Текст книги "Ангелотворец"
![](/books_files/covers/thumbs_240/angelotvorec-290453.jpg)
Автор книги: Ник Харкуэй
Жанр: Детективная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)
Из дальних закоулков сознания всплывает мысль, что надо бы делать это почаще.
– Да, – выдыхает Шольт, – в самом деле. Он по-прежнему работает! Спустя столько лет! О, теперь мир изменится. Все изменится. Ха! Все!
Джо озадаченно смотрит на улей. Вероятно, мир изменится для Шольта? Рясу из мешковины можно будет предать забвению. Появятся женщины (или мужчины). При желании он обретет свое место под солнцем, пусть и не бог весть какое. О нем будут говорить в новостях.
– Что это? – спрашивает Джо. – Для чего?
– О, – с улыбкой отвечает Шольт. – Это превращает людей в ангелов. – Заметив, что лицо у Джо по-прежнему озадаченное, Шольт добавляет: – Это стрела, пущенная в храмы Молоха и Мамоны. Одним фактом своего существования она делает мир лучше. Чудо, правда?
Пожалуй, думает Джо Спорк, штука в самом деле чудесная. А еще немного странная и капельку безумная.
Пчелы по-прежнему сидят на улье, нежась в последних лучах полудохлого солнца. Они напоминают крошечных отдыхающих на пляже, расположившихся на полотенцах и лежаках. Джо испуганно вздрагивает, когда одна вдруг поднимается в воздух, с любопытством облетает его и врезается ему в лоб. Тут до него доходит, что это живая пчела: должно быть, она незаметно присела на улей, пока Джо беседовал с Шольтом. Здесь ведь множество ульев – а значит, и настоящих пчел.
Ну, как тебе эти штуки? – мысленно обращается он к улетающему насекомому. Они кажутся тебе красивыми? Или страшными? Объявите войну металлическим чудищам? Или попытаетесь заняться с ними любовью?
– Не возражаете, если я сделаю несколько фотографий? – спрашивает Джо.
– Да пожалуйста, – равнодушно, почти безвольно отвечает Шольт. – Процесс запущен и необратим. Нам остается лишь наблюдать. Но будь осторожен, Тик-Так Спорк. За тобой придут. Тени, призраки. – Шольт умолкает и, схватив с улья упавшую пчелу, вручает ее Джо. – На удачу.
Джо хочет отказаться (а еще больше хочет принять дар), однако Билли Френд изо всех сил наступает ему на ногу.
– Обалдеть! – жизнерадостно восклицает Билли, заглушая его крик. – Просто супер. Вы так здорово все тут устроили, Тед! Обязательно звоните. – Он вручает Шольту визитку – обеими руками, на японский манер, – и Тед таким же образом ее принимает, а потом и кланяется. – Если вам что-то понадобится, «Френд и компания» рады помочь – за разумное вознаграждение, конечно. Вот и славненько. – Он слегка пятится, опасаясь, что Шольт может опять на него наброситься.
– Да, – кивает Шольт. – Все очень славно. Быть может, нам удастся спасти настоящих пчел. Это нужно сделать. Мир должен постичь истину. – На его лицо вновь опускается пелена тумана; перемены очень резкие, будто все это время он из последних сил боролся с туманом, и тот его пересилил. – Уходите. Быстрее. Здесь небезопасно. Больше небезопасно. Они придут. Придут. Сюда заявятся в первую очередь. Живо! Спускайтесь там, сзади.
Он толкает их к дальним дверям, и Билли Френд издает странный звук – будто пес, целиком проглотивший белку, – когда Шольт распахивает дверь, и рев моря внезапно устремляется не вниз, а вверх.
– Мать твою за ногу… – выдавливает Билли Френд и заметно бледнеет.
Джо тоже смотрит вниз и сразу понимает, в чем дело.
Теплица стоит на самом краю обрыва, и берег под ней размыт морем. Весь дальний конец буквально висит над бездной – эдакий балкончик из ржавых балок и рассохшихся досок, висящий в двадцати футах над бушующими, увенчанными белой пеной волнами.
– Живо! – вопит Шольт. – Здесь опасно!
Билли выплевывает: «Да уж-ж, м-мать твою!», бросается к лестнице и сбегает по ней к машине.
