Текст книги "Исчезнувший поезд"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ischeznuvshiy-poezd-1609.jpg)
Автор книги: Наталья Лапикура
Жанр: Полицейские детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
От автора: Явление, о котором рассказывал Алексею Сироте его приятель-психиатр, было довольно распространенным в стране развитого социализма. Что характерно – разбросали немощных дедушек и бабушек по всей необъятной Родине. Но отправной точкой, как правило, была Россия.
Сейчас уже как-то и прозвище этих бедняг позабылось: «родители для метража». И что это значило? А значило это вот что: светлую и труднодоступную мечту каждой советской семьи – отдельную квартиру – давали не просто так, а из расчета определенного количества квадратных метров на каждого члена семейства. Потому незадолго до получения заветного ордера из родных сел и деревень в большие города деточки срочно привозили стареньких папу с мамой или деда с бабкой – кто на кого был богат. Привозили и прописывали на занимаемой площади. Если же, к счастью, у кого-то из «родителей для метража» еще и инвалидность была, то у государства можно было выдрать не просто какие-нибудь там лишние пять-семь метров, а даже дополнительную комнату. Ради этого стоило какое-то время терпеть присутствие старого, неприспособленного к городской жизни человека, у которого был в придачу полный комплект возрастных и приобретенных болезней.
Когда заветная мечта была достигнута и новоселье отыграно, от «родителей для метража» быстренько избавлялись самыми разнообразными способами, чтобы пожить в просторной квартире в свое удовольствие. В Украине этих бедняг по блату, а то и за взятку, пристраивали в интернаты для престарелых. Или сдавали в психушку со стандартным диагнозом «старческий маразм». В России же не отягощали себя лишним гуманизмом и примитивно покупали надоевшим старикам билетик подешевле и подальше. А чего бояться? Божьего суда? Так его же еще в семнадцатом году отменили.
Алексей Сирота:
О том, что вытворяют со старыми, немощными людьми их деточки в нашем самом гуманном в мире сообществе, я хорошо знал и без моего друга-психиатра. Даже в деталях. Например, что засандаливать своих родителей в поезда дальнего следования было именно рассейской спецификой, потому что в Украине их пытались пристроить под врачебный присмотр. Но не везде и не всем так везло. Потому что хватало и тех сыночков и доченек, которые папе с мамой порошочки в еду подсыпали и смертельные падения со ступенек организовывали: насмотрелся я на все это в уголовном розыске. Помню – один высокообразованный, талантливый, с ученой степенью накормил папочку лошадиной дозой снотворного, а когда тот уснул, перетащил на кухню, включил старческой рукой газ, а на конфорку поставил полнехонький чайник. Все, как следует. Мол, сначала старик перепутал, сколько ему и каких пилюлек на ночь выпить, а потом уснул, не дождавшись, пока вода закипит. А она, проклятая, закипела и залила газовую горелку. Тут ему и конец. Все учла, сволочь доцентская, кроме одного. Наш судмедэксперт сразу водичку на вкус попробовал, а она оказалась сырой.
Так что не обратил бы мой друг-психиатр никакого внимания на очередного железнодорожного найду, если бы не два обстоятельства. Во-первых, больной, невзирая на успешное длительное лечение, все еще выглядел на свои года – не больше пятидесяти. А все те симптомы, из которых составляется диагноз старческого маразма, проявляются где-то после семидесяти. Не было у него и признаков хронического алкоголизма. Так что, чего-то не клеилось. С другой стороны, в наше неспокойное время, говорят, все болезни молодеют. Так почему бы старческому маразму не обозначиться у кого-то задолго до физической старости. Но тут тревожило обстоятельство номер два? Как только состояние здоровья неизвестного начало приходить в норму, его вдруг перевели из областной психбольницы в специализированную. И устроили там такую интенсивную терапию электрошоком, после которой пациент превращается в бледное подобие человека и даже в туалет его надо вести под руки и кормить с ложечки, как дитя малое.
Было еще одно обстоятельство, которое меня как сыскаря заинтересовало больше всего. Ни в спецотделения нормальных психушек, ни в секретные специализированные человек с улицы или из обыкновенной поликлиники попасть не мог. Тут лежала преимущественно клиентура правоохранителей: с направлениями от милиции, прокуратуры, суда или же Конторы.
– Ты что-либо похожее помнишь? – спрашиваю у Бориса-психиатра.
