Текст книги "Ужасные истории. От Вия до Страшного кабана"

IV

Блеснул день, но не солнечный; небо хмурилось, тонкий дождь сеялся на луга, на леса, на широкий Днепр. Проснулась {Встала} пани Катерина, но нерадостна; {Далее было: и} очи заплаканы и вся она смутна и неспокойна. «Муж мой милый, мой дорогой, чудный сон мне снился».

«Какой сон, моя люба {дорогая} пани Катерина?»

«Снилось мне – чудно, право, кажется: как будто виделось наяву и еще больше, чем виделось. Снилось мне, что будто отец мой – тот самый урод, которого мы видели на свадьбе у есаула… Но прошу тебя, не верь сну! Каких глупостей не приснится человеку, {видится во сне} когда он спит. Будто я стояла перед ним, дрожала вся, боялась, {Далее было: и заговорил он} от каждого слова его стонали мои жилы. А если бы ты услышал, что он говорил такое…»

«Что же он говорил, моя золотая {дорогая} Катерина?»

«Говорил: ты посмотри на меня, Катерина. Я хорош, люди напрасно говорят, что я дурен. Я буду тебе славным мужем. Посмотри, как я поглядываю очами. Тут навел он на меня огненные очи… я вскрикнула и проснулась».

«Чуден сон твой, пани Катерина, еще чуднее будет верить ему. Однако ж знаешь ли ты, что за горою не так спокойно. Чуть ли не ляхи стали выглядывать. Мне Горобец прислал сказать, чтобы я не спал. Напрасно только он заботится. Я и без него не сплю. Хлопцы мои в эту {в одну} [ночь посрубили] двенадцать {десять} засеков. {Далее было: для} Посполитство будем свистать {готов принять} свинцовыми сливами, а шляхтич<и> потанцуют и от батог<ов>. {постегаю Далее было: прогоню батогами (не зачеркнуто)}

«А отец не знает об этом?»

«Сидит у меня на шее твой отец! Я до сих пор разгадать его не могу. Много верно он грехов наделал в чужой земле! Что же в самом деле за причина, что сколько [живет] уж {Вместо «сколько уж»: а. до сих пор живет б. до сих пор есть} – больше месяца есть, и хоть <бы> раз разве<се>лился, как добрый козак: не захотел выпить меду… Слышишь, Катерина, не захотел меду, который <я> вытрусил у брестовских жидов. Ей, хлопец!» крикнул пан Данило, хлопнув в ладоши и свистнув молодецким посвистом: «беги, малый, в погреб, да принеси жидовского меду! Горелки даже не пьет! Экая про<па>сть! Мне кажется, пани Катерина, что он в господа Христа не верует. А, как тебе кажется?»

«Бог знает, что ты говоришь, пан Данило!»

«Чудно, пани», продолжал пан Данило, принимая глиняную кружку от козака: «поганые католики дюже падки до водки, одни только турки не пьют. Что, Стецько, много ли хлеснул меду в подвале?»

«Нет, попробовал только, пан Данило».

«Лжешь, собачий сын. Вишь, {Далее было: на обеих} как мухи напали на усы! Я по глазам вижу, что хватил полведра. Эх, козаки! что за лихой народ! Всё готов товарищу, а хмельное свысуслит сам. {Далее было: А когда пани} Я, пани Катерина, что-то давно уж был пьян, а?»

«Вот еще это? {Вместо «еще это»: будто давно} А помнишь в субботу…» {четвертого дня}

«Не бойсь, {Далее было: пани Катерина} не бойсь, больше кружки не выпью! А вот и турецкий игумен влазит {тащ<ится>} в двери», – проговорил он сквозь зубы, увидя нагнувшегося, чтобы войти в двери, {Далее было: Катерини<на>} тестя.

«А, что ж это, моя дочь», {Далее было: у тебя не готов обед со} сказал отец, снимая с головы шапку и поправив пояс, на котором висела сабля с {Далее было: такими} чудными камен<ьями>: «солнце уже высоко, а у тебя обед не готов?»

«Готов обед, {Сейчас будет, вынимай} пан отец, сейчас поставим: вынимай горшок с галушками», сказала пани Катерина старой женщине, {Далее было: а. колыхавшей люльку б. державшей на руках дитя: я подер<жу> в. мывш<ей>} вымывавшей деревянную посуду. {Далее с абзаца было: Сели на полу в кружок}

«Или нет, постой, лучше я выну, а ты позови хлопцев».

Все сели на полу в кружок: против покута пан отец, по левую {по правую} руку пан Данило, по правую – пани Катерина и десять наивернейших молодцов в красных и синих жупанах.