Когда они уезжают – из Билли, вдавившего ногу в педаль газа, льется непрерывный поток отборной брани, – Джо оглядывается и видит на фоне серого неба силуэт Теда Шольта. Тот стоит, широко простерев руки в стороны, словно пытается раздвинуть море. В ответ на его молитвы огромная туча пчел взмывает над теплицей – зыбкий, гудящий рой на мгновение окружает старика, а затем стрелой устремляется в небо и прочь. Джо с ужасом представляет, что это успешно сбежали крошечные механические роботы, и гадает, не стал ли в этом деле своего рода соучастником – или, может быть, акушеркой.
– Да я без понятия, Джозеф, – отвечает Билли Френд; похоже, Джо говорил вслух. – Одно мне совершенно ясно: мы с тобой должны как можно скорее забуриться в чертов паб и больше никогда, никогда об этом не вспоминать.
Шольт все еще смотрит вслед улетевшим пчелам (вероятно, боится, что те обиделись на механических собратьев и уже не вернутся). Машина, рыкнув, съезжает в низину, и теплица скрывается из виду.
Когда Билли и Джо возвращаются в «Гриффин», Тесс уже ушла домой, но, судя по жалостливому взгляду хозяина, история о незабвенном промахе Джо успела стать достоянием общественности.
– Передадите ей привет?
– Запросто. А еще лучше будет, если вы на следующей неделе сюда вернетесь и поздороваетесь с ней лично. Тут есть неплохой ресторанчик.
– Думаете, она пойдет со мной ужинать?
– А вы возвращайтесь – тогда и узнаете.
Джо Спорк обижен на самого себя. Из всех своих неспособностей он больше всего презирает, пожалуй, полнейшую неспособность флиртовать и после флирта переходить к делу. Наверное, именно поэтому ему всегда достаются нетерпеливые женщины, из-за чего, в свою очередь, ему редко удается пробыть в отношениях долго, а те, что все же проходят проверку временем, оказываются фактически стерильными.
Джо, пожав плечами, избавляется от уныния и вспоминает прожитый день, листая фотографии на телефоне и мысленно любуясь своими маленькими сокровищами: пчелой и приблудой. Потрясающе!
– Откуда вы взялись? – спрашивает он свою коллекцию и чуть вздрагивает от собственного голоса. – Кто создал ту штуку?
Словно в ответ на этот вопрос его палец нащупывает какую-то ямку на набалдашнике. Он слегка подковыривает ее ногтем большого пальца. Отваливается слой посеребренного воска. Известная ювелирная хитрость: замазать дефект металлизированным воском. Он снимает еще слой, еще и еще, пока не обнаруживает штамп на блестящем металле – тот же схематический символ, похожий на вывернутый зонт или трезубец.
– Билли?
В данный момент Билли Френд занят. Сразу по возвращении в пивную он принялся соблазнять бойкую отважную американку, решившую обойти пешком Британские острова, и учится произносить фразу «Ты очень хорошенькая» на айдахский лад.
– Билли, подойди на секунду, взгляни-ка на эту вещь.
– Я сейчас занят разглядыванием другой вещи, Джозеф. Вернее, двух вещей.
– Билли…
– Дорогая, прости великодушно, я на минутку отлучусь. Мой зануда-друг взывает о помощи, ему не обойтись без моего недюжинного ума.
Его inamorata [10]10
Возлюбленная (ит.).
[Закрыть] выдает какую-то пошлую шуточку, чем приводит Билли в бешеный восторг, но в конце концов выпускает его из своих лап. Билли подруливает к столику.
– Билли, ты не знаешь, что это?
Билли Френд извлекает из кармана ювелирную лупу-монокль и с важным видом вставляет ее в правый глаз. Данное свидетельство его удали и мудрости не остается незамеченным.
– Так-так… Что тут у нас… Ага, очень хорошо… Славно. Не ожидал здесь это увидеть.
– Ты знаешь, что это?
– Можешь не скромничать, Джозеф. И не изображать удивление.
– Стало быть, это что-то нам обоим знакомое, так? Я это где-то видел?
– Не имею понятия. Но я знаю, что оно означает.
– И?
– Ха! Смотри, не показывай Тесс. Она тебя сразу невзлюбит. Это перепончатая лапа, разве нет? Символ недостойных, нечистых.
– Нечистых?