– Близко не было. Милицейское дело телячье – передать найду нам, объявить розыск и будьте здоровы. Что я, первый год, что ли, с этим контингентом дело имею? А тут, видишь, розыск не объявили, дело установления личности бросили на полдороге, зато неизвестно откуда вынырнуло известное учреждение на три славные буквы и взяло больного в работу, даже дым пошел.
– Слушай, Борис, а может, этот дядя, как говорят криминальники, «дурку косит»?
– Имеешь в виду: симулирует потерю памяти, чтобы спрятаться в психушке, дабы его за какое-то преступление не шлепнули? Нет, не похож он на такого, друг мой Холмс. Никаких наколок – ни блатных, ни детдомовских. И вообще, посмотришь на мозоли на его руках и поймешь: пролетарий, гегемон. Конкретно – металлист. Еще конкретнее – слесарь высокой квалификации.
– Слушайте, доктор, кто из нас в ментах ходит? Вы или я? Откуда такая точность суждений?
– А это я, инспектор, от вас набрался. За годы нашей общей работы и общего кофепития. У него на руках в кожу микрочастицы металла въелись. Но не такие, как при токарной обработке, не стружка, а пыль. Он не резцом, а напильниками работает да надфилями. Вопросы есть?
– Только один. Контора – это тебе не ментура. Захотят, так и из мумии египетского фараона показания вытрясут. В письменной форме. Что им удалось установить? Должна же какая-то информация от них в истории болезни фигурировать.
– Алексей, ты же хорошо знаешь, что это учреждение не любит отвечать на чьи-либо вопросы. Не тот профиль. И вообще, по закону у этого мужика должно быть две истории болезни. Из волгоградской областной больницы и из специальной. Да вот ведь, первая история есть, а вместо второй лежит, говоря по-культурному, резюме с перечнем процедур и курсов лечения. Странич-ка! Одна штука! И все. Кстати, вот тебе еще одно интересное обстоятельство, товарищ инспектор: руки у него рабочие, а зубы золотые. Получается, хорошо зарабатывал. По высшему разряду.
– Борис, если ты все знаешь, то какого черта ты мне морочишь голову который час подряд? Честное слово, я тебе сейчас предложу сесть на мое место в розыске, а я надену твой халат и пойду доводить психов до состояния нормального строителя коммунизма. Потому что я от твоих разговоров так наблатыкался, что, кажется, могу и диагнозы ставить, и лечение назначать, и даже инвалидность оформлять.
– Ага, размечтался. Поработай с мое – тебе же инвалидность оформят.
– Испугал Дон Жуана алиментами, а меня инвалидностью. Если не ошибаюсь и не все забыл, чему в Университете учили, то «инвалид» в дословном переводе значит «неправильный». А я и есть неправильный мент. Вместо пить водку и читать «Советский спорт» я читаю Альбера Камю, правда, в польском переводе, и пью кофе с представителями гнилой интеллигенции.
– Если уж, инспектор, ты решил продемонстрировать эрудицию в знании иностранных языков, то должен напомнить, что в данном случае кое-кому больше подходит определение «идиот», то есть, по-гречески, «независимый».
– Доболтались, – согласился я. Но по привычке решил, что мое слово таки должно быть последним. – Не переживай, Борис, из-за этого металлиста с золотыми зубами. Ты же мне сам говорил, что там был ошибочный диагноз, что человека уже вывели из спецконтингента в разряд обыкновенных психов, каких в мире миллионы. Заберешь его в свое отделение, пролечишь по-человечески. Потом он вспомнит, что звать его Иван Иванович Иванов, родом из села Мочилово Погостовского района бывшей Царицынской губернии. И поедет он в свой трижды переименованный город-герой, и опять станет ударником пятилетки, а то и орден заработает. Сейчас, слава Богу, не сталинские времена! И Контора, как видишь, свои ошибки признает. Сам понимаешь, вместо пайку киркой выковыривать, твоего металлиста в нормальную больницу переводят. Еще и с тебя подписку берут, чтобы не разболтал лишнего. На простого советского человека, доктор, не должна упасть даже тень необоснованного подозрения.
– Вы все сказали, товарищ Вышинский? – ехидно поинтересовался Борис. – Если все, то я добавлю. Ни в какой Волгоград моего металлиста не надо отправлять уже сегодня. Могу обоснованно утверждать, еще до начала нормального лечения, что фамилия больного все же не Максим Горький, а скорее Андрей Головко. И что родился он, жил и работал далече от того места, где его нашли. Не на Волге, а на Днепре. Точнее – в Киеве. Конкретно – на Шулявке. И именно там горюющая семья ждет не дождется своего кормильца.