«Не люблю я этих галушек», сказал пан отец, немного поевши и положивши ложку: «никакого вкуса нет».

«Я знаю, что тебе лучше жидовская лапша», подумал про себя пан Данило. «Отчего же, тесть», продолжал он вслух: «ты говоришь, что вкусу нет в галушках: худо сделаны что ли? Моя Катерина так делает галушки, что и гетьману редко достается есть таких. А брезгать ими грешно – это христианское кушанье: все святые люди ели галушки, и сам бог наш Иисус Христос ел». {Далее было: галушки}

Ни слова отец и замолчал. Замолчал и пан Данило.

Подали жареного поросенка с капустой и сливами. «Я не люблю свинины», сказал отец Катерины, выгребая ложкою капусту.

«Для чего же не любить свинины?» сказал пан Данило. «Одни турки и жиды не едят свинины».

Замолчал {Далее было: отец как} опять отец и кинул суровый взгляд.

Только одну лемишку {Далее было: из} с молок<ом> и ел старый отец и потянул вместо водки из вытянутой из-за пазухи фляжки какую-то черную воду.

Пообедавши, {После обеда} заснул пан Данило молодецким {козацким} сном и проснулся только около вечера, {Вместо «молодецким ~ около вечера»: а. в вечеру принялся б. уселся в конце} сел за стол, стал писать листы, {Далее было: для старшин в козацком войске} а пани Катерина качала ногою люльку, сидя на лежанке. Сидит пан Данило, глядит левым глазом на писание, а правым в окошечко, а из окошка далече видит {Далее было: промеж верх<ушек>} блестят горы, вокруг гор Днепр, синеют за Днепром леса. Мелькает {Далее было: в окошечке} прояснившееся ночное небо. Не далеким небом и не синим лесом любуется пан Данило, глядит на выдавшийся {Далее было: месяц} мыс, на котором чернел старый замок. {Далее было: и вверху} Ему почудилось, будто блеснуло в замке огнем узенькое окошко. Но всё тихо. Это, верно, показалось ему. Слышно только глухо шумит внизу Днепр и с трех сторон один за другим отдаются удары мгновенно {вдруг} пробудившихся волн. Он не бушует, как старик, ворчит и ропчет. {Далее было:

и лепечет} Ему всё немило, всё переме<ни>лось около него. Тихо враждует он с прибрежными горами, лесами, лугами и несет на них жалобу в Черное море. Вот по широкому Днепру зачернела лодка и в замке снова как будто блеснуло что-то. Потихоньку свистнул пан Данило; выбежал на свист верный хлопец. «Бери, мой {Ступай} Стецько, скорее с собою острую саблю да винтовку да ступай за мною».

«Ты идешь?» спросила пани Катерина.

«Иду, жена, нужно посмотреть все места: нет ли где недобрых гостей».

«Мне, я вот чую, так страшно оставаться одной. Меня сон так и клонит. Что если опять приснится то же самое? Я даже не уверена, точно ли то сон был».

«С тобо<ю> старуха остается, а в сенях и на дворе спят козаки».

«Старуха спит уже, а козакам что-то не верится. Слушай, пан Данило, замкни меня в комнате, а ключ возьми с собой. Пусть козаки будут… <?> у дверей – тогда мне будет не так страшно, а козаки пусть лягут перед дверьми».

«Пожалуй, пусть будет так: рад сделать тебе угодное», сказал {Далее было: пан} Данило, стирая пыль с винтовки и сыпля на полку порох. {Далее было: Надел} Верный Стецько тут и уже одетый во всей козацкой сбруе. Пан Данило надел смушевую шапку, задвину<л> окошко, задвинул засовами <дверь>, замкнул и вышел потихоньку из двора промеж спавшими своими козаками в горы. Небо почти всё прочистилось, свежий ветер [веял с по<ля.>] {[повевал с Днепра]} Вдали кликала чайка. {Далее было: но и} Всё как будто онемело. Но вот послышался шорох. {Далее было: потише спрятался} Пан Данило с верным слугою тихо спрятался за терновник, прикрывавший срубленый засек. {Далее было: «Гм», тихо произнес он это} Кто-то в красном жупане с двумя пистолетами, с сабл<е>ю при боку спускался с горы. «Это тесть», проговорил пан Данило, разглядывая его из-за куста. «Зачем и куда ему идти в эту пору? Стецько, не зевай, смотри в оба глаза, куда возьмет дорогу пан отец?» <Человек><?> спустился на самый берег и поворотил к выдававшемуся мысу. «А, вот куда!» проговорил пан Данило. «Что, Стецько, ведь он потащ<ился> как раз в колдуново дупло».

