Читать книгу "Большой театр «Малышка»"

Наталья Дурова
Большой театр «Малышка»

© Наталья Дурова, 2025

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2025

Предисловие

Слыхали ли вы, друзья, о микрорайоне? Это, конечно, может быть и участок леса, просеивающий на грибные шляпки и землянику солнечные лучи, и изгиб большой или малой речки, и одна шумная говорливая улица города. Всё это микрорайон! Но здесь, в книге, мне хотелось вам рассказать о том микрорайоне, где я живу и где появился дорогой моему сердцу «Большой театр „Малышка“». Его создали во дворе огромного нового дома, что вырос на Юго-Западе столицы.

Однако прежде несколько слов о доме. Мы увидели его тотчас, как сняли леса. Мы знали, что вскоре здесь будем жить, поэтому с трепетом подходили к нему.

Восьмиэтажный, ещё молчаливый дом важно смотрел чистыми окнами-глазами на нас, будто знакомясь. Шутка ли, шесть тысяч людей – микрорайон жизни, – он должен радушно их встретить и разных людей сделать друзьями и соседями.

Мы смотрели на дом с почтением и восторгом, а голуби, первые новосёлы, уже весело и домовито обживали балконы и подоконники.

День клонился к закату, но мы стояли, не замечая этого. Когда же багрянец, будто сговорившись с неоновой рекламой и светофорами, разлил по окнам своё отражение, маленькая девчушка, протягивая руки, нетерпеливо крикнула:

– Ну, бабушка! Я хочу туда, на ёлку! Видишь, она у всех ведь, ёлка!

Так и случилось, что в преддверии лета каждый из нас вдруг отпраздновал «Новый год».

Голубиное счастье, или Кот подсудимый

До сих пор мне казалось, что живая очередь – это тогда, когда тебе говорят:

– Вы последняя? Я за вами.

Однако я глубоко ошибалась.

Через неделю после переезда у входа в домоуправление я увидела настоящую живую очередь. Целая вереница владельцев четвероногой живности ожидала вызова на пастеровский пункт.

В настоящей живой очереди вызывали по порядковому номеру квартиры:

– Квартира одиннадцать – кот Черемшанский.

Укол сделан. Остолбеневшего от испуга кота принимает на руки хозяин.

– Квартира двенадцать – шпиц Гай.

«Да, – решила я, – у кота имя было очень благозвучное, но для дрессировки лучше покороче. Кличка играет важную роль. Вот шпиц Гай – быстро и хорошо».

Пока я об этом раздумывала, подошла моя очередь.

– Квартира пятнадцать – собака Дурова.

– Что? – оскорбилась я.

– Да, да, простите, здесь сказано: кот и собака Дуровы.

– Но ведь у животных есть клички, – возмутилась я.

– Выездную пастеровскую станцию клички не интересуют. Они только замедляют работу. Справка выписывается на фамилию владельца. Человеческим языком объясняю… Следующие! Квартира семнадцать – овчарка Меерсон и легавый Охрименко.

Быть может, и разгорелись бы страсти оскорблённых владельцев, если бы не крики, донёсшиеся со двора:

– Ага, поймал… держу! Теперь его и убить-то мало!

Вскоре в домоуправление вбежали мальчишки и девчонки, а за ними шествовал солидный мужчина, державший за шкирку извивающегося тигристого кота.

– Извините… разрешите… виноват, – протиснулся он вперёд. Дети косяком двинулись за ним.

– Факт налицо! – проронил мужчина, брезгливо опуская кота на стол, и, приподняв шляпу для приветствия, трагически добавил: – Помоечник!

– Одну минутку, сейчас запишем, – привычно ответил инспектор пастеровского пункта.

– Обратите внимание, он пятится от чернил, – испуганно прошептала женщина, пряча под жакет дрожащую крохотную собачонку.

– Да, кот в крови. Теперь скажите, случайность или преднамеренность?

Третий голубь в лапах злодея. – Гражданин обессиленно опустился на стул. – Ведь это бешенство! Я требую немедленного уничтожения кота и изоляции ему подобных из стен нашего нового дома.

