Текст книги "Ангелотворец"
![](/books_files/covers/thumbs_240/angelotvorec-290453.jpg)
Автор книги: Ник Харкуэй
Жанр: Детективная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)
Главное из вышеозначенных незаурядных свойств предмета: почти сразу после знакомства с ним к Джо Спорку пожаловали неизвестные господа, толстый и тонкий, которые затейливо и неубедительно врали про некий Музей и желали скупить все личные вещи дедушки Спорка, тогда как в действительности им нужны были любые вещи, связанные с этой «весьма необычной книгой» (вспомним, как руки мистера Титвистла предательски рисовали в воздухе ее очертания).
– Мне ужасно жаль, но я впервые слышу это название, – весело отзывается Джо. – Я собираю, содержу в исправности и продаю часы и заводные игрушки, старинные предметы, диковинки, все, что умеет бить и звонить. Пианолы и автоматоны. В общем и целом – не книги.
– На свете существуют тексты, важность которых неочевидна для непосвященных. Очень опасные тексты.
– Ничуть не сомневаюсь.
– Оставьте этот снисходительный тон. – Голова рескианца медленно поворачивается, саван на плечах сминается; Джо гадает, может ли она вертеться вокруг своей оси, как у совы. – Если эти знания станут достоянием общественности, наша жизнь непоправимо изменится. Говоря более приземленным языком, мистер Спорк, книга и все связанные с ней предметы имеют лично для меня огромную ценность. Мне бы очень хотелось их вернуть.
Вернуть. Не «найти издание такого-то года» и даже не «установить номер ISBN». Этот человек ищет предмет – существующий в единственном экземпляре, – которым он некогда владел. Да, все это вполне может относиться к вещи, принесенной Билли Френдом.
– Она не ваша, мистер Спорк, – с мягкой категоричностью в голосе заявляет рескианец. – Она моя.
Джо делает сочувственное, услужливое лицо.
– Могу я узнать, как вас зовут? Понимаете ли, не так давно в мои руки действительно попала одна весьма необычная книга, однако ее название мне неизвестно. Я помогал ее реставрировать. Надеюсь, с ней не связано никаких нехороших историй…
Ага, очень надеюсь. Да, видно, напрасно – раз ты здесь.
Рескианец молча и как бы в задумчивости обходит комнату. Джо делает растерянно-вежливое лицо хозяина антикварной лавки и прикидывается, что ему нет дела до гостя: перебирает какие-то бумажки, внимательно прислушиваясь к его перемещениям. Шкряб-шкряб. Это он чешет подбородок? Отирает лоб? Скребет стол железным крюком, который заменяет ему правую кисть?
Когда человек заговаривает вновь, его глухой голос превращается в шепот, причем раздается этот шепот пугающе близко.
Джо оглядывается и видит покрытое черной материей лицо меньше чем в метре от себя. Он слегка подпрыгивает на месте, и голова отплывает подальше.
– Простите, не хотел вас пугать. Если у вас больше ничего для меня нет, я пойду.
– Возьмите, пожалуйста, визитку и звоните, если возникнут какие-либо вопросы. Или если вас заинтересуют другие мои товары.
– Я обдумаю услышанное и вернусь.
Джо успевает обуздать свое подсознание, прежде чем то вынуждает его произнести: «С того света?» Это было бы ужасно грубо. Рескианец змеей выскальзывает за дверь и исчезает в глубине улицы.
Ох, Билли. Теперь ты вляпался по уши.
Прежде чем отправиться на поиски Билли Френда и наорать на него лично, Джо берет в руки телефон.
«Гартикль» – или, если точнее, Фонд содействия развитию ремесел и науки имени Бойда Гартикля – представляет собой бесконечный чулан, построенный более ста пятидесяти лет тому назад. Это беспорядочный клубок коридоров и выставочных витрин, перемежаемых читальными залами и экспозициями, черте-как оформленными и чудовищно пыльными; незадачливый посетитель архивного зала рискует потом неделю страдать жутким кашлем. Здание под завязку набито всяким барахлом, приобретенным и бережно хранимым на полках в ожидании того дня, когда оно может понадобиться кому-то в научных или развлекательных целях. Здесь есть фрагменты незаконченных вычислительных машин Чарльза Бэббиджа и паровых двигателей Брюнеля. Разработанные Робертом Гуком инструменты лежат бок-о-бок с деревянными моделями, созданными по эскизам да Винчи. У всякой вещи есть история, и обычно не одна. Безобразное краснокирпичное здание фонда с его невообразимыми башенками на крыше и неоготическими арочными окнами – прибежище всех списанных в утиль детищ людской тяги к познанию и освоению окружающего мира.
