Читать книгу "Укротитель. Зверолов с Юга"

Глава 3

Я вслушивался.

Далёкий, приглушённый камнем рык из верхних секторов – кто-то голодный требовал пайку. Ритмичный, навязчивый скрежет когтей…

Чирк, чирк, чирк.

Кто-то из тварей стачивал отросшее оружие о прутья, готовясь к охоте, которой не будет. Где-то в глубине коридора гулко, как молот по наковальне, падала тяжёлая капля. Кап. Кап.

Звуки Ямы просачивались сквозь кладку, вибрировали в полу и заползали в уши. Этот мир не знал тишины – он дышал, ворочался и стонал даже во сне.

Кара спала на соседнем тюфяке. Свернулась тугим узлом и прижала колени к груди – поза эмбриона. Одеяло сползло, открыв острое, жилистое плечо с белёсым шрамом. Дышала девчушка ровно, но веки подрагивали – даже во сне она не расслаблялась, готовая подорваться по щелчку.

Я сел. Старые пружины тюфяка скрипнули, но Кара не шелохнулась.

Повёл плечами, проверяя «ходовую часть». Мышцы отозвались легко, вчерашняя ватная тяжесть исчезла, растворилась без остатка. Вновь сжал кулак – сигнал от мозга до конечностей долетал мгновенно, без той вязкой задержки, что бесила меня накануне.

Молодой организм регенерировал с пугающей скоростью. Моё прежнее, прокуренное и побитое жизнью тело от такой зависти удавилось бы на собственном ремне.

Перенёс вес на ноги, встал и прошёл по каморке. Центр тяжести больше не плавал. Вчера меня штормило, а сегодня тело встроилось в моторику. Не идеально, но уже не жмёт.

Ну и что делать? Ждать Кару? Лежать и смотреть в потолок, пока она скомандует «подъём»?

Нет.

Я подошёл к нише в стене. Вчера присмотрел её под инструменты, но сейчас она была забита хламом.

Руки сами потянулись к работе. Сгрёб в охапку тряпки, пропитанные пылью, швырнул к порогу. Выудил обломки хитина – повертел в пальцах, оценил прочность и отложил в сторону. Пригодится… Кхм… скребок точить?

Остальной мусор полетел в кучу. Очистка территории – первый закон выживания. В хаосе работать нельзя.

Дверь – одно название. Грубая доска, висящая на одной петле. Она мелко вибрировала от сквозняка и противно поскрипывала.

Да, меня это раздражало. Люфт механизма – это всегда начало конца.

Я наклонился и нашарил на полу плоский кусок сланца. Подогнал, примерил, с силой загнал под нижний угол косяка, расклинивая створку. Ударил пяткой ладони, загоняя камень глубже. Дерево хрустнуло и замерло.

Скрип исчез – доска встала намертво.

Ниша зияла первозданной пустотой, дверь молчала, а мусор аккуратно лежал у выхода.

В глубине ниши обнаружилось углубление в камне – кулак входил свободно. Кто-то когда-то выдолбил его намеренно, может, прежний обитатель каморки прятал здесь что-то своё. Я провёл пальцами по стенкам – без сырости и плесени. Рядом валялся плоский хитиновый обломок, который закрывал углубление почти идеально, как крышка. Я поставил его на место. Отличный тайник. Припрятал сюда то небольшое количество монет, что были у Рика. Сюда же можно будет прятать то, что сочту полезным.

Когда Кара заворочалась и села, потирая лицо, я уже закончил. Она продрала глаза, сфокусировалась на мне и застыла.

Её взгляд метнулся по комнате, споткнулся о чистую нишу и вернулся ко мне. Брови дёрнулись. Да, есть такое – Рик всегда лежал до последнего и всегда ныл. Ждал пинка.

Она открыла рот, набирая воздух для привычного: «Вставай, дармоед, жрать нечего, работаем».

Вот только «дармоед» уже стоял одетый, с ведром и скребком в руках, опираясь плечом о косяк.

– Пошли, – бросил я, не давая ей начать. – Смена.

Челюсть у Кары щёлкнула и… закрылась. Она моргнула, стряхивая остатки сна.

– Ты чего, умный стал после яда? – выдохнула она сипло.

– Может и так, – отрезал я.

Развернулся и толкнул дверь плечом. Вышел в коридор, не дожидаясь. Спиной почувствовал, как она вскочила, путаясь в одеяле, натянула робу и вылетела следом. Я чувствовал, как она дважды взглянула на меня, будто проверяла – не мерещится ли.