При этих словах ряды очереди явно уменьшились.

– Не в наших функциях, – ответил инспектор.

– Люди добрые, тогда что делать? Поймите – закон! Об охране природы! А голубь, – лицо мужчины тотчас приняло ласковое выражение, словно он смотрел на своего ребёнка, – птичка-то какая! Символ мира! – тут он повысил голос и гневно покосился на кота. – Мы должны охранять счастье голубей.

– Дяденька! А вы дайте нам кота, мы его для войны противником сделаем! – азартно подскочил к мужчине один из мальчишек.

– Значит, вы не посодействуете? – снова начал тот, обращаясь к инспектору.

– Но ведь вам же сказали человеческим языком, – устало протянул инспектор. – Право, людям лучше сделали. На дом приехали. А вы спокойно работать не даёте.

– Хорошо. Дети, берите мародёра, он достоин медленной и мучительной смерти.

Разморенный после сытного обеда, кот перешёл в руки мальчишек, и те с воинственными воплями пытались выскочить из домоуправления.

– Нет, стойте, как же так? – не выдержала я.

– Как видите! – отчеканил мужчина.

– Среди них есть ваш сын? – Я преградила детям дорогу.

– Внук, уважаемая! Иннокентий, подойди ко мне, я тебе сколько раз говорил – не ввязывайся в войну.

– Дедушка, но ведь я же выследил кота! – захныкал внук.

– Чтобы это было в последний раз! Следопыт нашёлся! А вам, уважаемая, лучше не вмешиваться, – обратился он ко мне.

– Позвольте! Сегодня ваш внук жестоко поступит с кошкой, завтра будет издеваться над собакой, послезавтра разобьёт очки деду и, почувствовав себя героем, будет во дворе на всех деревьях выпиливать свои инициалы. Значит, такого молодца вы растите, да? – вступила в разговор полная седовласая женщина.

– И вы туда же?!

– Собственно, куда? – возразила она.

– Потворствуете никчемной твари: кошкам. Много ли от них пользы, кроме запаха в подъезде. Кошек в космос, уважаемая, не запускают. Кошка, скажу я вам, знаете ли, не собака! И опять же голуби, голуби в опасности.

– Голуби, я бы их сохранял в питомниках как символ, а не распускал бы по улицам! – присоединился ещё один голос.

– Давайте вынесем на суд общественности. Вам нужны доказательства?

Иннокентий, принеси шесть голубиных лапок и перья! – не унимался мужчина.

– Оставьте, пожалуйста, моя жена тоже может принести доказательства: три дня бедняга мучилась со шляпой, чистила, чистила, и всё без толку.

Большой театр «Малышка»

Всякий театр, конечно, имеет свою историю. А всякая история имеет начало. Имеет историю и наш театр «Малышка», несмотря на свою молодость.

Весь вопрос в том, что считать началом. Во всяком случае, я не согласна с управдомом, который склонен считать началом неприятное происшествие со штрафом за первую репетицию футбольного матча между командами «4 – Пудель – 4» и «Разношёрстная дворняжья сборная».

Итак, с чего же началось? Мы не рыли котлованов, не управляли долговязым краном, укладывая тяжёлые блоки фундамента. И если бы даже наш театр имел собственное здание, его по справедливости украшала бы не четвёрка бронзовых коней, а упряжка из пуделя, бульдога, фокстерьера и двух лохматых дворняг.

Началось всё с высыхающих во дворе луж, с громкого чириканья воробьёв, дерущихся из-за первого червяка, – словом, с того дня, когда тупоносые ребячьи калоши уступили место башмачкам-скороходам, бантики в косичках прыгали в лад с крутящейся верёвочкой и слово «ручеёк» уже означало не талую воду, бегущую вдоль улицы, а шумную игру, известную ребятам любого двора в любом городе.

– Пиф-Паф! – обратилась я к своему жёсткошерстному другу, весёлому терьеру, хитро поглядывая на ребят. – А не желаете ли вы продемонстрировать своё искусство?

– Ур-р-р! Гав-гав! – Заливистая и радостная нота прозвучала в ответном лае. Хвост, поднятый торчком на манер большого пальца, сначала пришёл в бешеное движение, а потом выжидательно замер.