«Да, верно, не в другое место, пан Данило! Мы бы его видели на другой стороне. А он пропал около замка и наперед <… >«. – «Постой же, вылезем, а потом {Вместо «а потом»: потихоньку. Теперь} мы пойдем по следам. {Далее было: его} Тут что-нибудъ да кроется. Нет, Катерина, я говорил тебе, что батько {отец} твой – недобрый человек. Не так он делал всё, {говорил} как православный». Уже мелькнули Данило и его верный хлопец внизу на выдавшемся берегу; вот уже и не видно их: {Далее было: кто} ведь {Далее было: спрятал их (не зачеркнуто)} черный, непробудный лес, окружавший замок, спрятал их. Верхнее окошко тихо засветилось. Внизу стоят козаки и думают, как бы взлезть им. Ни дверей, ничего не видно им в стенах, в окне толь<ко> светится, но со двора верно есть лестн<ица>. Но как войти туда? Издали слышно, как гремят цепи и бегают собаки. «Что я думаю долго!» сказал пан Данило, увидя перед окном высокий дуб: «стой тут, малый, я полезу на дуб, из него прямо [буду] глядеть в окошко». Прошаривши<?>, пан Данило снял кушак, бросил вниз саблю, чтоб не звенела, и ухватясь за ветви, поднялся наверх. Окошко всё еще светилось. Присевши на сук возле самого окна, уцепился он одною рукою за <1 нрзб.> дерево и глядит. В комнате и свечей нет, а светят по стенам чудные знаки, {Далее было: повсюд<у>} висит оружие, но всё странное: такого не носят ни турки, ни крымцы, {татары} ли ляхи, ни христиане православные, ни народ шведский. Под потолком взад и вперед мелькают {летают} нетопыри, и тень от них мелькает по стенам, по дверям и по помосту. Вот отворилась {Далее было: но без скрипа} <дверь>. Входит кто<-то> в красном жупане и прямо к столу, покрытому белою скатертью. Это тесть! Пан Данило спустился немного ниже и приник крепче к дереву; но ему некогда глядеть, {Далее было: в ок<но>} смотрит ли кто в окошко или нет, – он пришел нахмурен, рассержен; {Далее было: тихо} сдернул со стола скатерть – и вдруг по всей комнате тоже разлился прозрачно{тонкий} – голубой свет. [Изредка] только не смешивавшиеся волны прежнего бледно-желтого света переливались, {Далее было начато: купа<лись>} ныряли, {Далее было: и купались} словно в голубом море, и тянулись слоями будто на мраморе и посред<и> {Вместо «и посред<и>«: а. один только стоявший б. стоял} краснел тесть. Пан Данило стал приглядываться и не заметил уже на нем красного жупана; вместо того показались на нем {Далее было: некие} широкие ша<ро>вары, какие носят турки; {Далее было: пояс весь исписанный <1 нрзб.> нерусскою и непольскою грамотою} за поясом пистолеты; на голове какая-то чудная шапка, исписан<ная> вся нерусскою и непольскою грамотою. Глянул в лицо – и лицо стало переменяться: нос {Далее было: стал вытя<гиваться>} вытянулся и повиснул над губою, рот в минуту раздался до ушей, зуб выглянул изо рта, нагнулся<?> в сторону, и стал перед {Вместо «стал перед»: мало-помалу} ним опять тот самый колдун, который показался на свадьбе есаула.