Трубку берут со второго гудка.
– В этом доме ценят искусство, – заявляет женский голос, низкий и могучий.
– Сесилия? Это Джо.
– Джо… Джо? Джо? Какой Джо? Не знаю никаких Джо. Природный феномен под названием «Джо» – иллюзия, подсовываемая мозгом моему сознанию, чтобы логически объяснить разницу между количеством купленных и потребленных мною плюшек. То, что этой мнимой личности не существует, доказано эмпирическим путем. А если бы он и существовал, ему давно на меня плевать. Он куда-то смылся в компании очередной пигалицы, бросив меня, несчастную, на произвол судьбы.
– Мне стыдно. Честно.
– И поделом. Как дела, супостат?
– Хорошо. Как дела в «Гартикле»?
– Пусто, холодно и всюду хлам, который не нужен никому, включая меня.
– Я ведь попросил прощения.
– И думал этим меня умаслить? От меня так просто не отделаешься. Спроси Фолбери, сколько раз ему пришлось пресмыкаться передо мной за тот позорный случай с эгг-ногом. Потом извинись еще раз.
И все же брюзгливый голос Сесилии подобрел: несколько булочек с маслом, несомненно, сумеют поднять ей настроение. Двери «Гартикля» – это сознает и она, и Джо, – перед ним пока не закрыты.
Отчасти музей, отчасти архив и отчасти клуб, «Гартикль» занимает одну из тех странных ниш в жизни Лондона – физической и социальной, – которая делает его почти неуязвимым для внешнего мира и почти незаменимым для узкого круга посвященных. Сесилия Фолбери работает здесь и библиотекарем, и в каком-то смысле библиотекой. Безусловно, при попутном ветре найти искомую книгу или предмет можно посредством картотеки. Картотечная система здесь весьма солидная, хотя немного устаревшая и строго аналоговая (в «Гартикле» иначе и быть не может). Так же Сесилия исполняет функции алфавитного указателя. Если вам нужно отыскать здесь что-то в более-менее разумные сроки, лучше сразу обратиться к ней – только очень-очень вежливо и по возможности сдабривая просьбу лестью. Прозвище Сесилии – Людоедка – не вполне шуточное, а супруг Боб без ложной скромности называет себя ее рабом.
– Сесилия, ты когда-нибудь слышала об эдинбургском музее имени Логанфилда?
– С тех пор, как его закрыли, – нет. А что?
Джо Спорк не удивлен.
– Просто интересно. А об опасных книгах?
– Да, разумеется. Их десятки. Церковь подняла жуткий хай, когда Гутенберг изобрел печатный станок, потому что теперь любой мог печатать и распространять что угодно. Попы приходили в ярость по любому поводу. Местных баронов бесили грязные слухи, распространяемые посредством низкопробных пасквилей. Почти все они были правдивы, и читать их – сплошное удовольствие! – Из трубки доносится громоподобный смех. – Сохранилось даже несколько библий с опечатками, которые в корне меняют смысл сказанного. «Прелюбодействуй» и все в таком роде. Люди их коллекционируют, епископы – сжигают. Глупенькие. Можно подумать, Богу есть дело, что там напечатано в какой-то книжонке.
– Нет, я про другую книгу. Более современную.
– Брось, Джо. Выкладывай, о каком опусе речь? – Она выделяет это слово, наслаждаясь его вычурностью. – Что за манускрипт тебе нужен?
– Он назвал ее Книгой Гакоте.
В трубке раздается короткий кашель, похожий на глухой лай.
– Сесилия?
– Я тут.
– Что случилось?
– Книга Гакоте, вот что случилось.
– Ты о ней слышала?
– Еще бы, черт возьми! Не ввязывайся в это, Джо. Беги, роняя тапки. Не то хуже будет.