Косички повернулись к нам, прыгалка упала на асфальт.

– Нет, нет, не бросайте верёвочку, – сказала я, – покрутим для него.

Пиф-Паф, прошу вас.

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, – хором считали девочки, а мальчишки, забыв о тряпочном мяче «пешего» (без коньков) хоккея, подбежали к нам гурьбой и остановились, наблюдая за быстрым Пиф-Пафом.

– А теперь, Пиф-Паф, будьте добры: сначала вальс, потом прыжок!

– Это вместо прыганья на одной ножке, – сказали бантики.

Опять считающий хор:

– Раз, два, три!

– Погодите, ребята, пусть Пиф-Паф сам ответит, сколько раз он перепрыгнул через верёвочку. Только громче, Пиф-Паф, пожалуйста.

– Гав-гав, гав-гав, гав-гав!

– А сколько раз вы опоздали прыгнуть?

– Гав!

– Один раз, значит? Только один раз? – Я укоризненно посмотрела на Пиф-Пафа и повернулась к ребятам. – Подумайте, какой обманщик! Пиф-Паф, признайтесь же честно.

– Гав, гав-гав!

– Ой, как здорово он считает! – воскликнула девочка.

– У него по арифметике троек нет, как у тебя, – тотчас съехидничал один из мальчишек.

– А где он научился считать? А он всю арифметику знает? – наперебой расспрашивали меня ребята.

Я сделала вид, что обдумываю вопросы.

– Да, пожалуй, он одолел все четыре действия. Можете задавать ему задачи. – И тут же дала команду Пиф-Пафу: – После зарядки, уважаемый Пиф-Паф, недурно заняться и умственной работой. Ну-ка, кто ему даст пример на умножение?

– Я!

– Нет, я!

– Я, лучше я! Мне очень нравится умножение! – облизнув губы, воскликнула толстенькая девчушка.

«Ну, Пиф-Паф, сейчас нам с тобой достанется!» – подумала я.

Примеры посыпались со всех сторон. Я даже устала в уме умножать, делить и складывать.

– Теперь вы убедились, что Пиф-Паф отлично знает арифметику?

– Убедились! – хором закричали ребята, а любительница умножения прибавила:

– Выучил на «пять».

– Ребята, а вы не рассердитесь, если я сознаюсь вам, что пошутила?

– Можно, я скажу? А я сразу знал. В Уголке Дурова – там это тоже показывают! – торопливо выпалил круглолицый паренёк.

– Вот и расскажи ребятам, о чём ты догадался, – предложила я ему.

– А всё очень просто! У меня даже Бурьян теперь знает, сколько будет дважды два. Он как лаять начнёт, нужно если четыре, так после четырёх тихонечко совсем щёлк пальцами – и он перестаёт лаять. Два нужно – так после двух щёлкаешь. Вот и вся хитрость.

– Молодец! – похвалила я, протянув пареньку руку.

А он тотчас шаркнул ножкой:

– Агафьин Михаил.

Я даже оторопела от такой изысканной вежливости и уже хотела тоже представиться, как меня перебил рыженький веснушчатый мальчуган:

– Мишка, он у нас передовой, даже в девчоночий кружок рукоделия ходит!

– Вдвойне молодец, – поддержала я Михаила Агафьина. – Вот, ребята, Миша вам секрет собачьей арифметики почти разъяснил. Мне осталось немного добавить. Конечно, собака считать не умеет…

– Они глупые, – презрительно поджав тонкую нижнюю губу, сказала одна из девочек.

– Ты не права. Ум собаки, естественно, не такой, как у нас с вами, но глупой её назвать нельзя.

– Пиф-Паф, наверное, обиделся, – заметил кто-то из ребят.

– Вряд ли, – возразила я. – Пиф-Паф не понимает, о чём мы с вами толкуем. Ему знакомы лишь некоторые слова: «ко мне», «сидеть», «рядом», «гулять», «лежать».

Бедняга Пиф-Паф, услышав все команды разом, заметался и стал беспокойно смотреть мне в глаза, словно спрашивая, чему же повиноваться.