Не мерещится, малая. Привыкай к новому расписанию.

Утренняя разнарядка у хозчасти напоминала базарный день в аду.

Старший нарядчик, мужик с лицом цвета вяленого мяса, орал, перекрывая гул и рычание питомника. Он реально не говорил – скорее лаял, тыча грязным пальцем в подсобников и раздавая сектора.

Укротители стояли особняком – элита в хитиновой броне, с плетьми на поясах. На нас они не смотрели. Мы для них – живые лопаты.

– Нижний ярус! – рявкнул нарядчик, мазнув по нам тяжёлым взглядом. – Ближние загоны, мелкая клетка. И чтоб блестело, крысы!

Тьфу. Самая грязь.

Я молча взял инвентарь. Скребок из хитина – тупой, с закруглённой кромкой. Провёл большим пальцем – даже кожу не цепляет. Им только масло мазать. Придётся править о камень, иначе руки отвалятся через час.

В ведре плескалась бурая жижа – щелочной раствор из золы и местных ядовитых трав. Вонь от него шибала в нос так, что перехватывало дыхание. Едкая, химическая дрянь. Но въевшуюся органику жрёт – это я признал сразу.

Лопата, тряпки, скребок. Вооружён и очень опасен, мать его. Я даже усмехнулся.

Яма работала по простой схеме.

Внизу – подсобники.

Два медяка в день, каша из хитиновой муки утром и вечером, каморки в скале. Наше дело – чистить загоны, таскать корм, выносить навоз и трупы, мыть полы после разделки. К зверям не подходить, рот держать закрытым. Нас тут было человек пятнадцать.

Над нами – ученики. Эти уже допущены к зверям, но под присмотром. Носили лёгкие хитиновые нагрудники и ножи на бедре. Кормили тварей, помогали при перегонке из клетки в клетку, учились вязать привязь и держать рогатину. Платили им побольше – пять медных, если верить обрывкам разговоров – но жили они в таких же каморках и жрали ту же кашу.

Ещё выше – уже настоящие укротители. Многие с татуировками и собственными тварями. С плетьми, мечами и правом заходить в любой загон.

Именно они ловили тварей на вылазках, доводили до состояния, которое здесь считалось «укрощённым», и сдавали на продажу. Их было с десяток, может чуть больше, и каждый смотрел на подсобников так, как повар смотрит на разделочную доску.

На самом верху – Гордей. Старший наставник, хозяин Ямы. Его я ещё не видел, но человек был хитрый – настоящий делец на своём месте. Все решения шли через него: кого ловить, кого продавать, кого списывать.

Весь бизнес Ямы укладывался в три действия: поймать, сломать, продать. Вылазки на территории вокруг города – ловля диких тварей. Доска заявок у административного блока – продажа. Кланы, гильдии и частники заказывали зверей, питомник поставлял или ломал тех тварей, которых приводили заказчики.

Грубый конвейер, который отлично работал, потому что дешёвых рук хватало. Тварей вокруг водилось в избытке. Приливы были редки, так же как атаки на города, но даже из этого Гордей находил выгоду. Этого я не знал, но был уверен.

Мы с Карой спустились вниз.

Здесь стояла плотная, слоистая вонь. От пола била аммиачная горечь кошачьей мочи – она выедала глаза. Поверх неё ложился сладковатый, тошнотворный дух гнилого мяса, застрявшего в щелях.

Я шёл, перехватывая тяжёлое ведро, но глаза работали, как радар. Сканировали каждый вольер и любое движение. Это не выключишь.

Загоны с дрейками.

Вчера я видел их мельком. Сегодня твари были в трёх метрах.

До чего же интересно их изучить. Вот так твари!

Крупный – «старожил». Лежал у стены, вытянув лапы. Глаза закрыты, дыхание ровное. Мы прошли мимо, громыхая вёдрами – он даже ухом не повёл. Полная адаптация к шуму. Ему плевать на подсобников, мы для него – часть пейзажа, как плесень на стене.

Средний – «новенький». Этот вжался в угол, натянув цепь до звона. Рёбра ходили ходуном, чешуя вздыбилась. Зрачки метались – он шарахался от каждого нашего шага. Хвост дёргался рваными, нервными рывками. Психика на пределе, ещё не сломали, но уже гнут.

А вот мелкий... Я притормозил.

Голова опущена. Миска с мясом стоит рядом, но она полная – только мухи ползают. Не жрёт.

