Читать книгу "Укротитель. Зверолов с Юга. Книга 3."

Социальный контакт с хозяином: минимум 2 часа в сутки.

Что ж, если даёт хоть какую-то подсказку, грех отвергать это.

Посмотрел на строящуюся стену и снующих рабочих, которые то и дело косились на нас. Дел была гора. В прошлой, земной жизни, я бы уже вскочил и побежал проверять сметы или заниматься зверьём. Но здесь правила диктовала физиология Зверя Духа. Не досижу – не получу следующего уровня доверия и связи.

Прислонился спиной к теплому камню флигеля и вытянул ноги.

Вынужденный простой.

Серый потоптался и тяжело привалился к моему бедру.

Час прошёл незаметно. Потом пошёл второй. Щенок вылизал переднюю лапу, повозился, устраиваясь поудобнее, и наконец положил морду мне на бедро. Он тяжело вздохнул, как собака, которая укладывается надолго, и обмяк всем телом. Через минуту малыш засопел, изредка дёргая лапой во сне.

Я не шевелился.

Двор жил своей жизнью. У стены стучали молотки – работники поднимали кладку в северо-восточном углу. От кормовой тянуло дымом и варевом. За загонами Кара гоняла Сирку через препятствия – сложила из брусьев барьер, и гончая раз за разом брала его, а сестра подгоняла её голосом и смеялась.

Внутри у меня стало спокойно.

Первый раз с той минуты, как я очнулся в чужом теле, мне не хотелось никуда бежать. Я сидел на своей земле, с тёплым зверем на коленях, и понимал странную вещь – я дома.

На землю рядом легла тень.

Шип подошёл со стороны загонов, увидел спящего Серого и остановился в трёх шагах. Он ничего не сказал, только коротко кивнул мне – укротитель понимал такие вещи без объяснений.

– Хромом можно заняться, – сказал он вполголоса. – Загон я проверил, подстилку сменили на новую. Начнёшь?

– Да, – сказал я. – Позови Кару и скажи ей взять ведро рубца.

Когда я начал подниматься, Серый недовольно заворочался, но будить пришлось.

Подошёл к загону Хрома.

Старик лежал на новой подстилке и следил за нами. В Яме к взрослым дрейкам заходили только толпой – четверо мужиков, крики, лязг, зверя загоняли в угол и держали, пока пятый делал своё дело. Раз в месяц кому-нибудь при этом ломали руку, и это считалось нормой работы. Дилетанты называли такое укрощением.

Будем работать иначе.

Дрейк весит вчетверо больше меня и бьёт хвостом быстрее, чем я успею отскочить. Значит, лезу внутрь только тогда, когда голова зверя занята чем-то другим, а не мной.

Кара подошла с ведром.

– К дальней стенке, – показал я. – Встань снаружи, за решёткой. Поставь ведро так, чтобы он дотягивался мордой, и стой рядом. Разговаривай с ним.

Сестра всё сделала быстро, она давно перестала спрашивать зачем.

Рубец потянул запахом, и Хром поднялся.

Старый дрейк дохромал до дальней стенки, сунул морду сквозь прутья и зачавкал. Его голова целиком ушла в ведро, уши прижались, хвост обмяк. Голод перебил в нём всё остальное – сторожевой инстинкт, недоверие к чужим и память о цепях.

Я вошёл в загон сбоку, тихо, по касательной к его корпусу.

Не делал ни одного резкого движения и не совался в слепую зону за хвостом. Опустился на корточки у правой задней лапы, положил ладонь ему на бедро – чтобы знал, что кто-то есть – и запустил Анализ.

Пульс: 61.

Частота дыхания: 15.

Температура: 38.4.

Мышечный тонус. Правая задняя лапа: 44%. Левая задняя: 79%.

Поверх контура лёг слой «Ветеринара Юга», и сустав раскрылся передо мной как на вскрытии.

Хрящ истончился почти до прозрачности – там, где у здорового зверя лежит упругая подушка, у Хрома осталась стёртая плёнка. Сосуды вокруг набухли и налились багровым: воспаление шло годами, никто его не гасил, и оно спокойно грызло бедолагу изнутри. Стихийные каналы, что шли к лапе от позвоночника, сузились до тонких оранжевых нитей и не работали. Мышцы вокруг сустава окаменели – тело зажало больное место в тиски и держало так, чтобы не двигать.

Я подтянул к себе плошку с горячим отваром.

Развёл ту самую мазь Буко кипятком до жидкой кашицы, обмакнул в неё сложенную ткань и приложил компресс к суставу. Желчь гиен берёт своё – она гонит кровь в кожу и разгоняет застой.