– Зато у собаки прекрасно развиты и слух, и зрение, и обоняние, – продолжала я. – Собака – необыкновенно чуткое животное. Вот я и заставляла Пиф-Пафа исполнять любое действие по моему сигналу. Ну как, интересно? – спросила я ребят.

Впрочем, незачем было и задавать этот вопрос. Я видела, как всё, о чём я рассказываю, заинтересовало ребят, и решила приступить к главному.

– А что, друзья, не устроить ли нам во дворе, прямо здесь, настоящий театр зверей?

– А можно? – с радостной неуверенностью протянула любительница умножения.

– Можно! Конечно, в нашем театре не будет ни тигров, ни львов, ни слонов, но ведь нас окружает очень много четвероногих и пернатых друзей.

Артисты найдутся.

– А жаль, что без тигра. Вот бы с тигром здорово было! – мечтательно протянул Рыжик.

– У нас пудель есть, бабушка к лету всегда его подо льва стрижёт.

Только вот цвет у него чёрный, совсем не львиный… – смущённо сказала ещё одна девочка.

– Значит, решено. Завтра в шесть собираемся у меня и по-настоящему всё обдумываем, – сказала я ребятам на прощанье. – Ведь у вас скоро каникулы.

Квартира моя – 15.

Я поднялась к себе, распахнула окно и ещё долго наблюдала за стайкой ребятишек, обступивших огромный землекопатель. С каким восторгом следили они за сжатием железного кулака, в котором кубометр земли казался лёгкой горсточкой! А неподалёку, впряжённая в телегу, мерно пожёвывала овёс лошадь.

Ей ребячье внимание уделялось постольку, поскольку лошадь стояла на мостовой, где, громыхая, проносились тяжёлые пятитонки, не имеющие таких, как у неё, устало-грустных и выразительных глаз, но обладающие сотнями лошадиных сил. Я вовсе не сетую, что восторг отдан металлу, вобравшему в себя силу и волю живого существа. Я счастлива волнением дошколят, подростков и солидных людей, ожидающих из космического полёта дворняг, знаменитых не родословной, а заслугами перед наукой, серых и белых мышей, мух и нежных листочков традесканций – всё это крупинки жизни, посланные человеком для утверждения самой жизни во всей Вселенной.

Но мне становится нестерпимо больно, когда те же подростки не видят рядом с собой этой частички жизни, когда у одного рогатка для воробья, у другого камень для кошки или приблудившейся ко двору собаки. Кто же вступится, кто сломает жестокость, идущую у подростка пока не от сердца, а от избытка энергии? Вот оно, дело твоё, театр! Ты должен вырасти во дворе любого дома, где живут дошколята и пионеры. Театр зверей нашего дома, разожги костёр любви к четвероногим и пернатым, у которых тоже есть хрупкое, отбивающее время сердце! Разожги костёр любви ко всем деревцам и травинкам, которые пустили корни в землю, дающую нам жизнь…

Живые ключи

– Простите, у вас нет лишнего… котёнка? – спросил меня гражданин, растерянно топтавшийся у своей груженной мебелью машины.

– Что? – удивилась я.

– Представляете, прозевал двух котят! Из-под носа ключи отобрали! – воскликнул он в сердцах, поднимая руку с металлическим кольцом, к которому были уже по-хозяйски прикреплены ключи, точно такие же, как и у меня, – ключи от новой квартиры.

– Вася, да ты объясни толком, в чём дело! Видишь, гражданка растерялась, – раздалось из кабины.

Вслед за этим дверца открылась, и я увидела мужской бот, вылезший из-под двухъярусной юбки, затем плотную полу весеннего пальто, и сразу перед нами встала властная старуха.

– Моя тёща… – вздохнул тот и сбивчиво заговорил: – Вот, говорит, будто кошка первой должна по половицам пройти, тогда жильё сразу будет обжито.

– Ну конечно, – произнесла тёща, – примета есть, исстари ведётся. Кошки – живые ключи от нового дома.