– Не могу. Чертова книга, кажется, ко мне прилипла.
– Так отлепи и помойся!
– Как? Я даже не знаю, что это.
– Это призрак во тьме, Джо. Горящий жупел. От южной оконечности Испании до Черного Леса и вплоть до самого Минска, будь он неладен. Злая Богиня Перекрестков. Кровавая Мэри. Баба Яга. Проклятие!
– Сесилия. Поясни.
Она не поясняет. В трубке – тишина. Наконец Сесилия резко спрашивает:
– Кто это – «он»?
– В смысле?
– Ты сказал: «Он назвал ее Книгой Гакоте». Кто «он»? Тот несносный паскудник?..
– Нет. Другой. Он думает, что книга у меня.
– А она у тебя?
– Я… Нет. Возможно, она у меня была. Или что-то наподобие.
До него доносится вздох. Или Сесилия просто с силой выдыхает, махнув на него рукой.
– Гакоте… Это злой дух, Джо. Бабайка. Ясно? Прокаженный или… баньши. Вроде матери Гренделя. Она несет погибель. Она должна была воздвигнуть в деревне замок, а потом море поднялось и поглотило ее вместе с деревней.
Джо Спорк силится рассмеяться. Ну правда, глупости же! Страшилки про привидений абсурдны – по крайней мере сейчас, при ободряющем свете дня. Однако Сесилия Фолбери – суровая тетка, не склонная к фантазиям и предрассудкам. А с другой стороны: сегодняшнее утро и встреча со странным человеком-цаплей в холщовом – саване? капоре? чепце? – закрывающем лицо…
– Проказа лечится, – твердо произносит он; да, хворь неприятная, но излечимая, да и заразиться ею не так уж легко.
– Джо, они не просто больны. Все гораздо страшнее. И прокаженные, и Гакоте были изгоями, понимаешь? Вот их и сгребли в одну кучу. Люди стали ошибочно думать, что это одно и то же. А прокаженные, Джо, они гораздо больше боятся Гакоте, чем те их. Я сейчас про современных людей, не про средневековых крестьян. В общем… Не знаю. Это вроде проклятья фараонов, ясно? Все посвященные так или иначе умирали, если подбирались слишком близко.
– К чему?
– Если узнаешь – умрешь, насколько я понимаю.
– Сесилия…
– Ой, не будь таким тугодумом, Джо! Конечно, это все ахинея, но уж очень много смертей с ней связано. Не хочу, чтобы ты повторил их судьбу.
– Да я и сам не хочу, уж поверь. Ладно, понял. Они плохие люди – пираты, убийцы, неважно. Книги у меня нет, но кое-кто считает иначе, и это не очень хорошо. – Он прямо слышит, как Сесилия поджимает губы, и продолжает упорствовать: – Мне нужно больше информации. И чем книга опаснее, тем важнее мне все о ней знать. Возможно, тут как-то замешан Дэниел. Можешь уточнить?
Джо очень хочется бросить трубку. Он почему-то зол на Сесилию: та взяла и превратила его день в чрезвычайное происшествие.
– Дэниел Спорк? Твой дед? С чего ты взял? С кем ты разговаривал?
На этот вопрос Джо отвечать не хочет, пока не хочет, поэтому бормочет что-то нечленораздельное и повторяет просьбу. Сесилия ненадолго умолкает, давая понять, что заметила его жалкую уловку, но больше вопросов не задает.
– Хорошо, я загляну в его бумаги. Хотя большая часть его вещей хранится у тебя.
– У меня только старое тряпье да коллекция джазовых пластинок.
После короткой паузы Сесилия спрашивает:
– Что?
– Ну, джаз. Музыка такая.
– Я в курсе, щенок, что джаз – это музыка, причем одна из высших ее форм. Предлагаю тебе начать с этой коллекции.
– Почему?
– Если я не окончательно спятила, Джо, твой дед терпеть не мог джаз. На дух его не переносил. Джазовый ансамбль играл на корабле, на котором он прибыл сюда из Франции во время войны. Когда караван судов с беженцами попал под обстрел, музыканты спустились в трюм и играли для беженцев. Снаружи бомбы падают, посудина гремит и трясется, а народ пляшет – так всю дорогу до родины и проплясали. С тех пор Дэниел не мог слушать джаз. Говорил, что слышит только взрывы и крики матросов.