«Правдив сон твой, Катерина», подумал пан Данило. Колдун стал важно {медле<нно>} прохаживаться вокруг стола. Знаки стали быстро переменяться на стене, {Далее было: и} нетопыри залетали сильнее вниз и вверх, взад и вперед, голубой свет становился реже-реже и совсем, кажется, потухнул, и {Далее было: по всей комнате} светлица осветилась уже тонким розовым светом. Казалось, с тихим звоном {Далее было начато: похожим} разливался чудный свет {Вместо «чудный свет»: он по всем стенам} по всем углам и вдруг пропал и стала тьма. Слышался только шум, будто ветер в тихий час вечера наигрывал, кружась по {Далее было начато: зеркалу гладкого} водному зеркал<у>, нагибая еще ниже в воду серебряные ивы. И чудится пану Данилу, что в светлице<?> блестит месяц, ходят звезды, {Далее было начато: черне<я> тускл<о>} неясно мелькает темносинее небо и холод ночного воздуха пахнул даже в лицо ему. И чудится пану Данилу (тут он стал щупать за нос, не спит ли), что уже не небо в светлице будто, а его собственная опочивальня: висят на стене его татарские и турецкие сабли; на стене полки, на полках домашняя посуда и утварь, на столе хлеб и соль; вот <1 нрзб.> висит люлька; вместо образов выглядывают какие-то страшные лица, на лежанке… но сгустившийся туман всё покрыл, и стало опять темно, и опять с чудным звоном осветилась вся светлица {хата} розовым светом, и опять на стенах мелькают знаки, и опять стоит колдун неподвижно в чудной чалме своей. Звуки стали сильнее и гуще, тонкий розовый свет становился ярче и что-то белое, как будто облако, веяло посереди хаты; {Далее было начато: стал глядеть пан Данило и у… <?>} и чудится пану Данилу, что облако {Далее было: как будто приняло вид женщины} то – не облако, что стоит {Далее было: что-т<о>} женщина, – только из чего она – <из> воздуху что ли выткана? {Далее было начато: что} Отчего же она стоит и земли не трогается, и не опершись ни на что, и сквозь нее просвечивает розовый свет и мелькают на стене знаки. Вот она как пошевельнула {повернула} прозрачною головою своею. Тихо светятся ее бледноголубые очи, волосы вьются и падают по плечам ее, будто {Далее было: бледный} светлый серый туман; губы бледно алеют, будто сквозь бело-прозрачное утреннее небо льется едва приметный алый свет зари; брови слабо темнеют, щеки беле<ют>. «Ах, это Катерина!» Тут почувствовал Данило, что члены у него оковались; он хотел говорить, но его губы шевелились без звука. Неподви<ж>но стоял колдун на своем месте. «Где ты была?» спросил он, и стоявшее перед ним затрепетало. «О! зачем ты меня вызвал!» тихо простонала она: «мне было так радостно, я была на том самом месте, где родилась и прожила 15 лет. О, как хорошо там! Как зелен и душист тот лог, где я игралась в детстве: и полевые цветочки те же, и хата наша, и огород. О, как обняла меня добрая мать моя, какая любовь у нее в очах… Она приголубливала меня, целовала в уста и щеки, расчесывала частым гребнем мою русую косу. Отец!» тут она {Далее было: оставов<илась>} вперила в колдуна {Далее было: голуб<ые>} бледные очи: «зачем ты зарезал мать мою?»

Грозно колдун погрозил<?> пальцем: «Разве я тебя просил говорить про это?» сказал он суровым голосом, и воздушная красавица задрожала. «Где теперь пани твоя?»

«Пани моя, Катерина, теперь спит: {только что заснула} не успел {Далее было: пан} мой ненаглядный Данило запереть двери, а она уже заснула. Я и обрадовалась тому, вспорхнула и полетела. Мне давно хотелось увидеть мать. Мне вдруг сделалось 15 лет. Я вся стала легка, как рыбка. Зачем ты меня вызвал?»

«Это – Катеринина душа», подумал пан Данило, но всё еще не смел пошевелиться.

«Ты помнишь всё то, что говорил тебе вчера я?» – спросил колдун так тихо, что едва можно было расслушать.

«Помню, помню, но чего бы не дала я, чтобы только забыть это. Бедная Катерина, она много {многого} не знает того, что знает душа ее. Покайся, отец; мало у тебя разве {Далее было: наше<?>} на душе злодеяний! [Тебе] не страшно, что после каждого убийства твоего мертвецы подымаются из могил?..»

«Ты опять за старое», прервал грозно колдун: «я на своем поставлю. Я заставлю тебя сделать, что мне хочется. Катерина полюбит меня. Катерина меня непременно полюбит!»

«О, ты чудовище, а не отец мой!» простонала она: «нет, не будет <по->твоему. {Далее было: ты} Правда, ты взял нечистыми чарами своими власть вызывать душу и мучить ее, но один только бог может заставлять ее делать то, что ему угодно. Нет, никогда Катерина, доколе буду держаться я в ее теле, не решится на богопротивное дело. Отец, близок страшный суд! Если бы ты и не отец мой был, и тогда бы ты не заставил меня изменить моему любому верному мужу. Если бы муж мой и не был мне верен и мил, и тогда бы не изменила ему, {Далее было: но} потому что бог не любит клятвопреступников {Далее было: и коварных} и неверных душ». {Далее с абзаца было начато: Сказать}

Тут вперила она бледные очи свои в окошко, под которым сидел {где сто<ял>} пан Данило, и недвижно уставилась.