– Входить в квартиру не хочет. Подавай ей кошку, и всё тут. Аквариум купил – не подходит.

– Да нешто я одна выделяюсь, Васенька? Вон гляди – у каждого на руках кошка, и небось никто не сопротивлялся да не говорил: «Паркет не половицы, ключи не кошка!» – проворчала старуха, торжествующе глядя на вновь приезжающих.

Двор был точь-в-точь птичий рынок. А новые жильцы всё прибывали с собаками, с кошками разных мастей и, пожалуй, одной породы – обыкновенными, самыми простыми. Мой ангорский кот, по кличке Флюс, казался здесь ещё более надутым и важным.

– Послушайте, ведь у вас много живности: две собаки, попугай, кот. Последний вам ни к чему, тем более кошка и собака в одной квартире. Подумайте, – убедительно начал гражданин.

– Видите ли, это моя работа. Я дрессировщик. Флюс, Хвостик и Жако – артисты.

– Но может быть, хоть напрокат дадите кошечку? На час, на два. Вернём в полном порядке.

– Пожалуйста, – согласилась я. – Только к вечеру я его заберу обратно. У него завтра выступление.

– Премного благодарны, – поклонилась старуха, прижимая кота к себе, и тотчас они шумно направились в подъезд.

…Вечером я пошла за своим гастролёром. Пятый этаж, квартира номер двадцать. Всё правильно. Звоню.

– Здравствуйте! Вы за артистом? Сейчас-сейчас! Маша, я пошёл в четвёртый подъезд к Степановым. Нет, нет, вы не волнуйтесь, кот сейчас будет на месте. Я его днём отдал. Прямо умоляли. У них сын в кружке юннатов. На артиста хотелось полюбопытствовать. А ведь и верно кот – артист! Добрых четыре часа в квартире, а чтоб где визитную карточку – ни-ни!

Мы отправились с соседом дальше.

У Степановых кота не оказалось. Там, улыбнувшись, сказали:

– Кот золотой. Его нарасхват. Из седьмого подъезда приходили. Они свою кошку выгнали, ведь квартира новая, кому приятно в доме грязь разводить. Ну и вашего зверюшечку на часик попросили. Он учёный! – с уважением произнесла хозяйка этой квартиры.

И нам пришлось идти в седьмой подъезд, затем в двенадцатый. Здесь на одной из дверей мы увидели записку: «Ушёл на дежурство. За кота не волнуйтесь. Верну в домоуправление завтра в 9.00».

Василий Степанович – так звали моего соседа – уверял меня, что завтра Флюс будет на месте.

– Моя вина, но ничего. Увидите!

Рано утром я действительно увидела прежде всего домоуправа. Он строго глядел на меня из-под вздыбленных бровей и спрашивал:

– Фамилия, имя, отчество? Учреждение, где работаете?

– В театре зверей, – неуверенно из-за непонятного самой смущения произнесла я.

– Так-так… Вот, гражданка, если ещё будете распускать по всему дому свой театр, то будем говорить в милиции.

– Я вас не понимаю, – ответила я.

– Зато дворника поймёте. Артемьев, отдай гражданке имущество и покажи руки…

Домоуправ уступил место. Вперёд вышел дворник. Поставил передо мной огромный шевелящийся куль. Показав мне пятнистые от царапин и йода руки, сказал:

– Пострадал на работе. Доконали. Думаете, легко было в один куль все предметы согнать? Получайте! – Он ловко сдёрнул верёвку.

И тотчас произошло нечто фантастическое: живой кошачий источник забил из куля. Одна, вторая, третья… десятая… Сколько их?!

Я отшатнулась:

– Не мои кошки! Нет, нет, тут недоразумение.

– Не отрекайтесь, гражданка. Жильцы подтверждают, что кошек им вчера вы сдавали напрокат. Кстати, за остальными зайдите в домоуправление. Артемьев, сколько их там осталось?

– Семь штук, товарищ домоуправ.

Я не успела ответить, как дверь распахнулась, и на пороге появился сияющий Василий Степанович. На руках у него сидел отъевшийся за день своих гастролей мой кот Флюс.