– Грубо говоря. Слушай, ты же в курсе, что моя семья в ритуальном бизнесе не так давно. Нужда заставила, а потом уж выяснилось, что мы недурно хороним покойников. Однако другие семьи, как я тебе говорил, занимаются этим давным-давно. Испокон веков некоторых людей считали нечистыми с самого рождения. Их близко не подпускали к остальным, и они должны были всегда носить на шее гусиную лапку, чтобы остальные к ним не прикасались. Прокаженные там, рыжие… А может, у них и впрямь были перепонки. Кто знает? В общем, им дозволялась только грязная работа: могилы рыть, гробы колотить и прочее. Ладно, все, я пошел доставлять этой юной леди райское наслаждение и про канализацию слышать ничего не желаю, лады?
– Лады. Желаю хорошо провести время.
– Кто-то же должен. Обидно будет умирать не в духе, а?
* * *
И вот теперь, выбираясь из Тошерского удела и резко сворачивая налево, в калитку, за которой начинается лабиринт узких проулков, Джо изо всех сил закусывает нижнюю губу и старается не бежать. Логика его рассуждений предельно проста. Господа Родни Титвистл и Эрвин Каммербанд (отнюдь не музейные работники, поскольку упомянутый ими музей Логанфилда давным-давно закрыт) могли узнать о предмете, очертания коего мистер Титвистл ненароком обозначил в воздухе, лишь тремя путями. Они знали о нем давно. Они узнали о нем от стороннего лица. Или они узнали о нем от Билли.
Так называемое «стороннее лицо», понятное дело, может быть недовольным бывшим владельцем Книги, который наведывался к нему в лавку, и от одного упоминания которого Фишера забил мандраж. Можно предположить, что это брат Шеймус или его последователь.
Однако узнать, какое отношение к вышеупомянутому предмету имеет Джо Спорк, он мог от крайне малого числа лиц, и первый в этом списке – Билли Френд.
В архитектурном плане жилой комплекс «Карфур-Мьюс» представляет собой причудливую помесь старого и нового, которую застройщик вопреки здравому смыслу решил выкрасить в белый, и которая со временем ожидаемо покрылась желто-серым налетом. Билли любит Сохо. Пешая доступность злачных мест, открытых до поздней ночи баров и нетрезвых туристок, безусловно, сыграли в этом определенную роль, но Билли однажды признался Джо, что Сохо – любовь его жизни. Одно дело гулять здесь, когда жизнь бьет ключом, и совсем другое – просыпаться в Сохо утром, видеть мрачные чумазые улицы, пьяных в стельку гуляк, разбредающихся по гостиницам в пять утра, брюзгливых лавочников, чей рабочий день уже начался, и умаявшихся проституток, для которых он только заканчивается. Сохо – это вечный праздник, воспевающий собственную красоту и молодость, даже если под утро вылезли морщины, тушь потекла и размазалась помада. Здесь все как в последний раз: последний вдох, последний глоток, последний танец перед смертью.
В представлении Билли Френда, прожженного реалиста, Сохо – длинная печальная поэма или погребальная песнь, и он живет в ней по собственной воле. Непонятно, как это его характеризует. То ли в душе он очень глубокий человек, то ли жалкий.
На улицах воняет пивом и мочой. Прямо на тротуаре стоит открытая коробка с недоеденной курятиной. Как она пережила ночь – загадка. В «Карфур-Мьюс» полным-полно крыс, городских лис и людей, которые с удовольствием полакомились бы такой вкуснятиной. Что ж, возможно, коробку бросили недавно.
Дверь в парадную оснащена кодовым замком – новым, электронным. Джо знает код. Билли раздает его направо и налево, ибо уверен: все, что будет украдено, он без труда украдет обратно, а врагов у него нет. Соседи то и дело возмущаются, но Билли знает подход к людям. На него невозможно долго сердиться.
Первый лестничный марш. Ковра нет. Какой-то странный, крапчатый, сине-серебристый линолеум с наждачным противоскользящим покрытием. Под ногами противно хрустит, будто ступаешь по песку. Шкряб. Где он раньше слышал этот звук? Да, он не раз тут бывал. Но дело не в этом. Хм.
Второй марш – на полу доски, торцы выкрашены в белый, ковра по-прежнему нет. Мистер Брэдли, управдом, все собирается его положить, однако до сих пор не положил. Доски забрызганы белой краской, отмечены вмятинами и царапинами от каблуков и тяжелых сапог. На памяти Джо здесь однажды была вечеринка: на лестнице сидели толпы гуляк, какой-то удивительный компот из районных громил, тусовщиц, тусовщиков и парочки кинозвезд, которые со скорбными лицами хлебали «писко сауэры» из пластиковых стаканчиков и сетовали на несправедливость налогообложения. Доски грохочут под ногами – бумс-бумс, – а некоторые и скрипят.