Хром дёрнулся.

Непривычное тепло его напугало, старик подобрал лапу и коротко рыкнул в ведро, не отрываясь от рубца. Я придержал компресс ладонью и дал ему привыкнуть. Через минуту зверь снова зачавкал.

Процесс пошёл.

Сосуды вокруг сустава начали расширяться, багровое пятно посветлело и растеклось шире – кровь пробивалась туда, куда годами не доходила. Вот этого я и ждал.

Теперь начиналось самое неприятное.

Я убрал ткань и взялся за окаменевшие мышцы. Гладить тут бесполезно – под пальцами лежали жгуты, которые за годы задубели и держали сустав мёртвой хваткой. Их надо было продавливать. Нашёл край первого жгута, упёрся большими пальцами и медленно пошёл вглубь, с нарастающим нажимом, до самой кости.

Хром зашипел.

Из ноздрей ударил пар. Старик оторвался от ведра и вывернул шею назад, ко мне, и в глазах у него плеснуло всё сразу: боль, злость и та ярость, из-за которой люди в Яме таскали цепи.

– ГРРРРРРРРР.

Кара за решёткой напряглась. Шип шагнул вперёд.

Я опустил глаза на уровень его груди, чуть отвернул лицо, чтобы не фонить адреналином, и положил вторую ладонь ему на основание челюсти, там, где под толстой чешуей прятался узел тройничного нерва.

Жёстко, всей пятернёй, вдавил пальцы в сочленение.

Раз.

Два.

Три.

Ритмичное, точечное давление. Добавил к этому низкочастотное гудение связками – просто глухой рокот в груди. Вибрация крупного, спокойного сородича. У рептилий сенсорика завязана на вибрации костей черепа. Я перегружал его рецепторы монотонным сигналом, принудительно гася вспышку агрессии в примитивном мозгу. Боль в лапе никуда не делась, но фокус внимания дрейка сместился.

Прошло несколько секунд, и Хром моргнул. Второе, прозрачное веко медленно наплыло на глаз.

Пар из ноздрей пошёл слабее, челюстные мышцы под моими пальцами расслабились. Ярость ушла, сменившись тупой покорностью инстинкту. Он повернулся к ведру и снова зачавкал, а я вернулся к окаменевшим жгутам на ноге.

Шип шумно выдохнул.

Дальше пошло легче. Я продавил три жгута по очереди, разбил самые тугие узлы и всё это время следил, как расходится кровь. К концу процедуры оранжевые нити стихийных каналов чуть раздались вширь, но так и не замерцали.

Я вытер руки и вышел из загона.

Хром расслаблено лежал на подстилке, вытянув правую заднюю лапу – впервые за все дни, что я его знал. Она даже распрямилась чуть больше, чем вчера.

– Ты чего с ним делал? – спросил Шип. Голос у него сел. – Он же тебя убить хотел.

– Хотел, – согласился я. – А потом передумал.

– Так не бывает.

– Бывает, если зверю понятно, что происходит. – Я забрал у Кары пустое ведро. – Он не понимает слов, зато отлично читает намерение. Пока я работаю спокойно и не сомневаюсь – он терпит. Так что, ты всё ещё хочешь поговорить о методах? Захочешь поучиться, скажешь.

Шип покачал головой и промолчал.

Я оглянулся на загон. Один компресс и один сеанс ничего не решают – так, сдвинули прогресс на ноготок. Хрящ у него уже не отрастёт, годы не вернуть. Но кровь я туда пустил, мышцы разжал, и если делать это каждое утро, без пропусков, то через месяц дрейк начнёт нормально ступать на лапу. Через два – забудет, что хромал.

– Хром достаточно привык к нам. Будешь так делать каждое утро, Шип, без единого пропуска, – я не стал ждать ответа и направился к Танису, который копошился в саду.

Старик стоял по пояс в крапиве, в грубых рукавицах, и с натугой тянул толстый стебель. Работал он на чистом упрямстве. Лицо пошло красными пятнами, а грудная клетка ходила ходуном.

Я мысленно выругался. С его вчерашней аритмией такая становая тяга – прямой билет в могилу.

– А ну брось, – рявкнул я, подходя ближе. – Тебе, с твоим сердцем, нельзя так упахиваться!

– Рик! – Танис выпустил траву и оперся руками о колени, тяжело дыша. Глаза у него, впрочем, горели лихорадочным блеском. – А ты вовремя. Иди-ка сюда. Покажу тебе кое-что.

Я шагнул к нему, машинально бросив взгляд на пульсирующую жилку на его шее. Частит. Но мотор пока держит.