– Сдохнет, – пробормотал я, не разжимая губ.

Доминирование. Классическая «горка». Старший давит среднего, средний срывает злость на мелком. Мелкий в стрессе, отказ от пищи. Это чистая психосоматика. В нормальном месте я бы рассадил их за десять минут. В «Яме» – всем плевать. Через неделю мелкий ляжет и больше не встанет. Почки откажут.

Я стиснул зубы и пошёл дальше. Не мой уровень допуска. Пока.

В коридоре мелких клеток пищали кракелюры. Десяток летучих тварей набили в одну клетку, как шпроты в банку. Они сцепились крыльями, гадили друг на друга и орали.

– На мясо идут, – бросил проходящий мимо парень с мешком. – Не суй пальцы, отхватят.

На кормовых. Ясно. Расходник.

Я принялся за работу. Выплеснул щёлочь на камень, она зашипела, вспениваясь на грязи. Взял скребок и налёг всем телом. Шкряб. Шкряб. Тупое лезвие с трудом сдирало корку, приходилось давить плечом, вкладывать вес.

Пот покатился по спине через пять минут. Вонь от щёлочи забивала лёгкие, кашель подкатывал к горлу, но я работал ритмично, как машина. Движение – нажим – сброс. Движение – нажим – сброс.

Поднял голову, вытирая лоб рукавом. Взгляд зацепился за знакомую клетку.

Вчерашняя гиена.

Тварь лежала пластом. Вытянулась вдоль стены, лапы безжизненно отброшены. Глаза открыты, но мутные, словно затянутые молоком. Муха ползала прямо по глазному яблоку – зверь даже не моргал.

Вчера она кидалась на рогатину и хотела убивать.

Сегодня передо мной лежал овощ.

Сломали. Не подчинили, а именно сломали, уроды. Побои или просто забили волю страхом, загнав в угол, откуда нет выхода. Выученная беспомощность.

Теперь это не боевая единица. Это кусок мяса, который потребляет ресурсы.

Сплюнул на пол. Дилетанты. Варвары с дубинами. Впрочем, многого я не знаю – вполне вероятно, что завтра эта тварь будет смиренным воином. Да, окончательные выводы делать рано.

Пошёл дальше. Угловая клетка.

Его звали Притворщик.

Вчера он лежал боком – сегодня сидел.

Зверь был размером с крупную рысь и наблюдал за мной.

Силуэт кошачий – гибкий хребет, посадка головы на короткой мускулистой шее, пружинистые задние лапы. Но на этом сходство кончалось.

Морда шире и тупее, чем у любой кошки – тяжёлая, почти бульдожья, с выраженными скулами и мощной нижней челюстью. Такие челюсти для того, чтобы хватать и не отпускать.

Шкура почти чёрная. Лапы нелепо большие для тела, как у щенка-подростка, который вырастет втрое. Подушечки широкие, пальцы разведены – площадь опоры, рассчитанная на вес, которого пока нет.

Вот что цепляло взгляд больше всего – так это огромные, треугольные уши. Как у степной лисы, только крупнее. Левое было направлено на меня и ловило шкрябанье скребка по камню. Правое развёрнуто назад – слушало коридор за спиной. Два источника одновременно, будто стерео контроль.

Мы встретились взглядами.

Я замер, делая вид, что отжимаю тряпку. А он смотрел прямо в меня. Оценивал. Жёлтые зрачки сузились, фиксируя каждое моё движение.

Внезапно мир моргнул.

Будто фокус в глазах сбился и тут же настроился заново, но с пугающей резкостью. Шум питомника отступил на задний план, а фигура зверя подсветилась изнутри.

Я увидел... нет, почувствовал ритм.

В грудной клетке Притворщика, прямо сквозь черную шкуру и мощные мышцы, пульсировал багровый сгусток.

Тук... тишина... тишина... тук...

Редкие мощные удары.

В голове всплыла цифра:

«Пульс: 38. Статус: ледяное спокойствие».

Я едва не присвистнул.

Любой дикий зверь, загнанный в клетку, должен выдавать тахикардию под сто восемьдесят. Сердце должно биться о ребра в панике, а у этого – пульс как у марафонца перед сном.

Хм. Удобно, но... Это та штука? Тот самый Звериный Кодекс? Но он ведь заблокирован? Или это что-то пассивное?

Да плевать! В прошлой жизни, чтобы понять реальное состояние зверя, мне приходилось лезть к нему со стетоскопом, рискуя остаться без ушей. А тут…

Притворщик чуть подался вперед. Ритм сердца не сбился ни на долю секунды. Хладнокровный зверюга.