Третий лестничный марш – на полу твердый пластик. Этаж целиком принадлежит одному владельцу, веселому румыну по имени Базиль, который имел счастье однажды заключить выгоднейшую коммерческую сделку и в возрасте тридцати двух лет отошел от дел. Он купил себе несколько квартир, поселил в них родню и друзей, затем понял, что им пользуются, и вышвырнул всех к чертовой матери. Теперь он живет один и, сидя на балконе, пишет скверные, очень скверные пейзажи. Базиль не питает иллюзий относительно художественной ценности своих работ, ему просто нравится процесс. Общение с ним выводит Билли из себя. Джо может часами болтать с Базилем ни о чем, потому что Базиль не считает нужным что-либо контролировать, доказывать или даже осмыслять. Он просто плывет по течению жизни, плывет и пишет, иногда напиваясь в дым и отплясывая в деревянных башмаках по ультрасовременному напольному покрытию своего громадного жилища. Его лестница состоит из причудливых полупрозрачных блоков, как в океанариуме.
Четвертый лестничный марш – роскошный мягкий ковер. «Длинный ворс», – любит со знающим видом произносить Билли. Квартира на верхнем этаже небольшая, потому что жилище Базиля отчасти двухуровневое, но в любом соховском пентхаусе витает дух Джеймса Бонда, и Билли не стесняется на этом играть. На входной двери его квартиры установлен еще один кодовый замок, куда серьезней того, что внизу.
– Билли! – кричит Джо, барабаня в дверь. – Что стряслось, мать твою?! Ты жив?
Билли Френд не отвечает. В принципе, это обычное дело. Спит он крепко и зачастую не один. Вполне может быть, что в эту минуту он неспешно накидывает шелковый халат и завязывает пояс.
– Эй! Уильям Френд! Это Джошуа Джозеф Спорк, и мне надо шепнуть тебе пару слов, пока ты не умотал в теплые края! Билли! Открывай!
Джо опять барабанит в дверь, и тут у него в груди неприятно екает: раздается отчетливый щелчок, и дверь открывается.
Черт.
С одной стороны, Джо еще никогда не оказывался в подобном положении. С другой – он не раз бывал в кино и знает: если двери со скрипом отворяются от легкого толчка, это не к добру. Где-то на задворках его разума перешептываются голоса Ночного Рынка. Старые проверенные инстинкты наперебой велят ему бежать.
Мелодрама. Билли наверняка сейчас у Базиля, выпрашивает «мерседес», чтобы удрать от недовольных клиентов. А Джо Спорк – образцовый законопослушный гражданин, давший своему престарелому отцу громкую клятву и с тех пор ни разу ее не нарушавший. В мире Джо не палят из пулеметов, не обделывают грязные делишки. И вообще – это же Лондон.
Джо открывает дверь.
Билли Френд – большой педант. Ему нравится строить из себя лиходея, но при этом узел его галстука должен непременно покоиться напротив второй или даже третьей пуговицы рубашки, и рубашка эта должна быть чистая. Джо подозревает, что и наголо он побрился отчасти из-за своей болезненной аккуратности. Асимметрия, непредсказуемость, неаккуратность наполовину облысевшей головы не только умаляла его привлекательность в глазах противоположного пола, но действовала на нервы и ему самому. Единственная более-менее постоянная подружка Билли последних лет десяти – неунывающая сорокалетняя Джойс, фигуристая и на редкость остроумная, – вынуждена была уйти вовсе не потому, что хотела замуж, и не потому, что зверские законы природы начали брать свое, оставляя чересчур заметные следы на ее теле, а потому, что ей было искренне плевать, куда класть носки. Джойс закатывалась домой после вечеринки в «Лабе» или «Фиоридите» и разбрасывала верхнюю одежду, нижнее белье и обувь по разным углам комнаты. Она могла накинуться на Билли и в порыве страсти швырнуть его бесценные итальянские броги в раковину или завязать себе глаза его любимым шелковым галстуком.
«Я люблю эту женщину, Джо, – долго плакался он другу после расставания с Джойс, – но она несет погибель моему гардеробу и разносит к чертям мой налаженный быт». Ибо в соховской кутерьме, сколь угодно родной и любимой, пентхаус для Билли – его прибежище и тихая обитель.
