Читать книгу "В чужих морях"

Когда я догоняю пленников, они направляются в трюм, где генерал собирается показать им награбленные сокровища и клетку, в которой держат Паскуаля.

Вместо того чтобы пойти за ними, я сворачиваю к кают-компании. Мальчишки уже накрывают на стол, расставляют блюда с фруктами из города. Я беру гуаву и ем у окна, выходящего в сторону берега. Дым от горевшего в гавани корабля рассеялся, но все еще чернеет высоко в воздухе. Небо ясное. Дымное облако будет видно за много лиг во всех направлениях.

За всю мою жизнь здесь, в Новой Испании, я ни разу не видела, чтобы с чиновником королевства или священником обращались подобным образом. Эти англичане прошли Южными проливами, все время грабя и нападая – и все же испанцы не могут их поймать. Как долго фортуна будет благоволить им? А сколько продлится мое везение? Ведь о себе я тоже не забываю. Когда инквизиторы пришли за хозяином Саймонсом в Сьюдад-де-Мехико, этого оказалось достаточно, чтобы бросить меня в камеру, обвинив в том, что он заразил меня ересью. Три месяца я провела в темноте с крысами. Простая служанка в его доме, мне тогда не было и шестнадцати.

А что будет, если меня найдут здесь, с лютеранами, творящими подобные безобразия? Каким будет мое наказание? У меня всего одна шея, которую можно сунуть в петлю, и одно тело, которое можно сжечь, но боюсь, этого им будет мало.

Шаги приближаются к двери каюты. Генерал говорит тихим и мягким голосом. Если бы я не знала языка, то могла бы подумать, что он успокаивает плачущего ребенка, так нежен его голос. Но он говорит:

– Ваш вице-король непременно пошлет за вами, чтобы получить сведения обо мне. Вы должны будете передать ему, чтобы он не смел убивать Окснама и других англичан, насильно удерживаемых в Лиме, потому что, если они будут убиты, это будет стоить ему жизней двух тысяч испанцев. Я сам лично перевешаю их и отправлю ему их головы.

Генерал улыбается, открывая дверь. Он входит первым, за ним судья и священник с разинутыми от ужаса ртами. Увидев меня, судья снова приходит в ярость.

Львиногривый офицер Кэри следует за генералом, как тень. За ним другие из ближайшего окружения: четверо джентльменов, толкающих друг друга локтями, чтобы занять место поближе. Входят судовой кок Легг и боцман Винтер, затем капеллан Флетчер.

Диего идет последним. Мужчины неохотно расступаются, давая ему пройти к генералу.

Я наливаю каждому по кубку вина и собираюсь уйти, но генерал кладет руку мне на плечо.

– Останься.

Потом обращается к испанцам:

– Садитесь, пожалуйста. Скоро нам подадут ужин. Но сперва, – обращается он к судье, – вы напишете письмо, дающее мне право войти в город.

– Вы уже вошли в город! – бормочет судья.

– На самом деле нет. Возможно, мои люди были слишком взволнованы, увидев землю, и не подчинились моим приказам, точно не знаю. Но моя нога не ступала на землю Уатулько.

– А если я не стану писать письмо?

– Тогда вам придется плохо.

– Вы вернете наши товары?

Генерал откидывается на спинку стула и соединяет кончики пальцев.

– Нет. Я прибыл сюда, чтобы возместить ущерб, который ваш вице-король нанес моему кузену Хокинсу одиннадцать лет назад, и у меня есть доверенность от королевы, позволяющая предпринимать любые… даже самые крайние меры… необходимые для достижения этой цели. Мы потеряли тридцать тысяч фунтов! Сомневаюсь, что в вашем жалком городишке имеются такие богатства.

– Но зерно, – умоляет судья, – и вино! Вы забрали все. Мы будем голодать.

– Это плохое вино. – Генерал, поморщившись, ставит кубок на стол. – Вы можете забрать бочонок назад. И часть этих… не знаю, как они называются, – он указывает на нетронутые кукурузные лепешки, – когда напишете разрешение.