– Товарищ Дурова, прокат окончен. Принимайте своего артиста. Э, да у вас целый кошачий ансамбль тут…

Это было хуже взрыва.

– Ош-штрафуем! – взревел домоуправ.

– Ишь на дому театры устраивают, – вторил ему дворник.

На лестничной клетке толпились новые жильцы.

– Немедленно закрыть кошачий распределитель! – сказал домоуправ и в сопровождении дворника удалился.

– Василий Степанович, хотите кошечку, котёнка? Выбирайте, теперь есть лишние, сколько угодно, – мрачно, с издёвкой обратилась я к соседу.

Тот, виновато опустив голову, пятился к двери.

Зав. Постановочной частью, или Иван Григорьевич – «не “заноза”»

Вскоре театр стал явью. Уже в красном уголке громоздился первый нехитрый реквизит: погремушки, куклы, сетка от гамака. Кружок «Умелые руки» приступал к тому, чего пока не умел. Там выпиливали деревянные бутылочки для кота и строили «кошкин дом», готовили цифры для собаки-математика. Но, как и в любом деле, здесь тоже были свои упрямые «но», те самые, которые приходилось извлекать, словно занозы.

К занозам относились двое не доверявшие театру людей. То было начальство дома: домоуправ и дворник. Домоуправ предусмотрительно молчал, доверив наблюдение за нашим театром родительскому комитету. Дворник высказывался вслух. Почти каждая репетиция начиналась с его «напутствия».

– И чего людям надо! Двор построен навырост: хочешь, в песочек играй, хочешь, на качелях побалуйся, опять же постарше если, так футбол, теннис или ещё чего – всего достаточно. Нет, понимаете ли, мало. – Он вздыхал, подходил к клетке с пятью крысами, пересчитывал их про себя, затем продолжал: – Если одной когда-нибудь не досчитаюсь – жалобу подам.

Распускать по дому крыс не позволю – вредительство одно получается. Грязь только разводят.

Однако с каждым днём речь его становилась добрее. Он всё чаще останавливался у клетки с крысами и как-то сделал для себя приятное открытие.

– Гляди-ка! – удивлённо говорил он. – Ведь пакость какая, и то чистоту любит. Ишь, морду лапочкой, лапочкой оттирает, умывается вроде. А шёрстку языком волос к волосу кладёт. Н-да, учитесь, – обращался он к нам. – Важно чистоту любить, а важнее – соблюдать. Они вот соблюдают.

Вскоре одним жестом дворник навсегда снял с себя прозвище «Заноза», которое обычно ребята произносили шёпотом за его спиной. Придя на репетицию, он достал из карманов три кулька семечек и сказал:

– Изъял у нарушителей в пользу театра. Пускайте подсолнух в дело, пусть крысики пощёлкают. Заслужили.

С тех пор он стал для нас всеми уважаемый Иван Григорьевич. Теперь ни одной репетиции не проходило без его участия. Иван Григорьевич лично наблюдал за установлением прожектора и макета земного шара. В последнем номере концерта стая голубей должна была слетаться в луче прожектора на макет земного шара. Символика финала была замечательной, зато репетиции трудны и плачевны. Состав голубиного ансамбля, где все были солистами, всё время менялся. К нам слеталось из-за корма такое количество голубей, что всем не хватало места на земном шаре, установленном в центральной клумбе.

Ещё мешали и воробьи. Чуя корм, они, как репьи, увязывались за голубями и портили всю картину. Я сокрушалась, ребята нервничали, а Иван Григорьевич нас успокаивал:

– Право, чего носы повесили? Воробьёв рассматривать надо вроде самодеятельности. Заинтересовались, и хорошо. Радоваться надо, что они при театре. Ведь от безобразия вы их отвлекаете. Раньше они по весне почки на сирени склёвывали, а теперь некогда – репетируют. Театр ваш, значит, полезен. Понимаете, ребятушки, штука какая получается!

Как-то Иван Григорьевич привёл к нам не репетицию мальчишек из соседнего двора.

– Принимайте как делегацию, – отрекомендовал мальчишек, выглядевших сорванцами. – Пусть здесь уму-разуму наберутся. Видали, кроме войны, у них во дворе ничего придумать не могут, – возмущённо закончил Иван Григорьевич.