– Ого. Не знал.
– Неудивительно. Детям такое не рассказывают.
Да уж. Теперь денек точно не задался.
– В общем, мне пригодится любая информация.
– Береги себя, Джо. Пожалуйста.
– Я так и делаю.
– Хорошо. Ладно. Дай мне пару дней и без пирога со свининой не приходи.
Джо впервые за день смеется. Доктор строго-настрого запретил Сесилии свинину, но рипонский пирог для нее – платонический идеал, эталон свиного пирога и ее любимое лакомство. Отказа она не потерпит. За рипонским пирогом Сесилия Фолбери – семидесятилетняя матрона в двенадцать стоунов весом и пять футов два дюйма ростом – зимой пойдет голой по Пикадилли, если понадобится.
Джо кладет трубку и откидывается на спинку кресла, вперив взгляд в потолок и прислушиваясь к плеску Темзы за стеной.
Бойтесь данайцев, дары приносящих.
Поздно спохватился.
– Знаешь что? – говорит ему три дня назад Билли Френд доверительным тоном таксиста. – Я тут разжился кое-чем, что может здорово тебе пригодиться в работе, не говоря уж о всяких поделках для души. Еще могу подкинуть тебе настоящую работенку, ну, заказ… Клиент уважаемый, все чин-чинарем, без обмана. В благодарность попрошу оказать мне одну маленькую услугу – будем считать это процентом за наводку. Только давай без бумажной волокиты и налогов – не в службу, а в дружбу, а? – Он многозначительно шевелит бровями над ободком чайной чашки.
Брови Билли Френда сразу бросаются в глаза, ибо они густы и черны, а иной растительности на голове у него нет. Примерно в то же время, когда Королевский суд привлек отца Джо к ответственности за деятельность in loco parentis [3]3
Досл. перев. «вместо родителей, в качестве родителей», т. е. присмотр, опекунство (лат.).
[Закрыть] в отношении большой партии импортированного в страну кокаина (вместо того, чтобы осуществлять деятельность in loco parentis в отношении собственного сына, к примеру), Билли Френд признал поражение в маленькой войне с облысением по мужскому типу. В день судебного слушания (то была чистой воды случайность, Джо Спорк и Уильям Френд тогда не были особенно близки) он ушел от невесты, купил себе блестящий новенький костюм и велел найтсбриджскому цирюльнику удалить с его черепа остатки юношеской шевелюры. С тех пор внешность Уильяма Френда не претерпела никаких изменений, если не считать эффектов, производимых различными восками, с помощью которых он наводит мужественный блеск на свою пугающе сексапильную лысую башку. Билли Френд купается в лучах телегеничной гиперсексуальности Патрика Стюарта (хотя утверждает, что обрился наголо первым).
В профессиональном контексте Джо старается не связываться с Билли. Порой они вместе выбираются в город, ужинают, иногда пропускают по стаканчику. Билли импульсивен и хамоват – именно благодаря этим качествам он способен растормошить угрюмого Джо Спорка и заставить его веселиться, даже заговаривать с женщинами, которые кажутся ему привлекательными. Их дружба – из тех, что не угасают при минимальном уходе и отсутствии явных связующих элементов. Билли в штатском, заказывающий очередную бутылку возмущенной официантке, – часть ландшафта, неизменно смущающего, но родного и в конечном счете жизненно необходимого.
Билли-посредник – явление иного порядка. Вступая с ним в деловые отношения, вы попадаете в мир мутных сделок и чистогана. Но в этом случае Джо просто снял трубку, по глупости не посмотрев, кто звонит, повелся на невинную просьбу о встрече и очутился здесь, в этой тошниловке, где вынужден хлебать густой оранжевый чай. Хотя… возможно, игра стоит свеч: Джо вынужден признать, что изрядно поистратился, а Билли Френд – когда не пытается втюхать ему щенка или впутать его в сомнительную авантюру с участием латвийских модельных агентств, – неплохой источник хорошо оплачиваемых заказов (не говоря уже о том, что настоящий, пусть и немного чокнутый, друг).