– И тогда вы уйдете?

Генерал кивает.

– Куда? – Брови судьи нависают над глазами.

– Сначала сделаем остановку в Акапулько, – говорит генерал, и меня охватывает страх. По той же причине, по которой я не могу высадиться здесь, я не могу вернуться в Акапулько! Там солдаты вице-короля. Его боевые корабли. Нельзя, чтобы меня поймали с англичанами!

Генерал поднимает руку, и, не говоря ни слова, Легг вскакивает и передает ему карту, намотанную на деревянный шест.

– Ее изготовили для меня в Лиссабоне, – говорит генерал, забирая четыре кубка у ближайших к нему людей, чтобы придавить углы. – Она обошлась мне в восемьсот крузадо – можете в это поверить?

Злость испарилась. Он радуется, как мальчишка, указывая на особые отметки и объекты на карте – остров Сейлан[16]16
  Португальские мореплаватели назвали остров «Сейлао», голландцы изменили название на «Сейлан», и, в конце концов, британцы стали называть его «Цейлон».


[Закрыть], южную часть Новой Гвинеи, недавно открытую и нанесенную на карту, – как будто делится с другом, который разделяет страсть к подобным вещам.

Судья смотрит недоверчиво, вцепившись в край стола. Кольца исчезли, на опухших пальцах остались лишь воспаленные следы от них.

– Посмотрите сюда, – генерал бережно разглаживает карту. – У меня есть три способа вернуться домой. Тем же путем, как я прибыл, через Чили. Или минуя Китай и обогнув мыс Доброй Надежды. – Он указывает на южную оконечность Африки.

– А третий путь? – спрашивает судья.

– Э, нет, – говорит генерал, отставляя кубки. Карта скатывается внутрь, как дикобраз. – Дурак, кто поверяет свои тайны врагу!

Он отдает карту Леггу.

– Нет никакого третьего пути, – ярится судья.

– Есть, и скоро вы в этом убедитесь, когда обнаружите английский флот в своих водах. Я недавно открыл этот маршрут, – улыбается он судье. – Нам больше не нужно будет проходить через Магелланов пролив. Это связано с немалыми расходами и тяготами. Мы просто хотим торговать. Но нас разворачивают во всех портах. Не дают даже набрать пресной воды и пополнить съестные припасы.

Лицо судьи сурово.

– Мы не торгуем с еретиками.

– Но будете, – говорит генерал. – Потому что это только начало. Думаете, я один? Единственный англичанин, который прибыл сюда, чтобы избавить вас от драгоценностей, унизывающих пальцы, от зерна в ваших амбарах, от сокровищ в ваших трюмах? Пока мы беседуем, королева Англии готовит флот. И если ваш король не даст нам лицензии на торговлю, мы пройдем по моему новому маршруту и заберем все серебро. Вы больше не сможете считать этот океан своим испанским озером.

Он откидывается назад, чтобы добраться до мешочка на поясе, и достает огненный опал.

– Красивый, не правда ли? – Он вертит камень, чтобы поймать им свет. – Я забрал его у одного из ваших соотечественников. Драгоценность из коллекции вице-короля. Теперь он мой. Посмотрите, как сияет на нем лик Господа нашего! Воистину, он чудесен.

Судья смотрит на него с яростью.

– Опал, – продолжает генерал, – из всех камней мой самый любимый, потому что объединяет в себе все цвета. – Драгоценность сверкает и переливается, огненные и золотые лучи будто брызжут из пальцев. – И я вижу, что в Новой Испании их в избытке.

– Как уместно, что они вам так нравятся, – плюется судья. – Опал – камень воров.

– Правда? – смеется генерал. – Я не знал.

Кэри откашливается и декламирует, воздев глаза к потолку:

* * *

Я зоркостью владельца наделяю,

А простакам так отвожу глаза,

Что грабь их смело хоть средь бела дня —

Ты можешь положиться на меня.

* * *

– Спасибо за декламацию, Кэри, – кривится генерал. Он кладет опал на стол. – А теперь не будьте дураком, пишите письмо. Я должен доставить его королеве. Можете сказать вице-королю, что вас вынудили, приставили нож к горлу, для меня это не имеет значения.