Предплечья обожгло. Не так сильно, как вчера – уже ровным, гудящим теплом. Метки реагировали.

«Вижу тебя, – мысленно кивнул я зверю. – Ты не сломан. Ты умнее их всех, да?».

Больше никаких цифр перед глазами не всплыло. Хотя мне бы хотелось, чтобы они появились. Это любопытно. Да, можно было бы поистерить, подумать о том, что всё это не взаправду, но…

Серьёзно?

Тебе дали шанс, новую жизнь и она вон какая интересная. А если ты валяешься в коме – то лучше об этом не думать.

Короче, больше цифр или букв перед глазами не было.

Но мой опыт и так орал: передо мной уникальный экземпляр.

Какой-то хищник-интеллектуал.

Я отвернулся, пряча интерес, и потащил ведро дальше.

Мимо прошёл дрейк – тот самый, жирный. Он сделал три шага к кормушке.

Топ. Топ. Шурх.

Левая задняя нога не ступала, а чуть шаркала. Он переносил вес на мгновение раньше, чем нужно. Разгружал сустав.

Вблизи я увидел то, чего не разглядел издалека. А сустав-то отёк. Под чешуёй угадывалась припухлость. Старая травма или артрит от лишнего веса.

В зоопарке – рентген, диета... А здесь он нажрёт ещё десять кило жира, сустав разрушится, лапа отнимется, и его пустят на котлеты. Потенциально мощный боец гнил заживо из-за отсутствия простейшей диагностики.

Вдруг из-за стены крытого загона – элитного сектора, куда нам вход заказан – донёсся...

РЁВ!!!

Он ударил в грудную клетку, заставив сердце сбиться с ритма. Пол под ногами дрогнул.

Что за тварь? Я не мог узнать её!

Звук был тяжёлый – так ревёт тот, кто стоит на вершине пищевой цепи и знает об этом. Следом потянул резкий, солёный запах свежей крови, но такой концентрированный, что на языке появился вкус железа.

Мои пальцы сами сжались в кулаки. Профессиональный зуд ударил по нервам. Там, за дверью, сидело что-то грандиозное. И опасное.

– Чего встал? Шевелись! – окрик Кары вернул меня в реальность.

Я пошёл чистить дальше. Но в голове уже щёлкал счётчик, укладывая данные в папки.

Так, а эту новую клетку в моём секторе, судя по всему, привезли ночью.

Я подошёл и откинул заслонку люка.

БАМ!

Решётка загудела от удара. Тварь зашипела и бросилась на прутья молнией.

Вдоль хребта стоял дыбом костяной гребень. Он вибрировал, издавая сухой треск, похожий на звук цикады, только в сто раз громче. Передо мной стояла злая и мускулистая ящерица.

Я не отшатнулся. Наоборот – присел на корточки, глядя в упор.

Когти – крючья. Хвост – толстый балансир. Скалолаз? Наверное, вертикальный охотник.

Глаза… Я задержал дыхание. Ух…

Зрачок был двойным. Вертикальная щель вписана в горизонтальный овал. Это зачем? Ночное видение? Спектральный анализ?

Предплечья снова потеплели. Аж бесит. Отклик в этих чёртовых знаках зверолова есть, а вот данных нет. Не совать же руку в клетки.

Пять новых видов за утро – пять загадок. И полное отсутствие инструментов для работы с ними.

У меня чесались руки. Да, чёрт возьми, мне хотелось этим заниматься – это моя профессия! Мне нужны были весы, замеры, тесты реакций. А у меня была только лопата для дерьма.

Фух, ладно. Что там дальше по памяти этого паренька? Точно, кормёжка.

Я таскал вёдра с мясом и впервые увидел изнанку «кухни».

«Разделочная» напоминала бойню. Каменный мешок, пропитанный застарелой кровью. Двое мясников рубили тушу какой-то огромной твари. Топоры взлетали и падали с влажным чавканьем. Хрясь. Хрясь.

Мясо летело в кучу.

Кости – на жернова: два каменных диска в углу кормовой, между которыми ходил по кругу старый дрейк с мутными глазами, впряжённый в деревянное водило. Тварь механически переставляла лапы, не реагируя на окружающих. Кости засыпали в воронку сверху, снизу сыпалась серо-жёлтая мука, от которой стоял сладковатый запах.

Потроха – в чан.