Танис повёл рукой вдоль расчищенной полосы. Из земли торчали остатки грядок – низкие каменные бортики, выложенные ровными прямоугольниками.

– Пески сажали, – сказал старик, переводя дух. – Я так и думал, что найду! У всякого хорошего клана при питомнике травник стоял.

Он опустился на корточки и разгрёб рукавицей землю у бортика.

– Вот. Огневик.

Из-под сора поднимался кустик с красными резными листьями. Танис даже в рукавице тронул его осторожно, лишь кончиком пальца.

– Голой рукой не бери, – предупредил он. – Жжётся так, что к вечеру волдыри пойдут, а к утру пузыри сойдут коркой. Пацаном я его хватанул раз – неделю ложку держать не мог. Но ежели его в жир, да растереть как следует, и настоять – мазь получается лютая. Разогревает до костей. Старикам спину ею мазали, они после неё день работали как молодые. Может тебе подойдёт под твой труд? Ты ж у нас Смотритель оригинальный.

Я присел рядом и осмотрел куст. Листья набирали цвет, корень сидел крепко – растение само прижилось. Его живучесть меня и порадовала.

– Дальше пошли, – Танис попытался резко встать, но я жестко положил руку ему на плечо, осаживая.

– Сиди. Сам посмотрю. Показывай пальцем.

– Ладно, – он кивнул в сторону. – Вот эта – Костоправка.

Он показал на невзрачную серую поросль у второго бортика. Сверху смотреть было не на что.

– Кажется, что так себе, да? – согласился старик, поймав мой взгляд. – А ты копни.

Я поддел землю ножом и вытянул корень.

Он оказался жёстким и витым, как кусок проволоки. Согнул его в пальцах – он спружинил обратно и не сломался.

– Алхимики за неё бешеные деньги дерут, – сказал Танис. – Кость сращивает вдвое быстрее. Не чудо, конечно, само не срастётся, но ежели зверю лапу сломали и правильно сложили, то на Костоправке он встанет через полсрока. Клановые её мешками закупают. Особенно после Прилива, сейчас на рынке дорогая.

Я присвистнул, уже считая в уме.

А я ведь готовые составы покупаю. Всё, чем буду лечить зверей, беру у чужих людей за чужую цену, и каждая мазь съедает мой карман. А тут задаром растёт своё сырьё! Наладить полив, вычистить грядки, поставить навес от солнца – и через сезон я гоню мази сам. Себестоимость упадёт втрое, а то и вчетверо. Не считая того, что излишки уйдут Варгу и лягут в те самые поставки, которые я ему обещал.

Клан Песка развёл этот сад для себя, а достался он мне.

– Танис, – сказал я и выпрямился. – Ты понимаешь, что ты сейчас нашёл?

Старик пожал плечами.

– Сад нашёл.

– Ты нашёл нам деньги. – Показал ему корень. – Вот это, – я кивнул на грядки, – стоит дороже всего, что у нас есть, кроме зверей. Мы перестанем покупать мази. И начнём их продавать.

Танис моргнул.

Он посмотрел на грядки, и что-то в нём переменилось. Плечи, которые старый подсобник всю жизнь держал сутулыми, разошлись и встали ровно. Подбородок поднялся. Человек вдруг сделался выше ростом.

– Так это... – Он откашлялся. – Я рад, что полезен, с жалованьем ты не обижаешь. Мазям всем научу. Есть и ещё травы, но те потом покажу. Тут работы-то на пару дней, Рик. Полить надо, землю поднять, сорняк повывести подчистую. Но одному мне не потянуть.

– А больше ты один и не будешь, упрямый старик. – Я огляделся и нашёл глазами мальчишку у мастерской. – Нойс!

Мальчишка подбежал.

– Сделаешь навес над этими грядками. Лёгкий, на четырёх столбах, чтобы солнце не жгло рассаду. Материал возьмёшь у Шипа. Слушаться будешь Таниса – он тут главный. Теперь ты по саду работаешь, старику не давай усердствовать.

Нойс глянул на грядки, кивнул и побежал за инструментом.

– Я главный, – повторил Танис негромко, будто пробовал слово на слух.

– Главный, – подтвердил я. – Сад твой. Что растить, где растить, чем поливать – решаешь сам. Мне нужен результат и рецепты. И ещё вот что: то, что ты уже насушил и наварил – держи отдельно. Скоро понадобится.

– Хорошо, – оживился старик. – У меня там и отвары стоят, и концентраты кой-какие. Я ж не сидел без дела, пока вы стены ваши латали.

Он вытер лоб рукавицей и снова полез в крапиву – уже без прежней одышки, будто мои слова понесли его вперёд.