– Кстати, вот и нож, – Диего достает из ножен на бедре кинжал. – Если это поможет вам писать быстрее.

Судья косится на кинжал. Винтер дает ему пергамент, перо и чернила. Алькальд яростно пишет, то и дело взглядывая на Диего, который поигрывает кинжалом, пробуя остроту лезвия на столешнице.

– Вот и молодец, – кивает генерал.

Падре из Уатулько до сих пор не произнес ни слова. Его взгляд мечется от судьи к генералу, чтобы подгадать, когда можно будет вмешаться, не подвергая себя опасности.

– Но церковные облачения, – начинает он. – Реликварии! Дароносица! Мы должны… можно ли вернуть их?

Триумфальная улыбка генерала вянет мгновенно. Он резко выбрасывает руку, словно хочет ударить священника. Но вместо этого срывает четки с его шеи.

– Зачем ты носишь это? – он бросает четки в угол и плюет на них.

Испанцы в ужасе. Я тоже.

– Да! – кричит генерал. – Вы и впрямь должны быть огорчены. Вы не христиане, а идолопоклонники! И это нас вы называете еретиками? Вы, затворившие во тьме свет Евангелия!

Священник поднимает глаза на ревущего от ярости генерала. Он трогает шею – сорванные четки содрали кожу.

– Ты смеешь говорить со мной о своем облачении! Реликвариях! Потире! Да вы поклоняетесь этим вещам вместо Спасителя нашего, Христа!

Англичане кивают и стучат по столу.

– Верно! Паписты! Монахи! Римские шлюхи!

Все, кроме капеллана. Флетчер смотрит на сломанное распятие. Его руки подрагивают, лежа на столе, пальцы снова и снова сжимаются в кулаки.

Генерал, кажется, собирается продолжить орать, когда его останавливает стук в дверь. Входят мальчики с блюдами. Улов со складов Уатулько оказался хорош. Жареная курица и бекон, свежая свинина вместо солонины, кукурузный хлеб, фасоль и зелень, тушенные с перцем и специями, кокосовые орехи, дыни и бананы.

Мальчики ставят блюда с краю, а генерал переставляет их ровно по центру. Он аккуратно ставит мясо перед испанцами.

Я сразу понимаю, что он делает. Удивительно, какой неутолимый у этого человека аппетит к маленьким победам. Он ждет их протеста, играя, как кошка с мышами. Кто из них возразит? Кто окажется смелее?

Удивительно, но протестует не тот, на кого бы я поставила. Дрожащим голосом священник Уатулько говорит:

– Простите, но сейчас Великий пост. Нам нельзя есть мясо.

Генерал делает паузу на мгновение, а затем воздевает руки к небу. Он выглядит ужасно расстроенным.

– Это вы меня простите. Немного рыбы для наших гостей, – кричит он мальчику у двери. – Страстной понедельник. Паписты не могут есть мяса.

Он указывает на табурет рядом с собой.

– Мария. Посиди с нами. – Я никогда не ела с ними за одним столом. – Будешь свинину?

Десять лет минуло с тех пор, как брат Кальво крестил и конфирмовал меня в католички. Я верую во Святую Троицу, единую в трех лицах, и в единого истинного Бога. Что касается остального, то, признаюсь, многое остается для меня загадкой. Так что почему еретикам позволено есть мясо в Великий пост, а католикам нет, я не знаю.

Но сейчас это не главный вопрос. Вопрос в том, кого из этих бойцовых петухов я поддерживаю?

Я увязла по горло с дьяволами-англичанами. Если испанцы поймают меня сейчас, никто меня не спасет. Моя жизнь в руках генерала.

Кроме того, я голодна, а жареное в меду мясо пахнет одурманивающе.

– Спасибо, с удовольствием.

Он улыбается мне поощрительно, будто я собака, которую удалось научить новому трюку.