Именно поэтому Джо сейчас встревожен не на шутку. В квартире царит разгром. Быть может, Билли в спешке собирался? Много раз складывал и перекладывал чемоданы, оставляя за собой след из шелковых и лайкровых трусов? (Боже, ну и картинки рисует воображение!) Или его ограбили? Если да, мог ли это сделать подчиненный – или подчиненные – тех самых господ, толстого, с липкой от пота кожей, и тонкого, с бесстрастной физиономией хирурга? А может, здесь побывали люди-тени в черных саванах?
Или они тут вообще ни при чем? В конце концов, наш пострел везде поспел. Может, он переспал с дочкой русского криминального авторитета или женой боксера. Может, он не тому человеку продал (уже второй раз за год) картину «кисти Ван Гога», которая совершенно точно не имеет к Ван Гогу никакого отношения?
На спинке кожаного дивана лежат два костюма. На барной стойке – початая бутылка молока (где он в наше время находит молоко в стеклянных бутылках?!). Но самого лысого эротомана нигде не видно, и по-прежнему не слышно приветственного «Даро-ова!»
Пол устлан еще более толстым ковром, чем тот, что в парадной. Так Билли может заниматься сексом на полу, не рискуя ободрать колени или спину. Ноги Джо бесшумно ступают по мягкому ворсу. До него доходит, что и многоопытный, вооруженный до зубов вор-домушник тоже подкрадывается бесшумно. А впрочем… Джо Спорк – крупный парень. Его облик, как правило, не вызывает у людей приступов агрессии; напротив, вызывает желание уйти подобру-поздорову. На всякий случай Джо берет в руки кочергу.
Пентхаус Билли состоит из трех частей. Внешняя – эдакий ров вокруг замка – состоит из гостиной, где он развлекает гостей. Она декорирована безвкусными декоративными подушками и лингамами несуществующих туземных племен, а также коллекцией весьма пикантных картин некоего художника эпохи 80-х, чьей фамилии никто не помнит.
Средняя часть – это спальня Билли, в которой помещается его гордость и отрада души, огромная кровать с четырьмя каменными стойками-колоннами, добытая мародерами при расхищении давно закрывшегося хорватского музея. Балдахин выполнен из выброшенной на берег древесины и украшен ручной резьбой. Выполняла резьбу некая девушка с Мальдив, которую Билли всем сватал как обладательницу самого выдающегося природного дара из всех, что ему доводилось встречать. В доказательство своих слов он привез с собой из отпуска эту штуку, даже договорился с галереей Холборна о выставке, а по возвращении на Мальдивы узнал, что она погибла в аварии.
Он с ней даже не спал. Просто увидел красоту – и пропал. В те нередкие минуты, когда Джо спрашивает себя, почему до сих пор поддерживает отношения с Билли, эта маленькая печальная история всякий раз убеждает его, что Билли гораздо глубже, чем хочет казаться.
Джо присматривается к кровати. Белье свежее. После ухода очередной возлюбленной Билли успел его сменить (и тут же начал носиться по квартире, разбрасывая вещи). Итак. Билли собрал чемоданы, а потом в его квартиру вломились воры.
Под ногами раздается хруст. Джо опускает взгляд. Кукуруза? Пшеница? Ну, что-то вроде. На секс-игрушку не похоже – Джо таких не видел. Упаковочный материал? Недавно кто-то предлагал заменить безвредным попкорном гибельные пенопластовые шарики, которые липнут к чему ни попадя и, единожды сбежав из коробки, забиваются во все углы и щели. Но попкорн мягкий и воздушный, а зерна на полу подчеркнуто невоздушные. Мелкий гравий, может быть, – с подъездной дорожки очередного дворца, хозяева которого обратились к Билли за услугами.
Джо заглядывает в ванную. За шторкой обнаруживается мыло в форме обнаженного женского торса. Формы и очертания переданы точно, а вот зеленый цвет и яблочный ароматизатор – явно мимо.