Я постоял, глядя на него.

А ведь люди умирают не от старости. Они умирают, когда становятся не нужны. Полгода назад Танис доживал свой срок с метлой в руках и точно знал, когда всё кончится. Сегодня он прикидывал, что посадит весной.

Может, и протянет он дольше, чем сам себе отмерил. Если побережёт здоровье.

К полудню меня нашла Кара.

– Обед готов, – сказала она. – Идём, пока горячее.

Мы сели у костра посреди двора. Сестра сварила похлёбку, разлила по мискам, и я ел молча, глядя на стену. Кара не мешала – в последнее время мы немного отдалились. Я знал, что у неё были свои взгляды на происходящее, на Соляной и на тех двоих в плаще.

– Рик, меня напрягают эти топтуны за стеной, – всё-таки не выдержала она, скребя ложкой по дну. – Кто-то пасёт нас, а мы сидим.

– А что ты предлагаешь? Бегать за ними по подворотням? – сухо ответил я. – У нас нет ни людей, ни времени на контрразведку. Пусть смотрят. Пока мы внутри периметра, мы в своём праве. И запомни, никогда не недооценивай врага, тем более неизвестного. Сирка и Серый слабы, Шип жуёт траву, и из боеспособных у нас только ты, да я. Так что лучше доедай, ты мне сейчас понадобишься.

Она поджала губы и демонстративно отвернулась.

Серый уже поел и валялся в тени, вытянув лапы и подставив брюхо ветру. Он лениво приоткрыл один глаз, поглядел на наши миски и снова его закрыл.

После обеда мы пошли к Близнецам, и я запустил Анализ по обоим сразу.

Пульс: 68 / 71.

Частота дыхания: 16 / 17.

Температура: 38.1 / 38.2.

Мышечный тонус был в норме.

Внимательно прошёлся по анатомии каждого. Оба звери были здоровы – сосуды чистые, ни кровоизлияний, ни застоя. Нервы шли ровными жёлтыми пучками, без спазмов и мёртвых участков. А вот у слеповатого нервные пучки, что тянулись от ушей, набухли и светились ярче нормы. Тело компенсировало потерю зрения, и чересчур щедро – этот зверь слышал так, как здоровому не снилось. У хромого налились жевательные мышцы. Лапа подводила, а пасть работала как капкан.

Природа сама поделила между ними обязанности. Один слушает, второй кусает.

Мне оставалось это закрепить.

– Кара! – позвал я. – Выйди за ворота и пошуми там. Не подходи близко, просто погреми чем-нибудь.

Сестра вышла и стукнула палкой по камню.

Слепой развернулся в её сторону раньше, чем стих звук. Уши встали торчком, шея вытянулась, всё тело подобралось. Хромой поднялся вместе с братом, и оба напряглись, глядя на ворота.

– Свои, – сказал я.

Они разом обмякли. Слепой опустил голову, хромой лёг обратно на своё место.

Я повторил ещё раз, и ещё. Каждый раз они срабатывали одинаково: шум – стойка – и отбой по моему слову. Пара работала как единый механизм, где один звонок, а второй молот.

Но всё это лишь теория, дрейки слишком долго были не у дел.

Решил проверить их по-настоящему.

Взял кусок мяса, обошёл двор кругом и подошёл с внешней стороны, стараясь, чтобы меня не разглядели в лицо. Снаружи шёл кто-то чужой, и слышались только его шаги.

Слепой поднял уши, грудь раздулась для рыка. Я не стал ждать, пока он поднимет тревогу, и резко свистнул сквозь зубы – два раза, с особым переливом.

Услышав свист, Слепой вздрогнул. Рефлекс, который я вдалбливал им весь вчерашний день на пару с выдачей мяса, сработал, но с задержкой. Зверь шумно втянул воздух, распознал мой запах, перекрывающий запах чужака, и с явной неохотой опустил морду. Хромой, ориентируясь на брата, тоже лег, хотя глухое ворчание в его груди еще клокотало.

До идеала еще далеко.

Я усмехнулся и вышел на свет.

В реальном бою или при сильном стрессе этот суточный рефлекс слетит к чертям, и они кинутся рвать. Но фундамент заложен. Зверь, который лает на всякий шорох и не слышит хозяина – бесполезная тварь. Через месяц они будут садиться по этому свисту даже если перед ними положить свежую тушу.

К концу дня обошёл всех ещё раз.

Серый спал возле загона Хрома, у самых лап старого дрейка, снаружи. Оба даже не пошевелились, когда я подошёл. Щенок принял старика в стаю, а старик не возражал – лежал и грел его боком. И это было странно.