Рационально? Да. Без отходов.

Но потом началась фасовка.

Мясник черпал куски лопатой и швырял их в вёдра.

Одинаковые порции.

Память подсказала принцип.

Дрейку, которому нужен кальций и хрящи для формирования панциря – кусок мышечного мяса. Гиене, которой нужен ливер и рубленный фарш – жилистый кусок, который она даже не прожуёт. Ящерице, которой нужен живой корм для запуска охотничьего рефлекса – мёртвый стейк.

Конвейер смерти. Они кормили их, как свиней на убой, игнорируя биологию видов. Одна диета на всех.

Я смотрел на это, сжимая ручку ведра. Вот почему некоторые дохнут. Элементарное нарушение метаболизма.

Я тащил помои к выходу, когда мой взгляд упал на доску объявлений у административного крыла.

Доска тёмного дерева, утыканная бумажками. Рик проходил мимо него тысячу раз, не поднимая глаз.

Я остановился.

Глаза пробежали по строчкам.

«Молодой Огнеплюй. Укрощённый, 2 года. Цена: 200 золотых».

Двести. Золотых.

«Гильдия Стражей. Дрейк. Обучен. 120 золотых».

«Подсобник. Оплата: 2 медных в день».

Два медных. И 120 золотых. Целая бездна, которую не перепрыгнуть за десять жизней.

Мы ловим, ломаем, кормим своей кровью, чтобы Клан продал готового зверя по такой цене?

Я перевёл взгляд ниже. Ведомость расходов. Бумага пожелтела, цифры выведены небрежно.

«Списание кормовых единиц в день: 40».

Сорок.

Я нахмурился. Перед глазами всплыла гора мяса в разделочной. Вёдра, которые мы растащили. Прикинул вес и объём. Количество голов.

Посчитал в уме. Раньше я закрывал ведомости зоопарка – этот навык не пропьёшь.

В вёдрах было от силы двадцать пять единиц. Тридцать – если считать с костями и водой.

Где ещё десять?

Где четверть бюджета на корм?

Цифра сошлась в голове. Кто-то просто воровал. Нагло и масштабно, каждый день. Звери голодали, получали не то, что нужно, дохли – а кто-то списывал мёртвые души и разницу клал в карман.

– Эй, носильщик! Оглох? Ведро само не пойдёт!

Укротитель толкнул меня плечом, проходя мимо. Я пошатнулся, но устоял.

Пальцы перехватили дужку ведра.

Ладно, запомнил.

Подхватил ношу и шагнул в вонь коридора. Теперь ясно, куда смотреть.

Я потащил ведро через площадку, когда увидел сцену у центрального манежа.

Шип – тот самый укротитель с травинкой – стоял, опустив голову. Перед ним, лениво поигрывая кинжалом, возвышался пацан лет двадцати.

Я не знал, кто этот щенок. Но я видел золото на его одежде – такое здесь носят только хозяева жизни. И видел герб на груди – Скорпион. Какой-то клан?

– Ты называешь это «готовым зверем», Шип? – голос пацана звенел от скуки. – Он дёргается при замахе. Мой отец платит Яме не за трусливое мясо. Если к вечеру тварь не перестанет шарахаться, я сообщу Гордею.

Клановый мажор сплюнул под ноги укротителю, развернулся и ушёл, даже не оглянувшись.

Шип постоял секунду, глядя ему вслед. Его лицо пошло красными пятнами.

Он резко развернулся. И его взгляд упёрся в меня – свидетеля унижения.

– Ты!

Глава 4

Травинка в углу рта металась, желваки ходили под кожей щёк короткими толчками – Шип грыз стебель и перемалывал его в труху, пытаясь заглушить что-то внутри.

Правая рука висела свободно, пальцы скрючены, готовы схватить рукоять плети. Левая – опущена ниже бедра, словно чужая.

И она плясала.

Мелкая дрожь била кисть, сбивая ритм дыхания. Так трясёт конечность после повреждения нерва, когда мозг орёт «замри», а мышца отвечает через раз, захлёбываясь в спазмах.

Я видел такое у нашего ветеринара после инсульта – правая рука шьёт рану, а левая живёт вот такой вот своей судорожной жизнью.

Скользнул взглядом по предплечью. Старый шрам тянулся от запястья к сгибу локтя. Ткань отмерла и сгнила, прежде чем зажить.

Шип сберёг руку, но контроль потерял навсегда.