Когда я впервые увидела Сьюдад-де-Мехико после долгого перехода через горные перевалы и долины на пути от Веракруса, я подумала, что сплю. Ничего подобного я раньше не видела и никогда больше не увижу, в этом я не сомневаюсь.

Купол собора сиял ярче золотого слитка. Сверкающие каналы петляли по городу, маленькие каноэ качались на воде, словно стручки какао на ветру. Широкие улицы и просторные площади поразительно отличались от кривых переулков Веракруса. Все это великолепие отражалось в огромном озере, как будто там было два города: один на суше, другой в воде.

Он был прекрасен. И во многих отношениях отличался от того места, о котором меня предупреждала мама. Но она оказалась права в деталях, это я поняла сразу. В тот момент, когда я ступила на мощеную дорогу, ведущую в город, пыльную и истоптанную, я поняла, что иду в страну мертвых.

Когда мама впервые рассказала о ней, я подумала, это просто сказка. Вижу свою маму как наяву: она рассказывает долгими вечерами за пряжей; длинные пальцы сучат хлопок, крутится веретено. Свет костра падает на руки, занятые работой. Хотела бы я вспомнить ее лицо. Но на месте него только мутное пятно.

Все женщины семьи моего отца – бабушка, другие его жены и дочери – собирались у маминого очага, закончив дневную работу. Она была первой женой, и дом у нее был самый лучший.

На людях женщины посмеивались: «Женщины не умеют рассказывать! Рассказы – ложь, только мужчины умеют ее плести». Но дома они разговаривали и пересказывали друг другу истории, дошедшие до нас от далеких предков.

У моей мамы были самые интересные истории. Она приехала с востока, чтобы выйти замуж, поэтому говорила на другом языке. Я любила его звучание, он струился, как ручеек, бегущий по камням, другим женщинам она переводила на два, три, четыре языка. В моей стране мы говорили на множестве наречий, потому что большинство жен и все рабы были родом из разных мест.

Обычно я сидела у маминых ног и держала младенца Фоде: я была самой старшей из детей, а он самым младшим. Какой же он был красавчик, милее всех малышей! Я до сих пор помню тяжесть его тельца на сгибе руки, кудрявой головки на плече.

Теперь слова матери возвращаются ко мне.

«Было время, – говорила она, – когда человек умирал, и его душа попадала прямиком в благодать. Но люди пошли по кривой дорожке. Они перестали уважать предков. Стали ложиться брат с сестрой, отец с дочерьми. Они ели плоть своих собратьев, когда урожай был плохим. И Всемогущий прогневался. Теперь, когда человек умирает, его душа должна отправиться в страну мертвых».

Тени от костра мечутся на беленой стене у нее за головой.

«Сначала душа лежит в могиле. Месяц отдыхает. Затем встает и бродит по земле. Душа знает, что она должна отправиться в страну мертвых. Путь туда долог и утомителен. Душа должна пересечь великое море. Когда она достигнет земли, она должна взобраться на холмы и горы, пройти лугами и долинами, прежде чем спуститься в страну мертвых. Там живут призраки с белыми лицами. – Она всегда водила по лицу длинными тонкими пальцами, когда говорила это. – Они едят, как мы, пьют и спят. Там есть животные, леса и деревья. Есть деревни, и рынки, и лодки. Но это страна мертвых. Будут испытания, которые нужно преодолеть. Только пройдя множество испытаний, душа может возродиться и присоединиться к Всевышнему в милости».

Так она рассказывала.

И вот что случилось со мной.

После нападения на нашу деревню меня забрали. Из всей семьи остались только мы вдвоем с бабушкой. Нас посадили на корабль. Много недель мы лежали в темноте, тесно прижавшись друг к другу. Это было похоже на могилу.

Через шесть с половиной недель мы достигли земли, и нас стали распродавать.

Рабы продаются поштучно. Здоровый мужчина – это полноценный раб. Женщины, больные, дети и старики идут за половину или даже треть цены.

Сначала они продали мужчин и самых сильных мальчиков на острове Маргарита, где занимаются ловлей жемчуга. Для работы ныряльщиком нужны здоровые рабы, множество здоровых рабов, потому что труд их опасен, а век короток.