Надо сказать – психиатр меня достал. Нет, я уже не единожды имел возможность убедиться, что интуиция у Бориса – на уровне нашего Старика. Но Шулявкой он меня окончательно добил, закопал и надпись написал: «Тут лежит глупый мент Сирота А. С».
– Так может ты, лебедь в белом халате, мне еще и улицу назовешь на всякий случай, а также номер дома и квартиры?
– Пожалуйста. Улица Лагерная. Дом и квартиру уточню после того, как ты оставишь свои дурацкие легавские шутки.
– Воистину, похоже на правду. Поскольку развели лагерей, как того навозу – от пионерских до «строгого режима». А улица на самом деле одна такая. Как дознался? Неужели он сам сказал под гипнозом? Когда ты успел?
– Сказал. Только не мне, поскольку я за него еще не принимался. Твоим дебилам-коллегам из волгоградской транспортной милиции. Сразу после таинственного появления на товарной станции. Только эти кретины почему-то решили: раз в Волгограде Лагерной улицы нет, то у человека в голове «ку-ку». В Волгограде и в самом деле нет, а в Киеве есть. Только не пришивай своей политики, потому как она «Лагерная» еще с дореволюционных времен, тут каждое лето кадетские корпуса лагерями стояли. Отсюда и название: «Лагерная». Кстати, во времена очередной украинизации какой-то мудрила вместо «Табiрна» новое слово придумал: «Лагерна». Так она в документах и осталась. Кстати, произношение у этого Максима Горького типично шулявское. Правда, в волгоградской милиции выпускников русского филфака не имеется, потому у меня с этой стороны к солдатам правопорядка никаких претензий. Я сам, между прочим, в этом районе вырос и от шулявского диалекта очень долго избавлялся, чтобы не позориться в приличном обществе.
Мне очень не нравилось, когда моей физией подтирали не мною сотворенную лужу, даже такие профессионалы, как наш Старик. Поэтому я еще немного повыкобенивался, исключительно из принципиальных соображений:
– Ну ладно, чтобы еще где-то кроме Киева была улица Лагерная, я и в самом деле не слышал. Но ведь Лагерная – это хотя и не улица Ленина, которая присутствует в каждой Кабыздоховке, но и не Крещатик или Подол.
– Крещатик есть в Боярке, имею в виду улицу. А есть еще населенный пункт – ниже по Днепру. У речников даже загадка такая имеется: сколько километров от Киева до Крещатика. А Подол – это старая часть не только Киева, но и, скажем, Чернобыля. Книги нужно читать, товарищ инспектор, а не только протоколы. Кстати, может где-то еще и существует улица Лагерная, даже в тех городах, где есть метро. Но такого сочетания: метро рядом с Лагерной, да еще станция «Октябрьская» (заметь: не «Октябрьской революции», а именно «Октябрьская») – вот этого уже точно нигде больше нет, кроме Киева.
– В книгах вычитал?
– Зачем? Звонок приятелю – в Москву, Ленинград, Свердловск и Новосибирск. И вообще, друг мой Алеша, скажу вам как профессиональный знаток человеческой психики: чистейшая правда очень часто выглядит стопроцентным враньем. И наоборот… Если бы мой золотой металлист вышел в Киеве на станции метро «Октябрьская» и почему-то забыл, в какую сторону сворачивать на Лагерную, то никто бы ему психбригаду не вызывал. Взяли бы под руки и провели домой. Это же совсем рядышком. Причем, под дверь…
Вот тут уже мне нехорошо стало, как тому «Максиму Горькому» на чужой станции под Волгоградом:
– Ты что хочешь сказать? Что все это не бред сумасшедшего и не потеря памяти?
– Я хочу сказать только то, что он действительно сел в киевское метро, задремал, расслышал сквозь сон: станция «Октябрьская», выскочил в последнюю секунду… а вот что было дальше?… Возможно, что-то он бы и припомнил, но мои коллеги благополучно и, боюсь, окончательно, отшибли у него память инсулиновыми шоками. Но есть еще один вариант, о котором мне не хотелось бы даже думать: в спецбольнице из него все-таки вытащили всю правду, а затем профессионально загнали ее на такую глубину, что можно было бы спокойно списывать клиента в рядовой дурдом.