– Заказ на что? – осмотрительно спрашивает Джо.
– Видишь ли, Джозеф… – Билли часто прибегает к формальностям, пытаясь запудрить тебе мозги. – Данный предмет можно – и одновременно нельзя, – в силу его неординарности, самобытности и затейливости, каковые и натолкнули меня на мысли о тебе, – смело назвать его – без риска допустить вопиющую ошибку и в то же время сознавая, что определение не вполне исчерпывающее, – назвать его… ерундовиной. Приобретенной с молотка.
В случае с Билли «с молотка» почти всегда означало, что вещь краденая. Впрочем, Билли Френд – когда не торгует краденым и не соблазняет дочерей провинциальных налоговых инспекторов, – является действительным членом Благородного Братства Бодрствующих. Иными словами он – владелец похоронного бюро, что, вообще говоря, позволяет ему раньше других узнавать о всевозможных торгах и распродажах имущества усопших. Впрочем, Джо отчего-то не верится, что Билли в самом деле скупает ценные предметы у родственников покойных, так как в свободное от похорон время он промышляет тем, что за разумную плату предоставляет ворам-домушникам Лондона и прилегающих графств сведения о подходящих для кражи предметах.
– У меня предостаточно ерундовин, Билли, – отвечает Джо. – Моя жизнь, можно сказать, изобилует ерундовинами. Чем твоя ерундовина так примечательна? Чем она отличается от всех прочих ерундовин?
Тут он осознает, что угодил в ловушку.
– Видишь ли, Джозеф, я не люблю хвастаться… – На этих словах Билли взрывается оглушительным смехом, заставляя обернуться людей за соседними столиками, а главное – юную кокетку-официантку, чье внимание Билли Френд пытался привлечь с тех пор, как они сели.
– Билли…
– Это книга, Джозеф.
– Книга?
– В некотором смысле.
– Тогда ты зря теряешь время. Книги – не мое. То есть, я люблю их читать, это полезное и душеспасительное занятие, но я их не ремонтирую, не чиню и не реставрирую. Словом, вернуть к жизни испорченную книгу я не смогу.
– Эту сможешь.
– Она механическая?
– Вот именно.
– Потому что если она не механическая, то помощи от меня ждать нечего, ясно? – Джо мешкает, гадая, в каком именно месте беседа пошла по незапланированному сценарию. – Что значит «вот именно»?
Билли воздевает руки к потолку, пытаясь донести до Джо всю грандиозность своего предложения.
– Эта ерундовина – помесь книги и заводного устройства! Текстовая ее часть почти не пострадала, разве что местами заплесневела. Они заключена в добротную кожаную обложку и похожа на личный дневник. Особенность ее заключается в том, что по краям она испещрена бугорками и представляет собой своего рода перфокарту. Ну, или барабан в музыкальной шкатулке. Сечешь?
Джо Спорк утвердительно кивает. Билли продолжает, усиленно размахивая руками и практически (сам он говорит «прак-сиськи», чем исправно гневит дам) взлетая над столом.
– Так вот, а рядом, на той же хате, то есть в той же пыльной дыре, где нашли книгу, валялась целая куча каких-то замызганных деталей, мелочевки, из которой при соблюдении определенных условий и непосредственном участии такого умелого мастера, как ты, складывается некий механизм. После тщательного осмотра специалистом – то есть, мной, – было установлено, что он крепится к корешку книги. Кроме того, одна из деталей вышеозначенного механизма представляет из себя здоровенный золотой шар, иначе не назовешь. Вот такая заковыка. Книга – не книга, а к ней еще какая-то мудреная машина прилагается. Поэтому – дабы не плодить неологизмы, Джозеф, чего я, как ты знаешь, делать не люблю, – я и назвал ее ерундовиной.
Джо Спорк, прищурившись, разглядывает Билли. Похоже, его обвели вокруг пальца. Билли отлично знает, что подобные вещицы представляют для Джо особый интерес. Следовательно, сейчас он начнет разводить его на что-то противоправное или просто одуряюще скучное.
– И что же я должен сделать в обмен на ерундовину?
– Ничего ужасного, Джозеф: кое-что отремонтировать. Никаких подводных камней, обмана и прочих преступных…
Билли медлит. Наверное, заметил по лицу Джо, что знаменитое спорковское долготерпение подошло к концу. Он примирительно вскидывает руки.