Следующую партию продали в Рио-де-ла-Ача в Тьерра-Фирме. Меня высадили на берег в Картахене, где разлучили с бабушкой, последней из моих родных; больше я никогда ее не видела.

На другом корабле меня переправили в Веракрус, где я была продана, голая и дрожащая, на рыночной площади. Брат Кальво купил меня. Я прожила в монастыре три года. Когда мне исполнилось тринадцать, меня перекупил работорговец из большого города. Он сказал, что я должна отправиться с ним в Сьюдад-де-Мехико. Мы добирались туда пешком. Вернее, я шла, он ехал на муле. В караване были также другие испанцы на мулах и с рабами. Поход занял много дней.

Сначала мы поднялись в горы. Там лежал снег. Я никогда прежде его не видела. Я думала, это соль, пока до волдырей не отморозила подошвы и пальцы ног. Тогда я попробовала его лизнуть. Он оказался безвкусным, как воздух, и бесследно растаял на языке. Мы прошли благоухающими лугами и долинами. Однажды мы остановились в деревне освобожденных рабов. Не знаю, как и почему им так повезло. Женщины искупали меня и перевязали ноги. Они дали нам в дорогу свежие кукурузные лепешки с зеленью и горько плакали, обнимая меня, когда мы уходили. Мы совершили последний спуск в Сьюдад-де-Мехико, где я увидела раскинувшуюся передо мной землю мертвых, прозрачную, как стекло.

Наши истории – не праздная выдумка. Они исходят напрямую от духов предков. Духи ведали, что такое время настанет, и предупредили меня. Чтобы я знала, что делать, когда окажусь среди призраков с белыми лицами в стране мертвых. Что я должна продолжать идти. Я не сдамся. Я пройду через любые испытания, чтобы переродиться в милости Всевышнего. Такое предостережение оставила мне мама, и я его не забываю.

Я не видела Диего с обеда, и единственная на вечер свеча уже догорает, когда я слышу шаги у двери. Мне не хочется видеть его лицо, поэтому, не оборачиваясь, я продолжаю вычесывать из волос частым гребнем вшей, наклоняясь ближе к тусклому огоньку у кровати. Услышав тихий звук закрывшейся двери, я спрашиваю:

– Снова пришел насмехаться надо мной или проповедовать?

– Ни то ни другое. Хотя вернее будет сказать, и то и другое.

Я в смятении оборачиваюсь на голос генерала и, потеряв равновесие, чуть не падаю лицом в огонь. Серный запах паленых волос наполняет комнату. Генерал подходит и грубо трет мой лоб большим пальцем, чтобы потушить тлеющие кончики.

– Что ты имеешь против моих проповедей, Мария?

– Простите, генерал, ничего. Я подумала, это Диего. – Я опускаю глаза.

– Верно. Из него плохой проповедник. – Он похлопывает по кровати, и я сажусь рядом.

Протягивает руку за расческой, и я отдаю ему гребень. Он тянет меня за волосы, обращаясь с моей шевелюрой не слишком бережно.

– Скорее, я пришел спросить тебя кое о чем.

Я пытаюсь оглянуться, но он решительно разворачивает меня за подбородок, чтобы смотрела вперед.

– Завтра наши гости нас покидают. Вместе с ни на что не годным испанским лоцманом. Ты к ним присоединишься? Можем высадить тебя отдельно, выше по течению реки. Вдали от города.

– Нет! – Я порываюсь встать, но он крепко держит меня за плечи. – Пожалуйста, не надо, – запинаюсь я. – Я бы предпочла остаться. С тобой.

Некоторое время он молчит, продолжая меня расчесывать. Потом говорит:

– Нам предстоит долгий и утомительный путь, Мария. Будет ужасно холодно. Думаю, ты не привыкла к такому и вряд ли выдержишь.

– Мне знаком холод. – Я вспоминаю снег в высоких горах над Сьюдад-де-Мехико. Его хруст и белизну. Отраженный блеск в разреженном воздухе.