Отсюда и травинка. Вяжущий корень, который тут жуют, чтобы притупить чувствительность. Он глушит фантомные боли, сбивает тремор. Без этой дряни его рука ходила бы ходуном, и весь питомник увидел бы, что укротитель Шип уже не так хорош.

Травинка была шипастая, с мелкими колючками по стеблю, от которых уголки губ у него были вечно исцарапаны. Отсюда и прозвище, которое прилипло к нему, как банный лист.

Он терпел. Лучше быть «Шипом», чем «Тем-у-кого-рука-сохнет».

Всё это я считал, препарировал и подшил в личное дело.

– Чего вылупился, гнида? – Шип шагнул вперёд, сокращая дистанцию до давления. – Работы мало?

Кхм, это истерика. Он нервничает, но не из-за меня – из-за вчерашнего позора с мантикорой. Подсобник ляпнул что-то про тварь и оказался прав. Грязь увидела то, что профи пропустил.

Похоже Шип переживает, что хватка слабеет. Он стареет, теряет реакцию, и вчера это увидели все.

Он ткнул меня пальцем в плечо. Напуганный мужик проверяет, можно ли ещё кого-то нагнуть.

– Лапы убрал! – Голос сестры хлестнул, как кнут. Рефлекс сработал мгновенно.

Так Кара защищала Рика всю жизнь – кидалась на амбразуру, не думая. Маленькая, жилистая, злая, подбородок вздёрнут, кулаки сжаты. Она готова была вцепиться в глотку мужику, который тяжелее её вдвое.

Шип оскалился, обнажая жёлтые от травяного сока зубы:

– О, сестричка-защитница. Решила сдохнуть за убогого? Вы бесправные, могу убить вас обоих и ничего не будет.

Я шагнул в сторону, перекрывая девушке вектор атаки.

– Кара, – мой голос упал, стал плотным. – Отойди. Я сам.

Она споткнулась на полушаге и замерла, глотая воздух. Рот приоткрылся, глаза быстро метнулись ко мне.

Она привыкла быть щитом. А щит вдруг услышал: «Не нужна».

Я медленно перевёл взгляд на Шипа.

Не дерзко. Бычить на укротителя с мечом в нашем положении означало бы подписать себе смертный приговор.

Но и опускать глаза не стал. Перед хищником это значит расписаться в том, что ты добыча.

Поэтому спокойно смотрел прямо в переносицу. Скучно – провёл невидимую черту: я тебя вижу, но не боюсь.

Шип дёрнулся. Его пальцы легли на рукоять плети. Он уже начал движение, чтобы хлестнуть меня по лицу.

Я даже не моргнул. Просто перевел взгляд на его дрожащую руку.Но на пике замаха спазм скрутил его левую кисть. Рука конвульсивно сжалась в кулак и ударила его самого по бедру. Плеть не вышла из петли.

Укротитель замер. Он понял, что я опять увидел его позор.

– Гнида… – выдохнул он.

Мужик не выдержал моего спокойного взгляда. В бешенстве выбросил здоровую правую руку вперед – удар тыльной стороной ладони, призванный унизить.

Я видел замах. Мог бы дернуться, закрыться локтем или отшатнуться.

Но не сдвинулся ни на миллиметр.

ХРЯСЬ!

Тяжелый перстень на его пальце рассек мне скулу. Голова мотнулась, во рту стало солоно. Удар был сильным – обычный подсобник после такого падает на колени и скулит.

Я медленно повернул голову обратно. Сплюнул густой сгусток крови прямо на сапог Шипа и снова спокойно посмотрел ему в глаза.

– Легче стало? – спросил тихо. – Рука дрожать перестала?

Шип отшатнулся. Моё ледяное спокойствие выбило у него почву из-под ног. В глазах мелькнул животный страх.

Он схватил плеть дрожащими пальцами и, пятясь, пошел прочь, бормоча проклятия. Сбежал от собственного страха.

Я проводил его спину взглядом, запоминая каждую деталь. Дёргающееся плечо, сбитый ритм шага, напряжённую шею. Шип боится, что завтра рука откажет в клетке с мантикорой. Что его спишут. Вышвырнут за ворота или переведут в уборщики дерьма.

Кара стояла рядом. Она подняла ведро, но не сдвинулась с места. Смотрела на меня и сканировала, как незнакомый объект.

Мы молча двинулись к баракам. Между нами повисло что-то новое. Фундамент отношений треснул и осел. Она привыкла защищать, а я больше не позволял.

И не позволю.