– Ладно, давай лучше сразу покажу тебе пациента. Вещица необычная. – Он уже положил сверток на стол и в следующий миг его разворачивает; пожалуй, в этом тихом кафе такого еще не видали. – Пикантная штучка, а? Викторианцы любили подобные игрушки. Назовем их эротоматы. Или «тяни-толкайчики». Хотя в данном случае тянут и толкают не одну девицу, а сразу двух. Знавал я таких сестричек – жуткое дело, скажу я тебе!
Вещица действительно представляет собой автомат – заводную «живую картинку». Фигурки выполнены из жести, расписаны свинцовыми красками и пышно разодеты. Сквозь стеклянный пол просвечивают латунные и стальные механизмы. На одном краю диска стоит мужчина – похотливый егерь с румяными щеками, а на другом – две дамы в костюмах для верховой езды. Билли Френд нажимает какой-то рычажок, и фигурки начинают кружить, медленно приближаясь друг к другу, пока у егеря не слетают штаны, а дамы не задирают юбки. Тогда из-под спущенных штанов егеря выскакивает огромный штырь и гладко входит в отверстие на заду Сестры № 1, а Сестра № 2 припадает к стенке и принимается рьяно себя ублажать. Потом вся бандура начинает трястись, у Сестры № 1 отваливается голова, у егеря вылезает какая-то грыжа, так что продолжать он больше не может, и конструкция, скрежеща и лязгая, замирает.
Джо с ужасом сознает, что залился краской. Билли Френд, осклабившись, подмигивает официантке, которая таращит глаза на диковинное устройство (весьма напоминая при этом Сестру № 3). Придя в себя, она усмехается ему в ответ и исчезает в недрах кухни.
– Господи, Билли…
– Эх ты! Такой красавец, а ведешь себя по-стариковски. Нехорошо, Джозеф. Давай на днях закатимся в какой-нибудь барчик, пропустим по…
– Нет, спасибо. Расскажи лучше про заводную книгу.
– Раньше ты умел веселиться, Джо. А потом взял и остепенился. Ужасное это дело, с кем угодно может случиться. Моментально прибавляет человеку лет! Я знаю одно местечко в Сохо… Нет, не такое, как ты подумал, хотя если вдруг… Ладно, ладно. Это просто бар, дружище, с очень веселой публикой. Разбитные девчонки, по большей части австралийки. И все, знаешь ли, не прочь.
– Билли, я повторю только один раз, а на следующий решу, что ты нарочно мне мозги компостируешь. И тогда мы вернемся к обычной системе расчетов – наличные при получении, ясно? Мне лавку пора открывать. Так что выкладывай, бога ради, выкладывай все про эту свою ерундовину!
Билли Френд прикидывает, насколько серьезно настроен Джо, и видит, что тот либо очень серьезен, либо откровенно зол. И наконец раскалывается.
– Клиент хочет, чтобы ты довел ее до ума, починил, почистил и отвез одному господину в Уиститиэль. Это, кстати, в Корнуолле. Наличные вперед, разумеется, ведь мы живем в жестоком и бесчестном мире. – Билли Френд, в свое время славившийся и жестокостью, и бесчестием, испускает горестный вздох. – К книге прилагается некий инструмент, клиент мне его тоже предоставил. Лично я называю его приблудой. В жизни ничего подобного не видал. Уведомляю тебя, что по завершении работы над книгой ты можешь оставить приблуду себе в качестве сувенира или благодарности за труд. Насколько я понял, приблуда открывает доступ к определенным механизмам внутри ерундовины. Так что получается даже не две по цене одной, как сказали бы наши американские коллеги, а добрых три – невиданное доселе явление, каковое я с гордостью подношу тебе в духе делового сотрудничества и дружеского взаимопонимания. – Билли обезоруживающе улыбается.
– Кто клиент?
– За кого ты меня принимаешь?!
– Это женщина?
– Полагаю, я могу с чистой совестью, не боясь попрать заповеди профессиональной этики, сообщить тебе, что клиент действительно относится к слабому полу.
– И ты совершенно уверен, что она – законная владелица этих изделий?