– Но не такой, – говорит он, выдергивая гребнем добрый клок волос. Я крепко, до слез, зажмуриваюсь, чтобы перетерпеть боль. – Кроме того, будут и другие… трудности. Если ты вернешься вместе со мной. В Англию.

Я осторожно отвожу его руку от волос и ласково поглаживаю нежную мякоть ладони между большим и указательным пальцами.

– Пожалуйста. Я не хочу тебя покидать. – Как ни противно мне это говорить, но я должна, должна здесь остаться.

Мы сидим на кровати, тесно соприкасаясь бедрами. Он вынимает вошь из зубьев гребня и давит ногтями, бросая на пол.

Я глажу его по щеке. Она холодная, борода колется. Грудь генерала вздымается. В дыхании слышен уксусный перегар канарского вина. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Он терпит мгновение, а затем вскакивает, вспыхивая праведным гневом.

– Не держи меня за дурака, Мария. Я не похотливый испанец, которого можно подчинить своей воле, угождая извращенным желаниям.

Это точно, он поддается не так легко, как дон Франсиско.

Я встаю и прижимаюсь к нему всем телом, чувствуя частую барабанную дробь чужого сердца.

– Эти желания естественны, – говорю я и кладу голову ему на грудь. И напрасно, потому что от волос все еще пахнет горелым, он отворачивается и кашляет.

– Здесь нечего обсуждать. Ты сойдешь на берег с испанцами, – говорит он, однако не предпринимает попытки вырваться из объятий. Я опускаюсь вниз, чтобы почувствовать ту часть, которая с ним не согласна. Тело его вытягивается в струну, будто готовясь к удару высокой волны. Никакие мои слова не изменят его мнение. А вот с телом, я надеюсь, сумею договориться.

Мы ждем на корме, пока шлюпку, которая доставит испанцев на берег, спускают на воду. Я все еще не знаю, как поступит генерал. Его настроение переменчиво, и он избегает смотреть мне в глаза.

Судья смотрит поверх морской глади на город, где до сих пор поднимается дым от горящей церкви. Он больше не угрожает генералу могуществом вице-короля Новой Испании. Падре также не жалуется, что матросы используют его алтарные облачения вместо тряпок и звонят в церковный колокол Уатулько, сзывая к насосам.

Я высматриваю реку, она выдает себя блеском воды в утреннем свете, змеей петляя в лесу за городом. Как далеко она от Уатулько? Сколько у меня времени до высадки?

Генерал не может устоять, чтобы напоследок не поиграть как кот с замученной мышью.

– Друг мой, – говорит он судье, – вот ваша охранная грамота. – Он протягивает незапечатанный свиток с паутинкой личной подписи внизу.

– Моя… что?

– Гарантия безопасности. Я же сказал вам, что я не один. За мной следуют еще два корабля, и без этой бумаги они снова разорят ваш город.

У судьи слезятся глаза от дыма пожарищ в Уатулько. Он стоит на самом солнцепеке, с мясистого носа капает пот.

Генерал укрывается в тени навеса.

– Они подчинятся моему приказу, – говорит он. – И имейте в виду, что капитан других моих кораблей крайне жестокий человек. Обычно он никого не оставляет в живых. Так что берите, друг мой, берите, так вы останетесь целы и невредимы.

Судья, прошаркав к нему, забирает грамоту и бормочет слова благодарности.

– А скажите, – продолжает генерал, будто они беседуют на променаде, – как поживают симарроны в Вальяно?

– К чему этот вопрос?

– В Вальяно, – повторяет генерал. – Ну, помните, у Номбре-де-Диос в Тьерра-Фирме? Теперь они миролюбивы? Я знаю, ранее они доставили вам немало неприятностей.

– Они преступники. Беглые рабы! – Судья снова поворачивается лицом к городу.

– Мы не следуем вашим законам, которые делают нас рабами, – говорит Диего.

Оглянувшись, судья пристально смотрит на него.