«Куда ты глядишь, кого ты там видишь?» закричал колдун. Воздушная Катерина задрожала, но уже пан Данило был давно на земле и пробирался с своим верным Стецьком в свои горы. «Страшно, страшно», говорил он про себя, почувствовав в первый раз какую-то робость в козацком сердце, и {Далее было: так} скоро прошел двор свой, на котором {Далее было: все} также крепко спали козаки, кроме одного, сидевшего настороже и курившего люльку. Небо всё было засеяно звездами.

V

«Как хорошо ты сделал, что разбудил меня», говорила {Далее было вписано: как будто песню («песню» не зачеркнуто)} Катерина, протирая светлые очи шитым рукавом своей сорочки и разглядывая с ног до головы стоявшего перед нею мужа: «Как<ой> страшный сон мне виделся! Как тяжело дышала грудь моя!.. Ух!.. Мне казалось, что я умираю…» {Далее с абзаца было начато: Да я сам}

«Какой же сон? Уж не этот ли?» и стал пан Данило рассказывать всё, виденное им.

«Ты как это узнал, мой муж?» спросила, изумившись, Катерина: «Да нет, это правда… но нет, многое не виделось мне из того, что ты рассказываешь. Нет, мне не снилось, чтобы отец убил мать мою <1 нрзб.>, ни мертвецов, ничего не виделось мне. Нет, Данило, ты не так рассказываешь. Ох, какой страшный отец мой!»

«И {То} не диво, что тебе многое не виделось. Ты не знаешь и десятой доли того, что знает душа. Знаешь ли ты, что отец твой – антихрист? Еще в прошлом году, когда я собирался вместе с ляхами на крымцев (тогда я еще держал руку этого неверного народа), мне говорил игумен Братского монастыря (он, жена, – святой человек), что антихрист имеет власть вызывать душу каждого человека. А душа, ты знаешь, гуляет по своей воле, когда заснет человек, {Далее было: и всё делает, что ей ни хочется} и летает вместе с архангелами около божьей светлицы. Мне с первого разу не показалось лицо твоего отца. Если бы я знал прежде, что есть такой отец, я бы не женился на тебе. Я бы кинул тебя и не принял бы на душу греха, породнившись с антихристовым племенем».

«Данило», сказала Катерина, закрыв лицо руками и рыдая: {Далее было: Разве} «я ли виновна в чем перед тобою? {Далее было: Разве} Я ли изменила тебе, мой любый муж? Чем же навела на себя гнев твой? Неверно я разве служила теб<е>, сказала ли тебе противное слово, когда ты ворочался с молодецкой попойки? Тебе ли не родила я чернобрового сына?..»

«Не плачь, Катерина! Я {Далее было: узнал} тебя теперь знаю и не кину {Далее было: уже} ни за что. {Далее было: Ты невинна} Грехи все лежат на отце твоем!»

«Нет, не называй его отцом моим. Он не отец мой, бог – свидетель. Я отрекаюсь от него, отрекаюсь от отца. Он – антихрист, богоотступник. Пропадай он, тони он, – не подам руку спасти его. {Далее было: Изнемогай} Сохни он {Вместо «Сохни он»: Издыхай} от тайной {медленной} отравы, не подам {Далее было: руки} воды напиться ему. У меня нет <отца>. Ты у меня отец!»