– Да мы же не в войну играем…

– А что же?

– Мы шпиона ловим.

– Тогда почему дрались? – допрашивал Иван Григорьевич.

– Никто шпионом быть не хочет. По считалочке выпало Мишке, а он всех свиньями обозвал. Тут мы ему сначала за свиней, а потом уже по-настоящему, как полагается шпиону. Ведь Мишка расхныкался – пошёл домой жаловаться.

Разве такой может быть героем или космонавтом? Колька вот может, а он нет – ябеда.

Тут выступил вперёд наш мечтатель, веснушчатый Рыжик, Лёня Тютькин.

– А давайте-ка моего бульдога воздушным шпионом сделаем, в театре покажем.

– Нельзя, – задумчиво ответил Миша, – во-первых, воздушный шпион – шпион-лётчик. А твой бульдог летать не умеет; во-вторых, бульдог уже и судья на футболе и в пожарной команде занят.

– Всегда ты ничего не понимаешь, – обиделся Лёня и вопросительно посмотрел на меня. – Может, орла достать можно?

– Орёл не подойдёт, – ответил Миша Агафьин. – Хоть и хищник, но о нём говорить так нельзя. Вспомни: «Орлёнок, орлёнок…» – запел он и добавил: – Орёл – свобода, сила. А шпион… свинья, и только!

– Правильно, Миша. Вот если бы у нас была свинья, тогда бы обязательно мы сделали сценку про шпиона.

С пылом и жаром вели свою первую репетицию самые, пожалуй, молодые дрессировщики. Так мало было животных в их работе, такие были эти животные будничные, но любовь и вдохновенье вдруг превращали кошку в диковинку, а морскую свинку – в небылицу, которая есть на самом деле. Мы с Иваном Григорьевичем улыбались, глядя на них, и каждый из нас думал, конечно, о своём. Я ведь тоже когда-то верхом на палочке лихо гналась за фашистом, обиженно чувствуя себя рядовым, потому что командиром конного батальона был девятилетний мальчишка. Детство для меня – оно уже становилось дорогим воспоминанием, для них было сейчас жизнью. Будто отвечая на мои мысли, Иван Григорьевич сказал, покачав головой:

– Ведь и мне – не смейтесь, не всегда был стариком – доводилось играть в красных и белых. Теперь не то! Знают, пострелята, такое, что нам сниться-то не могло. Они вон о космических кораблях говорят так, будто всегда на них, как на троллейбусе, ездили…

Спустя два дня у лифта, в маленькой комнатке, появился ещё один артист.

И рукой Ивана Григорьевича было выведено объявление: «Посторонним вход воспрещён». Внизу красовалась табличка: «Подсобное помещение театра зверей нашего двора».

Какая неописуемая радость охватила всех нас: помещение и… поросёнок.

Живой, хрюкающий поросёнок!

– Мне его к празднику родственники на закуску прислали. Отдаю его вам.

Делайте что хотите. Только учтите, хоть и артист он будет, но… жильё таким артистам не предусмотрено в черте города, а второе, самое главное, – поросёнок будет расти, новой жилплощади у нас в доме не сыщешь. В первом случае для него домоуправ сделал исключение, во втором – это уж точно!

Но нас не смутили такие проблемы. Поросёнок был. С ним начинали репетиции. Ребята носили ему и корм и обмундирование. Он визжал, упирался на примерках костюма.

Иван Григорьевич гордился своей бывшей закуской. Смеялся с нами над поросёнком, не желавшим спускаться на парашюте с балкона, и радовался, когда парашютист совершил полёт. И всё же в добрые глаза Ивана Григорьевича прокрадывалась грусть: парашютист рос!

– Не волнуйтесь, Иван Григорьевич, после нашей премьеры мы отдадим поросёнка в Уголок Дурова. Там ему зачислят в стаж даже это время, и он будет трудиться, а потом с почётом выйдет на пенсию, – успокаивала я Ивана Григорьевича, который теперь стал заведующим постановочной частью.