– Совершенно. Весьма почтенная старая клюшка.
– И она купила эти изделия с молотка?
– О, тут ты меня подловил, Джозеф. Есть у меня одна досадная привычка: о любом предмете, сведения о происхождении которого я не вправе разглашать, говорить, будто он куплен с молотка. Такой ответ снимает все вопросы, да и звучит солидно.
Билли приподнимает брови, дабы Джо мог восхититься кристальной чистотой и честностью его взгляда. Он ждет. И ждет. И ждет, делая все более оскорбленное лицо. Наконец…
– Ладно, привози ее ко мне в мастерскую сегодня днем, – сдается Джо.
Билли Френд, радостно ухмыляясь, тянет ему руку в знак того, что сделка заключена. Он платит по счету и берет телефончик у официантки. Джо заворачивает эротоматон обратно в папиросную бумагу для транспортировки.
– Знаешь, на Ночном Рынке по тебе соскучились, – сообщает ему Билли, оборачиваясь в дверях. – Справляются о твоих делах. Все так изменилось без… Словом, ты заходи, не забывай нас.
– Нет, – отвечает Джо Спорк. – Пожалуй, не зайду.
Тут даже у Билли Френда не находится возражений.
С реки доносится гудок буксира. Джо Спорк задвигает подальше мысли о Билли – плохие новости и сами найдут способ до тебя добраться, – берет с тележки ключ и угрюмо переходит улицу. Там он сворачивает в зловещий узенький проулок, открывает запертую калитку, ныряет в щель между двумя домами и наконец оказывается перед целым рядом заржавленных, обросших моллюсками железных дверей, выходящих к реке. То ли это «ворота изменников», через которые провозили заключенных, то ли эллинги для очень маленьких лодок. А может, в давние времена, когда вода стояла ниже, здесь были защищенные от радиации купальни. Джо не знает. Это строения-призраки: они все еще рядом, хотя смысл их существования давно утрачен. Впрочем, в одной из них по сей день хранятся остатки его темного прошлого, о котором он так не любит вспоминать. Раз в пару месяцев он открывает дверь и проверяет, не поднялась ли вода выше отметки – маленькой красной кляксы, которую он обновляет каждую осень, – в остальном же он старается не тревожить это место и его тайны.
А тайны здесь, несомненно, есть. Одна из дверей ведет вовсе не в чулан, а под землю, в тайный склад боеприпасов, соединенный посредством викторианского канализационного туннеля cо средневековой криптой, которая в свою очередь ведет в пивоварню. Имея точную карту, можно спокойно пройти отсюда до Блэкхита, ни разу не поднявшись на поверхность.
Где-то здесь – хотя сам Джо никогда этого не видел, – в освященной веками берлоге Мэтью Спорк готовил свои первые нападения на банковское сообщество Лондона. В сводчатом зале со стенами из красного кирпича и йоркского песчаника Мэтью впервые выпустил очередь из пистолета-пулемета Томпсона и сумел его укротить. Юный Джо, выросший на комиксах и небылицах, представлял, что отец сдерживает под землей русскую армию, убивает инопланетян и чудовищ – в общем, следит, чтобы дети Лондона спали спокойно. Каждый день молодчики Голландца Шульца и Корпорации убийств сражались в ресторане «Пэлас Чопхаус», и каждый день отец Джо оставался цел и невредим. Сквозь блистательные сны о сражениях и победах Мэтью шагал, подобно титану, в дыму кордита и сиянии славы.
Порой Джо гадает, где сейчас тот пулемет. Он годами хранился за стеклом в отцовском кабинете, и малолетнему сыну Дома Спорка строго-настрого запрещалось его трогать. Джо глядел во все глаза, когда Мэтью его чистил и иногда отливал для пулемета особые пули. Но играть с «томми-ганом» было нельзя – никогда, ни при каких обстоятельствах. Ни по важным датам, ни по праздникам.
Когда-нибудь, сынок, я научу тебя с ним управляться. Но не сегодня.
Так и не научил. Быть может, пулемет ждет его где-то здесь, внизу?
Лондон стар и хранит тайны множества поколений.