VI

В глубоком подвале у пана Данила за тремя замками сидит колдун, закованный в железные цепи, {Далее было: не за богопротивное} а подале над Днепром горит бесовский его замок, и алые, как кровь, волны хлебещут и толпятся вокруг старинных стен. Не за колдовство, не за богопротивные дела сидит в глубоком подвале колдун: им судья – бог. Сидит он за тайное {Далее было: что} предательст<во>, за {Далее было: что} сговоры с врагами православной русской земли продать католикам {а. разорить б. выжечь} украинский народ и выжечь {разорить} христианские церкви. Угрюм колдун. Дума черная, как ночь, у него в голове. Всего только один день остается жить ему, и завтра пора ему прощаться с миром. Завтра ждет его казнь. Не совсем легкая казнь его ждет; {Далее было: ему выжгут угл<ем> и чуб на голове привяжут} это еще милость, когда сварят его живого в котле или сдерут с него грешную кожу. Угрюм колдун. Поникнул головою: может быть, он уже и кается {раскает<ся>} перед смертным часом. Только не такие грехи его, что б бог простил их. Вверху перед ним узкое окно, {Далее было: а. полоса <?> (не зачеркнуто) б. не стеклянная в. но не стеклянный лист} но не хрупкое стекло в нем, вместо его вправлен железный лист, весь исколотый {Далее было: узк<ими>} небольшими дырочка<ми>, как решето, и перед ним железная острая рогатка, и солнечный луч, проходя через него, пад<а>ет мелкою сеткою прямо {ему} <в> лицо ему. Гремя цепями подвелся он к окну поглядеть, не пройдет ли его дочь. {Далее было: не умилосердится} Она кротка, непамятозлобна, {и тиха как} как голубка; не умилосердится ли она над отцом? Но никого нет, внизу бежит дорога, но по ней никто не пройдет. Пониже ее гуляет Днепр. Ему ни до кого нет дела: он бушует, и унывно слушать колоднику однозвучный шум его. Вот кто-то показался по дороге. «Это козак», тяжело вздохнул колодник. Опять всё пусто. Вот, кто<-то> вдали спускается, развевается зеленый кунтуш, горит на голове золотой кораблик. «Это она». Еще ближе приникнул он к окну: вот уже проходит близко Катерина. «Дочь, умилосердись, подай милостыню!» Она нема, она не хочет слушать, она и глаз не наведет на тюрьму {Вместо «тюрьму»: поды <?>} и уже прошла мимо, уже и скрылась. Пусто во всем мире. Унывно шумит Днепр. Грусть залегает в сердце. Но ведает ли эту грусть колдун? День клонится к вечеру, уже солнце село. Уже и нет его. Уж и вечер: свежо; где-то мычит вол, откуда-то навеваются звуки, верно, народ где-нибудь идет с работ и веселится. По Днепру мелькает лодка. Кому нужда до колодника? {Далее было: вот кто} Блеснул {Блестит} на небе серебряный серп. Вот кто-то идет с противной стороны по дороге – трудно разглядеть в темноте. Это возвращается Катерина. «Дочь, Христа ради! и свирепые волченята не станут рвать свою мать. {любят мать свою} Дочь, хоть взгляни на преступного отца своего!» Она не слушает и идет. «Дочь, ради несчастной матери!» Она остановилась. «Прииди принять последнее мое слово».

«Зачем ты зовешь меня, богоотступник? Не называй меня дочерью! Между нами нет никакого родства. Чего ты хочешь от меня ради несчастной матери моей?»

«Катерина, мне близок конец. Я знаю: меня твой муж хочет привязать {Далее в автографе: меня (не зачеркнуто)} к кобыльему хвосту и пустить по полю, а, может, и еще страшнейшую выдумать казнь».

«Да разве есть на свете казнь, равная твоим грехам? Жди ее, никто не станет просить за тебя!»

«Катерина, меня не казнь страшит, но муки на том свете. Ты невинна, Катерина, душа твоя будет летать в раю около бога, а душа богоотступного отца твоего будет гореть в огне вечном, и никогда не угаснет тот огонь: всё сильнее и сильнее будет разгораться он {Далее было: никогда дождя не попадет}, и не похож огонь на земной {Вместо «не похож огонь на земной»: не такой тот огонь как на земле} в сотую <1 нрзб.> Ни капли росы не падет, ни ветер не пахнет».

«Этой {От этой} казни я не властна {не могу} умалить», сказала Катерина, оборотившись.

«Катерина, постой на одно слово. {Далее было: постой: бог, ты не знаешь, как милосерд} Ты можешь спасти мою душу. Ты не знаешь, как бог милосерд. Слышала ли ты {Далее было: по кра<йней>} про апостола Павла, какой был он гонитель, но после покаялся и стал святым».

«Что же я могу {Далее было: для тебя} сделать, чтобы спасти тво<ю> <душу>?», сказала Катерина: «мне ли, слабой женщине, об этом думать?»

«Если бы мне удалось отсюда выйти, я бы всё кинул. Покаюсь: пойду я в пещеры, надену на тело жесткую власяницу. День и ночь буду богу [молиться], не только скоромного, не возьму рыбы в рот. Не постелю одежды, когда стану спать, и всё буду молиться, всё молиться. И когда не снимет с меня милосердие божие хотя сотой доли греху, закопаюсь по шею в землю или замуруюсь в каменную стену, не возьму и пищи и умру, а всё добро свое отдам монахам, чтобы 40 дней и 40 ночей правили по мне панихиду».

Задумалась Катерина. «Хоть {Если} я и отопру замки, но мне {мне же} не расковать твоих цепей», сказа<ла она>.