– Постой-постой, я, кажется, сообразил, что ты имеешь в виду. Если я в Москве, стоя посреди улицы Горького, спрошу у прохожих, как мне пройти к Кремлю, то мне спокойно объяснят или даже проводят. Но если я проделаю то же самое посреди улицы Горького в Киеве, то даже гаишники сделают мне «ку-ку» с соответствующим жестом и посоветуют выспаться. А если я буду упорствовать?…
– Вызовут психбригаду. Инспектор, мне нравится ход ваших мыслей.
От автора: Специально для молодого поколения. После распада СССР улице Горького в Москве вернули ее исконное название – Тверская. Характерно, что часть старой киевской улицы с таким же название функционирует в качестве улицы Патриса Лумумбы, а улица Горького в том же Киеве не вернула себе прежнее название – Кузнечная, а переименована в улицу Антоновича. Как там бывший нижегородский мещанин Алексей Пешков ворочается в гробу – можно себе представить.
Алексей Сирота:
Мы с моим другом Борисом помолчали, потом еще выпили. Он – сто грамм коньяку, я – полстакана (кто чем мерил). После этого ко мне вернулись дедуктивные способности и ассоциативное мышление.
– Я, доктор, лично знаю только один случай таинственного перенесения советского человека за тысячу километров от его родного дома. Это когда одного очень известного композитора-песенника его же коллеги упоили до анабиоза в ресторане московского аэропорта «Шереметьево». Затем не поскупились: на свои кровные погрузили в самолет, и он очухался в Петропавловске-Камчатском. Без денег, но в дружной компании с мощным бодуном. Ну, коли ты уж взялся поигрывать в детектив, так может, объяснишь мне, идиоту-инвалиду, свою версию?
– Прошу. От метро «Октябрьская» до улицы Лагерной ведут две дороги. Первая – вверх по лестнице, затем под фонарями мимо гастронома-почты-химчистки до самого подъезда. Удобно, но далековато. А можно понизу, через парк. Фактически без ступенек, во тьме, зато быстрее. Наш пролетарий выбирает второй вариант. Поздний вечер, хоть глаз выколи, из парковой флоры выходит парковая фауна – местные хулиганы. Ударник получает в голову, ему чистят карманы и только после этого думают: а что с ним делать дальше. На «мокруху» не пойдут – еще не доросли, но оставлять на месте опасно, вдруг кто-то наткнется. Момент истины: сто метров вниз по склону – железнодорожная ветка. Через Петровку-Товарную, Дарницу, дальше – на восток или север. Там время от времени притормаживают товарные поезда. Мужика в бессознательном состоянии тянут вниз, забрасывают в пустой вагон или на платформу – и вперед! Если стукнули на совесть – опомнится только утром. Днем товарняки идут, как правило, без остановок. Пока сознание вернется, пока сориентируется, пока поезд остановится, – вот тебе и станция «Максим Горький». Я, как профессиональный психиатр, могу привести тебе сотни примеров неадекватного поведения человека после сильного удара по голове. Случалось, что люди вдруг забывали родной язык, зато начинали свободно говорить на какой-нибудь экзотической иностранщине. Вопросы есть?
– Дорогой мой Ватсон, ты, конечно, редчайший зануда. И любого нормального человека сделаешь своим пациентом. Но… если ты такой умный, если все так элементарно, то почему бы тебе не снять трубочку и не позвонить к нам в городскую Управу в отдел розыска пропавших без вести. Поделился бы с ними своими аналитическими разработками, они бы тебе еще и «спасибо большое!» сказали. Ну, и ведро слез от благодарных родственников, считай, обеспечено… такая радость, такая радость. Но есть у меня одно малюю-юсенькое подозрение: если бы все было так просто, ты бы мне цельный; вечер голову не морочил. Потому, как ты советский врач и где-то даже знаток человеческой психики, значит – время мое ценишь. Так что же там на самом деле?
– Да так. Как ты говоришь, мелочишка. Но существенная. Поскольку ставит всю ситуацию в позу, абсолютно недопустимую для советской морали. Понимаешь, Алексей, моя версия прекрасно объясняет перемещение в пространстве. Но не во времени.
– А это еще как?
– А так, что он сел, если верить тому, что написано в основной истории болезни, в киевское метро ровно за четыре года до того, как вышел из него на станции «Максим Горький-Товарная» Приволжской железной дороги. И еще плюс год в больнице. Так черным по белому и записано: «Глубокая амнезия (т. е. потеря памяти) полностью перекрывает все воспоминания о событиях последних пяти лет пациента. Больной в деталях описывает факты собственной биографии, а также основные политические и социальные события в жизни страны, которые происходили ровно пять лет назад, приводит многочисленные подробности, характерные для так называемой оперативной памяти. Однако не может объяснить, каким образом он из своего, так называемого, метро попал на подъездные пути железнодорожной станции». Конец цитаты. Вот так, Алексей, полный провал памяти! Отработал смену, вышел, сел в метро, задремал. Услышал объявление, проснулся, выскочил… Дальше черная дыра в воспоминаниях на целую пятилетку.