Мы не прошли и десяти метров, как Кара вдруг дернула меня за рукав, затаскивая в темную нишу.

Толкнула меня в грудь, впечатывая спиной в сырой камень. В её глазах плескался чистый ужас.

– Ты что творишь?! – зашипела она, и голос сорвался на визг. – Ты смерти ищешь? Я тебя годами прятала, прикрывала, задницу твою спасала каждый божий день! А ты лезешь на рожон с Шипом?

Она схватила меня за грудки, тряхнула, хотя силы в её руках сейчас было меньше, чем страха.

– Он бы убил тебя там, Рик! Просто махнул бы мечом, и никто бы даже не дёрнулся! Гордей бы ему только штраф выписал. Ты это понимаешь, идиот?!

Я осторожно, но жёстко перехватил её запястья. Разжал пальцы и опустил её руки вниз.

Ладно, девчонке нужна какая-то легенда, чтобы начать воспринимать меня иначе.

– Яд, Кара, – сказал ровно, глядя прямо в её расширенные зрачки. – Тот яд, мантикоры… Он что-то выжег внутри.

– Что выжег? Мозги?!

– Страх. Я больше не могу бояться. Даже если захочу – не получается. Внутри пусто и холодно. Так что привыкай. Прятаться я больше не буду. Смирись, ясно?

Она замерла, глядя на меня как на чужого. Потом медленно отступила, потирая запястья. В её взгляде недоверие смешивалось с жалостью, но истерика ушла. Объяснение – пусть и дикое – её устроило. В этом мире магии и тварей и не такое бывает.

***

Смена сдохла, когда белый свет, падающий в жерло «Ямы», сменился тревожным рыжим маревом заката.

– Хочу в город, – сказал я, счищая налипшую грязь с лопаты.

Кара вытерла пот со лба, размазывая сажу:

– На хрена? Ноги лишние? Нет, не надо.

– Я тебя не разрешение спрашиваю. Говорю, что нужно в город. Хочу осмотреться. Рынок глянуть.

Она с секунду смотрела на меня, потом хмыкнула, сплюнула пыль и кивнула на выход. Похоже просто не хотела отпускать младшего брата одного. Инстинкт наседки. Даже если цыплёнок отрастил зубы, она всё равно идёт следом.

За воротами питомника Город Семи Хвостов обрушился на меня, как лавина. Он бил по всем чувствам сразу, оглушал и сбивал с ног.

Кара вела уверенно, прорезая толпу плечом. Привычно опекала и бурчала под нос инструктаж:

– Сюда не смотри. За мной держись. Страже в глаза не лезь, примут за отсталого. Напоминаю, руки из карманов вынь – подумают, щипач, пальцы отрубят!

Я подчинялся и не спорил. Но мой «внутренний сканер» работал на предельных оборотах.

Портовый ярус вонял протухшей рыбой и солёным ветром. Деревянные причалы были чёрные от влаги и времени. Грузчики – быки с канатами мышц под кожей – волокли ящики, из которых доносился визг, шипение и скрежет.

Клетки грузили на пузатую шхуну, обшитую роговыми пластинами – защита от морских тварей, надо полагать.

Живой товар. Город не просто воевал с монстрами – он ими торговал и сосал из них прибыль.

Мы поднялись выше. Средний ярус – жилые соты. Улицы, вырубленные прямо в вулканической породе, петляли, как кишки. Дома лепились друг к другу, нарастая слоями.

Я глядел на этот самобытный мир, и мой профессиональный фильтр подмечал детали.

Хитиновая посуда – у каждого бродяги, на каждом лотке. Лёгкая, прочная и… дармовая – из отходов разделки. Рационально.

Шелудивый пацан лет десяти тащил на верёвке молодого скорпикора. Тварь размером со спаниеля семенила следом, цокая хитином по брусчатке, лапки разъезжались, но она не упиралась. Хвост висел плетью, жало расслаблено, фасеточные глаза следили за ногами хозяина.

Некоторые дети из обеспеченных кланов растут с монстрами в обнимку. Для них это не чудовища, а дворовые жучки. Отцы-укротители с татуировками обучали детей смолоду. Если были деньги.

Тётка с красным лицом торговала ядами, расфасованными в мутные склянки. Выцветшие бумажки, написанные от руки: «Мантикора – паралич», «Скорпикор – некроз», «Василиск – кислота». Склянки стояли рядами, как сироп от кашля.