«Я не боюсь цепей», говорил он: «ты думаешь, они руки и ноги мои заковали? Нет, я напустил им в глаза туман и вместо руки протянул сухое дерево. Вот я, гляди: на мне нет теперь ни одной цепи. Я бы стен этих не побоялся и прошел бы {Далее было: в дырочку} сквозь них. Но муж твой не знает, какие это стены: их строил один святой схимник и никакая нечистая сила не может отсюда вывесть колодника, не отомкнув тем самым ключом, которым замыкал святой свою келью. {Вместо «свою келью»: муж} Такую самую келью вырою и я себе, неслыханный грешник, когда выйду на волю».

«Слушай, я выпущу тебя, но если ты меня обманешь», сказала Катерина, остановившись перед дверью: «и вместо того, чтобы покаяться, станешь опять прежним <?> братом чорту?»

«Нет, Катерина, мне недолго остается жить уже. Близок и без казни конец. Неужели ты думаешь, что я предам себя на вечную муку?»

Замки загремели. «Прощай, храни тебя бог милосердный, дитя мое», сказал колдун, поцеловав ее. «Не прикасайся ко мне, неслыханный грешник, уходи скорее», говорила {Вписано и не зачеркнуто: сказала} Катерина, но его уже не было. «Я выпустила его», сказала Катерина, {Далее было: что я же} испугавшись и дико осматривая стены. «Что я стану теперь отвечать мужу? Я теперь {Далее было: погибла и, закрыв лицо руками} пропала, мне и живой теперь остается зарыться в могилу», – и, зарыдав, {Далее было: как сноп свалилась на землю} почти упала она на пень, на котором сидел колодник. «Но я спасла {Далее было: грешную} душу», сказала она {Далее было: потом} тихо: {Далее было: бог не взыщет} «я сделала богоугодное дело. Но муж мой… Я в первый раз обману его. О-о, как страшно, как трудно будет мне перед ним говорить правду. Тс… что-то шумит, что это шумит? Это Днепр разыгрался, Днепр. Как страшно тут оставаться, скорее выйти». Трепеща всем телом, встала она {поднялась она с места} и остановилась. «Кто-то идет!» закричала она диким голосом: «да, идет кто-то. Я слышу, вот ступает чья-то молодецкая походка. Боже святой! подходит кто-то к дверям. Скрипят двери, боже, скрипят двери», вскричала она отчаянно: «ах, это он, муж…» – и без чувств упала она на холодную землю.

VII

«Это я, {Далее было: дочь} моя родная дочка. Это я, мое серденько!» услыша<ла> Катерина, {Далее было: просну<вшись>} очнувшись, и увидела перед собою старую прислужницу. {Далее было: шептавшею над} Баба, наклонившись, казалось, {Вместо «казалось»: над нею} что-то шептала и, протянув над <нею> иссохшую руку свою, черпала в лицо ей холодную воду. «Где я?» проговорила Катерина, подымая<сь> и оглядываясь: «перед мною шумит Днепр, за мною гора… {Далее было: где я?} Куда завела меня ты, баба?» – «Я тебя не завела, а вывела. Вынесла на руках моих, дитятко, из душного подвала. Заперла ключиком, чтоб тебе не досталось чего от пана Данила». – «Где же ключ?» сказала Катерина, поглядывая на пояс свой: «я его не вижу».

«Его отвязал муж твой, поглядеть на колдуна, дитя мое».

«Поглядеть?.. Баба, я пропала!» дико вскрикнула Катерина.

«Пусть бог милует нас от этого, дитя мое. Молчи только, моя паняночка, никто ничего не узнает».

«Он убежал, проклятый антихрист. [Ты] слышала, Катерина, он убежал?» сказал пан Данило, приступив к жене своей. Гневен он был. Очи метали огонь, сабля, звеня, тряслась при боку его. Помертвела жена. «Его выпустил кто-нибудь, мой любый муж», проговорила, дрожа.

«Выпустил, правда твоя, только выпустил чорт. Погляди: вместо его бревно заковано <в> железо. Сдумал же бог так, что чорт не боится козачьих лап! Если б только думу об этом держал в голове хоть один из моих козаков, <узнал><?> бы он у меня, я бы ему и казни не нашел».

«А если б я… и..?» невольно вымолвила Катерина и, испугавшись, остановилась. «[Ты?] Если б ты вздумала… Тогда б ты не жена мне была, я бы тебя зашил тогда в мешок и утопил на самой глубине».

Дух занялся {Далее было: и спе<рся>} у Катерины, и ей чудилось, будто волоса стали отделяться от головы ее и всё тело сдавил жест<о>кий мороз.