Наконец, святая святых пентхауса: кабинет. Небольшая уютная каморка с видом на городские крыши. Рядом с письменным столом едва помещаются узкая койка и книжный шкаф. Расставшись с Джойс, Билли какое-то время спал здесь, чтобы двухспальная кровать не напоминала ему своими размерами о той, кого больше нет рядом. Джо посещает грустная мысль, которую он не осмелился бы произнести вслух: Билли, должно быть, всегда спит здесь, если разделить постель не с кем. В этой и только в этой комнате заключена вся правда о его жизни. Как и в случае с Сохо, правда о Билли Френде в полной мере открывается лишь в тихие часы. Сидя у себя в кабинете, этот маленький, одинокий, почти ученого вида человек подводит итоги дня, смотрит на себя в зеркало и гадает, кто же смотрит оттуда на него. Он читает книги, непременно первые издания (единственное, чего Билли никогда не станет подделывать и красть, – это книги) и ест сэндвичи с сыром из зернового хлеба, купленного в местной пекарне. Он пьет чай. Носит свитера и джинсы да изредка позванивает в Уилтшир всегда недовольной родне: узнать, как его племянник и две племянницы справляются с ужасами школьной жизни. Впрочем, старшие теперь уже учатся в университете.
Джо открывает дверь, и у него чуть сбивается дыхание. На столе – фотография Джойс. Вот эту широкую, сердечную улыбку она приберегала для Билли и показывала ему при всяком удобном случае. Билли, ты идиот. Ты ведь ее любил. И до сих пор любишь. Позвони ей, позови. Она придет. Аккуратность – всего лишь привычка, черт с ней. Любовь важнее порядка.
А может, так он и сделал? Может, in extremis [11]11
В последний момент, в трудную минуту (лат.).
[Закрыть] он сбежал к Джойс? А господа Титвистл и Каммербанд с их вкрадчивой обходительностью тут вообще ни при чем, просто у Билли случился маленький срыв, он решил завязать с прежней жизнью и начать новую с Джойс где-нибудь за городом, в захламленном доме с кучей собак? Вот было бы здорово. Джо мог бы приехать к ним в гости. Взять с собой подругу – избранницу, – и не волноваться, что Билли заденет ее непристойными заигрываниями (или, скорее, ничуть не заденет).
Может, весь этот бардак – не следы грабежа, а знак готовности Билли что-то изменить в своей жизни. Устроить тарарам. Умерить болезненный перфекционизм. Вывалить все наружу.
А это что за пятнышко на рамке с фотографией? Джем, наверное. Ну, точно. Билли сидел за столом, ел джем (на тосте из зернового хлеба, с толстенным слоем масла) и осознавал бессмысленность своего разгульно-городского образа жизни. Закинув в рот последний кусок тоста с «Восхитительным клубничным джемом миссис Харрингтон», смахнул крошки и во имя любви навеки отдал жизнь во власть беспорядка. Браво!
Джем ничем не пахнет. Джо принюхивается. Нет. Очень странно. Никакого запаха. Под ногами хрустит. Опять гравий? Да, и что-то еще… что-то белое и бугристое. Попкорн?! Джо осторожно наступает на предмет – нет, не попкорн. Что-то твердое. Пластиковый дюбель, крючок для картины, скоба… Джо нагибается.
Зуб.
Он подбирает его с пола. Влажный. Холодный. Зуб. Он вертит его в руке. Зуб с легким никотиновым налетом, хорошо отполирован. Билли привык заботиться о зубах. Джо недоуменно разглядывает находку. С чего вдруг у здорового человека может выпасть зуб?
Тут в нос ударяет запах: он будто до сих пор таился где-то в углу комнаты и решил напасть, заполнить разом нос и рот. Резкий, металлический, гадкий и тошнотворный. Зуб. О черт. Черт, о черт. Комната куда-то уплывает, прыгает вверх-вниз, а в ушах стоит чудовищный грохот, словно усиленные стократ радиопомехи между станциями. Джо приваливается к столу, потом хочет сесть на кровать и за миг до этого сознает, что вот он, источник всего, страшное бесформенное тело под простыней, на которое он почему-то не обращал внимания до сих пор: огромная мертвая кабанья туша, только это вовсе не кабан, а одинокий лысый распутник с монашеским сердцем, и кто-то учинил над ним расправу, ужасную, кровавую, залив ковер и забрызгав стены в темном укромном углу над кроватью.
Под простыней лежит Билли Френд, убитый самым чудовищным, самым изуверским, самым преднамеренным образом, и Джо сознает, что ему теперь с этим жить. Жить в новом, очень беспощадном мире.
Билли умирал, глядя на портрет Джойс. Непонятно, чего в этом было больше, милосердия или жестокости.
Джо содрогается.
Билли Френд мертв.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?