– Да, мой человек Диего из их числа. Среди симарронов он принц крови, не меньше. – Генерал кладет руку на плечо Диего. – И знаете, он прибился ко мне семь лет назад в Номбре-де-Диос. Подплыл к кораблю на своем дырявом каноэ. Умолял взять его на борт! Хотя мои люди палили по нему, как по учебной мишени.

Генерал смеется. Диего медленно моргает.

– Но он увернулся от каждого выстрела! – Генерал хлопает Диего по спине. – Уже тогда я знал ему цену. А какие богатства он мне принес! Сокровища в Номбре-де-Диос были только началом. Позже он и его люди провели меня через горы, чтобы впервые показать мне этот океан.

– Тогда они не только преступники, но и предатели, – говорит судья.

– Мы не обязаны быть верными вам, – рявкает Диего.

Генерал кивает.

– Правильно, никого нельзя принудить к верности, мой друг. Людей нужно вдохновлять, тогда они будут вам преданы. Когда они привели меня куда-то за много лиг к востоку – я прав, Диего?.. – он указывает на предполуденное солнце.

Диего слегка кивает, но не спускает глаз с судьи.

– …мы забрались на вершину дерева в горах, и я впервые увидел Mare Pacificum[17]17
  Тихий океан (лат.).


[Закрыть]. Я сказал себе тогда: «Я покорю этот океан!» И вот я здесь! Я успешно завоевываю его. Подумать только! А ведь если бы не Диего и его братья, мне бы и в голову не пришло плыть сюда, в ваши воды.

Судья давится кашлем.

– Вы, алькальд, должны сообщить своему вице-королю, что ему есть чего опасаться, когда мы, англичане, вернемся. С кораблями, пушками и нашими друзьями симарронами, которые копят силы в горах. Как думаете, сможете ли вы выиграть такую войну?

Не впервые с тех пор, как я встретила генерала, мне становится интересно, каким образом англичане стали друзьями рабов.

– А вот и шлюпка! – провозглашает генерал. – Готова к вашему возвращению.

Алькальд и священник торопятся сесть в нее, но быстро не получается: дно шлюпки уже заставлено бочками с вином и мешками с овсяными лепешками. Из трюма приводят Паскуаля. Он разминает натертые кандалами запястья и успевает плюнуть мне под ноги, прежде чем Диего толкает его к сходням.

– Почему он едет с нами? – Судья смотрит на Паскуаля с отвращением.

– Он свое дело сделал, привел меня сюда, – говорит генерал. – Мне не нужны на борту испанские шпионы, выслеживающие, куда мы направляемся. – Он подмигивает.

– А она? – кивает на меня судья.

Я закрываю глаза.

В наступившей тишине слышны шаги, генерал направляется ко мне. Рука тяжело ложится мне на плечо и сжимает его.

– А она не испанка, друг мой. Она остается со мной.

Сладчайшая Дева на небесах, я стыжусь своей благодарности!

Диего отвязывает шлюпку, и гребцы окунают весла в воду. Позади нас колокол Уатулько издевательским трезвоном провожает испанцев.

Генерал отворачивается от разоренного города. Черный дым поднимается в небо у него за спиной.

– А теперь, братья мои, – усмехается он, радостно воздев руки, – уходим отсюда. Мы плывем на север!

Матросы ревут от обожания, когда он проходит сквозь строй к трапу, ведущему в кают-компанию. За исключением хмурого человека в бархатном берете, который оставался на борту, пока другие совершали набег на Уатулько. Он стоит в стороне, как всегда один, будто отделенный от толпы невидимой преградой.

Генерал одаривает меня улыбкой, проходя мимо.

– На север? – Я не могу в это поверить и поворачиваюсь к Диего. – Но Англия же в другой стороне!

– Генералу всегда удается обмануть чужие ожидания, – говорит он.

Мне приходится повысить голос, чтобы перекричать матросов, которые под громкое пение поднимают якоря.

– А за нами правда следуют другие английские корабли?

– Нет, конечно, – смеется Диего.

– А испанцы будут нас преследовать?

Диего наблюдает, как шлюпка переваливается на волнах, а судья на борту смотрит на нас в ярости.

– Они обязательно попытаются.