VIII

На пограничной дороге в корчме собрались ляхи и пируют уже два дни. Что-то немало всей сволочи сошлось, {Вместо «сволочи сошлось»: толпы собралось} верно, на какой-нибудь наезд. У иных и мушкеты есть. Чокают шпоры, брякают сабли, паны веселятся и хвастают, {Далее было: рассказывают} говорят про небывалые дела свои, надсмехаются над православными. Зовут украинцев своими холопьями и важно крутят усы и, важно задравши головы, разваливаются на лавках. С ними и ксендз вместе. Только и кзендз у них на их же стать. И с виду даже не похож на христианского попа. Пьет и гуляет с ними и говорит нечестивым языком своим срамные речи. Ничем не лучше от них и челядь. Позакидали {позакладали} назад рукава оборванных жупанов своих и ходят козырем, как будто что путное… Играют в карты, бьют один другого по носам. Понабирались с собою чужих жен. Крик, драка. {Далее было: и разобрать ничего нельзя} Паны беснуются и отпускают шутки: хватают за бороду жида. Малюют ему на нечестивом лбу крест, стреляют баб холостыми зарядами и танцуют краковяк с нечестивым попом своим. Не бывало такого соблазну на русской земле и от татар. Видно уже ей бог определил терпеть за грехи {Далее было: такое} посрамление. Слышно между общим содомом, что говорят про заднепровский хутор пана Данила, про красавицу жену его. Не на доброе дело собралась эта шайка.

IX

Сидит пан Данило за столом в своей светлице, подперши<сь> локтем и гадает какую-то думу. {думает} Сидит на лежанке пани Катерина, качает ногою люльку и поет песню.

«Чего-то грустно мне, жена моя!» сказал пан Данило. «И голова болит у меня и сердце болит. Как-то тяжело мне. Видно, недалеко уже ходит смерть моя».

«О, мой ненаглядный муж! Приникни ко мне головою своею! Зачем ты приголубливаешь к себе такие черные думы», подумала Катерина, да не посмела сказать: горько ей было, повинной голове, принимать мужние ласки.

«Слушай, жена моя», сказал Данило: «не оставляй моего сына, когда меня не будет. Боже сохрани, если ты кинешь его. Не будет тебе от бога счастья ни в том, ни в этом свете. {Далее было: невесело закончил гр… <?>} Тяжело было б гнить моим костям в сырой земле. А еще тяжелее будет душе моей». {Далее с абзаца было: «Бог с тобой, муж мой»}

«Что говоришь ты, муж мой! Не ты ли издевался над нами, слабыми жена<ми>? а теперь сам говоришь, как слабая жена. Тебе нужно долго {много} еще жить {Далее было: для} на славу козакам».

«Нет, моя Катерина, чует душа близкую смерть. Что-то грустно становится на свете. {Далее было: и} Времена лихие приходят. Ох, помню, помню я годы – им, верно, не воротиться. {вернуться} Он был еще жив, честь и слава нашего войска – старый Конашевич. Как будто перед очами моими проходят теперь козацкие полки. Это было золотое время, Катерина. Старый гетьман сидел на вороном коне, блестела в руке булава, вокруг сердюки, шевелилось {Далее было: и гор… <?>} красное море запорожцев. Стал говорить гетьман, и всё стало, как вкопаное. Заплакал старичина, {Далее было: как ста<л>} как начал припоминать нам чудные {прежние лихие} дела и сечи наши. Полились ручьи слез у всех нас. Эх, если б ты знала, Катерина, как рубились мы тогда с турками! На голове моей виден и доныне рубец. Четыре пули<?> пролетело в четырех местах сквозь меня, и ни одна из ран не зажила совсем! Сколько золота мы набрали тогда, Катерина! Дорогие камни черпали шапками козаки. Какие кони, Катерина, если б ты знала, какие кони нам достались! Мой {Далее было: старый} рыжий бегун, что за выслугу свою теперь ест пшеничное зерно, достался мне при это<й> сече. Ох, не воевать уже так мне. {нам} Кажется, и не стар, и телом бодр, а меч козацкий вываливается из рук. Живу без дела и сам не знаю, для чего живу тут. Порядку нет в Украине: {Далее было: ныне} полковники и есаулы грызутся, как собаки, между собою, нет старшей головы над всеми. Шляхетство наше всё переменило на польский обычай, продало и душу, принявши унию. Жидовство угнетает бедный народ. О, время, минувшее время! О, лета мои, минувшие лета! Где поделись вы? Ступай, малый, в подвал, принеси мне кухоль меду, выпью {Далее было: за здоровье прошлого} за прежнюю долю и за давние годы».