Профессионал, сидевший в моем подсознании, никак не желал смириться с поражением. А поэтому я смело влез в святая святых Бориса:
– А может, он лет пять назад потерял память, затем его все это время где-то там по свету носило, пока в одну прекрасную ночь что-то не щелкнуло в голове, и он пришел в себя посреди чужого пейзажа.
– Ну, во-первых, при нашей системе здравоохранения, а особенно системе милицейской прописки, пять лет не побомжуешь. Обязательно отловят и пристроят. Исцелить не исцелят, но личность установят. Ты же лучше меня знаешь: тут вот месяц без работы походишь – и уже участковый на тебя волком смотрит. Мол, что это за дармоед-тунеядец на его территории околачивается? А ты говоришь – пять лет.
От автора: Стоит напомнить тем же молодым читателям, что так называемое уклонение от общественнополезного труда сроком более трех месяцев считалось в Советском Союзе уголовным преступлением. И влекло за собой серьезные последствия, вплоть до лишения свободы. Всяческие ссылки на желание найти работу соответственно личным интересам считались антисоветской пропагандой. Что же касается модного, к сожалению, и теперь, слова «бомж», то есть, личность «без определенного места жительства», то это довольно-таки давняя милицейская аббревиатура. Так в официальных документах именовались граждане, осмелившиеся нарушить еще один фундаментальный закон советского строя: прописку. То, что этот закон грубейшим образом нарушал права человека на свободу места проживания, передвижения, а заодно и права на ВЫБОР работы – советских церберов не волновало. Любопытно, что во времена Брежнева, где-то в средине семидесятых годов прошлого столетия, Советский Союз подписал и ратифицировал «Хельсинкские соглашения», в которых обязался отменить антидемократический институт обязательной прописки. Однако, ни сам Леонид Ильич, ни его последователи с перестройщиком Горбачевым включительно и не собирались этого делать.
Алексей Сирота:
Сказать, что у меня сразу возникло предчувствие будущей грандиозной лажи, в которую я лечу добровольно, с энтузиазмом и где-то даже с песнями, значило бы соврать. Возможно, в этот раз меня подвела интуиция. А возможно, у меня ее не было вообще. Просто Его Величество Случай с одной стороны и благожелательность Старика с другой до сих пор позволяли мне время от времени балансировать над пропастью, из которой нормальные люди не выкарабкиваются.
– Слушай, ты меня уже достал с этим своим пациентом. Еще раз скажешь: сел в метро-задремал-услышал-проснулся-выскочил, – и я взвою! Это правда, что милиционер, который много лет общается преимущественно с преступниками, становится чем-то на них похож. Наверное, та же история и с психиатрами, тебе не кажется? Потому что вместо снять трубку и позвонить в справочную, дабы узнать номер телефона квартиры этого металлиста, ты обзваниваешь половину Советского Союза, поднимаешь посреди ночи своих коллег, затем являешься ко мне (пардон, зовешь к себе, вот видишь, как ты меня задолбал?) и устраиваешь трехчасовой сеанс тихого занудства, и все это для чего? Для того чтобы соорудить этакую криминальную конструкцию, при виде которой твой друг инспектор Сирота от зависти повесится на собственном форменном галстуке. Пойми же ты, дурило медицинское, что Шерлока Холмса из человека без специального образования и постоянной практики не сделаешь. Разве что доктора Ватсона. Эксперимент уже был, ты знаешь. Некий Евгений Катаев с позором провалился на должности участкового милиционера, зато прославился как писатель Евгений Петров… А кстати, говорили, веселились, рассказали – прослезились. Где-то там, в первой истории болезни должна быть фамилия, которую он назвал при задержании?
– А ты думаешь, почему я к тебе обратился! – возмутился мой друг Борис. – Полагаешь, если я этих психов каждый день вижу, то уже и сам такой? Тут ситуация явно не медицинская. В истории болезни – той, первой – титульная страница, в которую заносят анкетные данные пациента, кем-то аккуратно вырезана и заменена другой. Со сплошными прочерками…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?