Я вспомнил железы скорпикора. Сегодня утром, выгребая дерьмо из клеток, мы выкинули десяток таких вместе с подстилкой. Просто смахнули лопатой в тележку с навозом.

Кара затормозила у жаровни на перекрёстке. Вертел крутился, жир капал на угли, взрываясь облачками дыма. Хозяин – потный толстяк с ожогами на руках – раздувал угли куском панциря.

– Это потянем, – бросила Кара, роясь в кошеле. – Раз в неделю можно шикануть.

Она купила два куска мяса, нанизанных на деревянные шпажки. Протянула мне один, глаза блестели предвкушением.

Да, жрать хотелось, поэтому плевать, что это, раз Кара ест.

Я впился зубами в этот первобытный «шашлык».

Вкус хлестнул по рецепторам чем-то диким. Жёсткое, волокнистое мясо отдавало серой и железом, будто животное всю жизнь жевало вулканический пепел. Острая перечная нота обжигала нёбо. Текстура резинистая – челюсти работали с усилием, раздирая волокна.

Почти сорок лет я ел макароны и котлеты из хлеба. А теперь жевал мышцу существа, природой которого даже восхищался.

– Чего замер? Жри, остынет! – толкнула меня Кара.

– Чьё это мясо? – спросил я, проглатывая жёсткий комок.

– Кракелюр. Их тут как грязи. Дешёвка, но сытная.

Ага, те самые твари из мелких клеток в Яме, что сидели друг у друга на головах, пищали и гадили. Замкнутый цикл: вырастил на отходах – забил – продал горожанам – на выручку купил корм для элитных зверей.

Кара ела сосредоточенно, почти благоговейно. Обкусывала каждый кусочек, ловила языком капли жира, чтобы не уронить ни крошки. Для неё это был пир. Жареное мясо – это событие.

То, что для неё было верхом роскоши, для укротителей было перекусом на бегу.

Кара не видела дальше своей миски. Плохо.

Рынок встретил нас рёвом и лязгом монет.

Девушка вела сквозь толпу, лавируя между телегами, зверями на поводках и прилавками. Я плёлся следом, но мои глаза жадно хватали цифры.

Дрейк, объезженный – 150 золотых.

Пластина виверны – 3 серебра.

Яд мантикоры – 1 золотой.

Железа скорпикора – 2 золотых.

Я замер как вкопанный. Два золотых. Два. Чёртовых. Золотых!

Железы лежали на куске мокрой мешковины. Торговец, сушёный дед с глазами стервятника, стерёг их, поглаживая кинжал.

– Кара.

Она раздражённо обернулась:

– Ну чего опять?

– Сколько таких штук мы выкинули, а?

Она моргнула. Зависла.

– Не знаю. Штук пять может. Их всегда выкидывают, они воняют. А что?

– Здесь одна такая штука стоит два золотых.

Кара перевела взгляд на прилавок и замерла. Взглянула на меня, и снова – на склизкие комки.

– Мы каждую неделю спускаем в канализацию столько золота? – спросил я тихо.

– Ну и что? – она дёрнула плечом, но голос был не такой уверенный. – Думаешь никто не знает? Гордей не дурак.

– Тогда почему выбрасывают? Портятся? Или что?

Кара помолчала, потом тихо заговорила.

– И портятся тоже. Но это не наше, Рик. Всё что в Яме – имущество питомника. Железа, хитин, шкуры, кости – всё. Подсобник не имеет права продавать. Укротитель – тоже, без разрешения Гордея. А Гордей…

Она кивнула в сторону прилавка.

– Видишь кто продаёт? Это не укротитель. Это алхимик. Ему железу нужно правильно вытащить, в течение часа после смерти или линьки, законсервировать в растворе, иначе яд распадается. Нужны инструменты, покупатели. Гордею проще зверя за двести золотых сдать, чем возиться с потрохами по две монеты. Он так и говорит – «мы не мясники, а укротители.»

Она помолчала.

– Всё равно не пойму? – спросил я. – Гордей-то почему не продаёт? Двести золотых за зверя – красиво. Но двадцать в неделю на отходах – тоже деньги.

Кара посмотрела на меня так, будто я спросил почему вода мокрая.

– Ты что, после укуса совсем поехал? Продаёт он. Но не всё и не всем. Нужен алхимик прямо в Яме, чтобы вскрыл железу и законсервировал свежим, так? А Гордей алхимика не держит. Нельзя питомникам! Так что половина гниёт пока возят туда-сюда, половину выбрасывают. Я как-то слышала – бывает что-то уходит клановым.