройдет какое-то время, ты узнаешь его и оценишь. Посмотри вокруг – все это ты получишь, если предпочтешь ответить на любовь живого человека, похоронив свою никому не нужную верность покойному. Пусть прошлое умрет вместе с прежним чувством!»
Маша нарочно шла медленно. За весь путь обратно Генрих не проронил ни слова. Но даже если бы он и сказал что-либо, она бы не услышала его, таким напряженным был внутренний диалог. Но вот деревья расступились, тропа расширилась и сменилась дорожкой, ведущей к дому. Стремительно сгущавшиеся сумерки и последние розовые отблески солнца придали серому камню, из которого был построен дом, необычный сиреневый оттенок. Вот откуда название Сиреневая вилла! Неожиданно вдоль тропы стремительная метнулась тень. Лайен на мгновение замер перед Машей, вонзив в нее взгляд глаз, подобных горячим ярким угольям. Этот странный взгляд прожег ее насквозь, но почему-то не испугал. Вдруг налетел ветер, деревья задвигались, зашелестели. «Маш…ш…а… Миш…ша…» До слуха девушки донесся нарастающий шум моря. А ведь именно море, пленившее тебя, забрало его!
В доме зажигали лампы, свет переливался из одной комнаты в другую. Молодые люди поднялись на крыльцо. Генрих решительно взял Машу за локоть, она не воспротивилась, а покорно оперлась на его руку. Это движение сказало ему все. В дом они вошли уже женихом и невестой.
Свадьба барона Генриха Корхонэна и девицы Марии Стрельниковой должна была состояться в Выборге, городе, где была ближайшая православная церковь. Уже не одно поколение Корхонэнов исповедовало православие, что давало возможность занимать должности на государственной службе в империи. Правда, покойный муж баронессы не жаловал ни военной, ни чиновничьей службы, так же как и сын, оба предпочитали жить отшельниками в собственном поместье. Гостей на торжество съехалось немного, зато самые именитые. У Елизаветы Дмитриевны голова шла кругом. Ее дочь все-таки вытащила счастливый билет и сделала такую блестящую партию! Правда, ее немного смущала та скоропалительность, с которой было сделано предложение и организована свадьба. Пусть бы молодые получше узнали друг друга; Маше нужно время, чтобы свыкнуться с предстоящим замужеством. Машу так же озадачила подобная стремительность. Ее обескураживало то, что собственная мать не воспротивилась столь странной спешке. Ведь надо было вернуться домой, в Петербург, подготовить новый гардероб, подвенечное платье.
– Зачем для этого совершать такое путешествие! – пожала плечами Аглая Францевна и жестом фокусника распахнула обширный шифоньер.
Он был набит одеждой: платья, летние и на зиму, шелковые, газовые, шерстяные. Шляпки и шляпы, стопки тончайшего белья, чулки, корсеты…
Маша непонимающе переводила взгляд с баронессы на мать.
– Милая моя, это все заказано для вас! Надеюсь, размер подойдет! Елизавета Дмитриевна, голубушка, не удивляйтесь, ведь когда я спрашивала вас ненароком, вы сами сообщили мне Машины мерки.
Елизавета Дмитриевна только руками всплеснула. Маша с недоумением смотрела на шкаф, ломившийся от одежды, на мать, выражение лица которой казалось ей непонятным, а возглас неискренним. Вероятно, маменька все-таки видела, как доставляют покупки для Маши.
– Мой сын, – продолжала Аглая Францевна, – пожелал, чтобы его невеста ни на миг не покидала нашего поместья. Поэтому, все необходимое для венчания доставят прямо сюда. Я думаю, что вам незачем возвращаться в Петербург! Генрих жаждет обвенчаться как можно скорее.
Вскоре прибыли портнихи, и поднялась веселая круговерть белых кружев, шелка, тюля.
Но почему Корхонэны не хотели, чтобы Маша и ее мать съездили в Петербург? Словно боялись, что невеста передумает и сбежит? К чему эта странная, даже неприличная спешка? И баронесса обращается с будущей невесткой необычайно любезно, даже заискивающе, словно та, богатая и знатная берет в мужья бедняка. Почему Генрих при всех его достоинствах еще не женат и, судя по всему, ни к кому не сватался? Что их обоих так привлекает в ней, в Маше? Конечно, приятно глядя на себя в зеркало думать, что ты хороша необычайно, прекрасно воспитана, благородного происхождения, что жених влюблен без памяти, его мать души не чает. Но тут-то возникало сомнение. Отчего ей так хорошо тут? Странная легкость в мыслях, некая пустота, словно внутри что-то вынули. Девушка пыталась заставить себя сосредоточиться на своих размышлениях, понять, что происходит. Но не могла, мысли ускользали, разлетались. Да и что тут особо размышлять, если удача сама идет тебе в руки? Но только удача ли это?
Подготовка к свадьбе закружила невесту и ее мать. Раздумывать уже было некогда. Маша и охнуть не успела, как оказалась перед алтарем. Ее нарядили в роскошное платье с длинным шлейфом, лицо покрывала прозрачная фата. Рядом стоял Генрих во фраке и белом галстуке. Шаферы держали над их головами венцы. С клироса доносилось божественное пение. Священник возносил молитвы. Молодым подали венчальные кольца. Маша протянула жениху руку в тонкой перчатке. Генрих взял ее маленькое колечко, в мерцающем отблеске свечей сверкнул крупный брильянт. И тут невеста к своему ужасу заметила, как из рукава фрака, из белоснежной манжеты к ней тянется когтистая лапа, покрытая коричневой клочковатой шерстью. Маша онемела, ее глаза округлились, лицо стало белее фаты. Коготь зацепил кружево рукава. Она подняла голову и хотела взглянуть на жениха, но тут силы ее покинули, она упала без чувств.
Суматоха, вызванная обмороком невесты, быстро улеглась. Дело житейское, духота, нервы! Новобрачной брызнули в лицо воды, и когда она открыла глаза, священник скороговоркой поспешил завершить обряд. Уже позже Маша, все еще не пришедшая в себя, поведала матери о своем видении.
– Полно, Маша, ты переволновалась, да и корсет был затянут слишком туго, вот и закружилась голова. Упала в обморок, а уж после тебе твои кошмары и привиделись!
Маша не стала спорить, наверное, мать права, так оно и было, она все перепутала от страха и волнения. Да и Генрих расстроен, что церемонию испортила! Как неловко получилось! Он расспрашивал Машу, что с ней такое сталось, но она постыдилась ему признаться в своих страхах.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?