Дверь прикипела: открывать приходится пинком. Грязь, ракушки, судорожный плеск какой-то удирающей твари. Значит, вода становится чище. Впрочем, и дверь проржавеет быстрее: кислород, немного соли, уйма бактерий. Надо будет прийти сюда и заменить ее. Или позволить Темзе взять свое и смотреть, как последняя мелочевка Дэниела уплывает в Голландию, а потом вздохнуть чуть свободнее. Печальнее, но свободнее.
С крючка на уровне плеч свисает вечный фонарь. Забавно, что самозаряжающиеся динамо-фонари опять входят в моду. Этот Джо смастерил под руководством Дэниела сам, в возрасте девяти лет. Они даже выдули вместе лампочку – стеклянный шарик с нитью накаливания, наполненный инертным газом. Она сразу взорвалась, и пришлось заменить ее на обычную, из магазина.
Белый луч выхватывает из темноты сваленное в кучу барахло. Фарфоровая корова; черно-белая жестянка, в которой хранились истлевшие резинки; жуткая марионетка с перерезанными нитями. А там, на дальней полке, строгий кожаный футляр в прозрачном полиэтиленовом пакете для защиты от влаги: коллекция джазовых пластинок.
Джо берет футляр в руки и, руководствуясь неизвестно чем, извлекает на свет первую попавшуюся пластинку, а остальные убирает на полку. Мгновением позже он достает из карманов два предмета – свои недавние приобретения – и кладет их рядом с футляром.
Паранойя чистой воды. Все равно что обыскивать собственную машину на предмет бомб, увидев валяющийся на асфальте кусок проволоки.
Пластинку Джо прячет под пальто и уносит в мастерскую.
Граммофон у него классический: раструб из темно-коричневого дерева, корпус дубовый, с мозаикой, диск покрыт сукном и украшен серебряной чеканкой. Даже ручка прекрасна. Джо реставрировал граммофон несколько месяцев. Прежний владелец хранил его на чердаке, облюбованном летучими мышами.
Он заводит его. Медленно – потому что негоже торопить даму, даже если очень надо. Игла старая, он заменяет ее на новую. Затем наливает себе чаю и читает все, что написано на конверте. Слим Гейллард. Джо про него слышал. Высокий Слим с длинными паучьими кистями – арахнодактилией, – выпивал за концерт целую бутылку виски и курил одну за другой, а еще умел играть на пианино с подвывертом. Тут надо заметить: он не просто ложился на табурет и, скрестив руки, играл, а разворачивал кисти ладонями вверх и играл костяшками пальцев.
Джо ставит пластинку и опускает иглу.
Что ж, это определенно не Слим Гейллард.
Женский голос – тихий, старый, проникновенный. Принадлежит явно не англичанке. Француженке? Или кому поэкзотичнее? Сразу не разберешь.
– Прости, Дэниел.
Джо словно окатывают с ног до головы ледяной водой. Волосы на руках резко подскакивают, как виноватые часовые, заснувшие на посту. Невозможно, невозможно! Голос покойницы. Той самой покойницы – фамильного призрака Дома Спорка. Конечно, это она! Кто еще мог прислать Дэниелу Спорку извинения на пластинке, записанной за пару имперских пенни в какой-нибудь крошечной студии Селфриджа, кого еще Дэниел хранил бы в столь причудливом тайнике, безжалостно выбросив из конверта музыку Слима и даже переклеив этикетку, чтобы никто ничего не узнал?
Только Фрэнки.
– Прости, пожалуйста, прости меня. Я не могла остаться. Мне нужно работать. Это мое самое великое открытие, самое важное. Оно изменит мир. Да здравствует истина, Дэниел. Клянусь: истина дарует нам свободу!
Богатый, роскошный, хрипловатый. Голос Эдит Пиаф. Голос Эрты Китт. Голос, исполненный эмигрантской горечи вперемешку с тоской и пророческой уверенностью.
– Никому не рассказывай. Иначе меня остановят. То, над чем я сейчас работаю… позволит выкорчевать множество старых, трухлявых и больных деревьев, а некоторые люди успели в них обосноваться. Иные и сами сработаны из той же древесины. Все луки и стрелы мира сделаны из нее… Я положу этому конец. Я сделаю нас лучше. Люди должны стать лучше!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?