Притворщик сидел за перегородкой в кормовой. Тихий, неподвижный, он наблюдал за мной через щель, и в темноте поблёскивали его глаза. Тварь ждала своего часа, и я это знал.

Так и сложился наш распорядок.

С рассвета я шёл на обход по часовой стрелке. Потом занимался Серым – час, полтора, как выйдет, но каждый день и без пропуска. Хрому доставались компрессы и массаж по утрам, Близнецам – тренировка. В жару мы отдыхали. Вечером я обходил территорию заново. Ночью дежурили по очереди.

Дни пошли один за другим, похожие и всё-таки разные.

А через две недели работники закончили первый этап строительства и решили проверить меня на прочность.

Но даже не это важно.

Просто вскоре случилось то, что изменило всё.

Глава 7

Кормовая заработала – печь уже тянула, жёлоб держал воду, пол отмыли до камня. Колодец мы расчистили до дна, вода в нём поднялась чистая и холодная. Четыре загона с новыми решётками были готовы. Пролом в стене закрыли наглухо.

Я вышел рассчитываться.

У ворот собралась вся бригада. Впятером – потные, пыльные и довольные окончанием. Впереди стоял бригадир по имени Арунд, здоровенный мужик с плечами шириной в дверной проём и с руками, которые двадцать лет таскали камень.

Отсчитал деньги и молча протянул ему.

– Одиннадцать, – сказал бригадир, пересчитав. Лицо его начало наливаться кровью. – Уговор был на шестнадцать!

– Уговор был на шестнадцать за две недели и четыре загона в срок, – ответил я. – Третий загон вы сдали на два дня позже. Пять золотых – штраф за срыв. Остальное ваше.

Бригадир шагнул ко мне и навис сверху.

– Ты чего удумал, парень? – Голос у него сел до рыка. – Я тебе тут стену подымал. Я тебе колодец до дна выгреб. И ты меня кидаешь на пятёрку? Чёртов сопляк-подсобник с «Ямы»!

Он придвинулся ближе, дыша мне в лицо.

– Знаешь, что будет? Я по всему городу слух пущу, что в Соляном работяг кидают. Что новый смотритель платит через раз и режет расчёт как ему вздумается. К тебе ни один мастер не пойдёт, хоть золотом сыпь. Ни одного клиента не будет! Понял меня?

За моей спиной лязгнуло.

Кара наполовину выдернула меч из ножен. Так и не научилась спокойствию.

Серый вышел вперёд и утробно зарычал, прижав уши. Работники за спиной бригадира подобрались.

Я поднял руку, останавливая своих.

Мне даже не стало страшно. Передо мной стоял крупный примат, который решает вопросы криком и массой, потому что другого способа не знает. Такие орут, багровеют и надуваются, показывая себя больше – точно так же делает гривошип, поднимая шипы веером. Но гривошип был обуздан.

Но передо мной человек – а значит думает.

А значит, с ним можно говорить.

– Пускай слух, – сказал я спокойно. – Только давай сперва подумаем, чей слух в этом городе весит больше.

Бригадир моргнул.

– Я – ставленник Клана Жала, – продолжил, глядя ему в глаза. – У меня договор с печатью барона Корфа. Две недели назад Канцелярия Совета выдала мне официальную регистрацию. А ты – простой каменщик, которого мне нашёл Варг. Ну, а теперь представь, куда ты лезешь. Что будет с твоими заказами, когда все узнают, что твоя бригада два дня пила вместо работы?

– Мы не пили...

– Пили. – Я не повысил голоса. – Восьмой и девятый день. Шип вёл учёт, он же вас и сдал, потому что человек верный. Вот за те два дня у вас и не прибавилось кладки. Мне продолжать?

Бригадир промолчал.

– Дальше. Задачу вы слушать тоже не умеете. Вы начали строить второй загон на метр левее, чем стояло на плане, и переделывали за свой счёт. Раствор в западной кладке лежит криво – я велел перебрать, и вы перебрали. Я не вычел с вас за это ни монеты, потому что переделали вы сами. Штраф взял только за срок. Всего один штраф, за одно нарушение.

Сделал шаг вперёд, и теперь уже он чуть отступил.

– А теперь выбирай, – сказал я. – Первый вариант: берёшь свои одиннадцать монет, уходишь спокойно, и я скажу Варгу, что бригада работала честно и косяк был мелкий. Вскоре я буду поднимать главный дом и снова позову людей. Кто знает, может ими будете вы, потому что, если ты согласишься, мне будет проще. Второй вариант: ты идёшь трепать своим бестолковым языком. Тогда я иду к Варгу и говорю, что твои люди пили на моей стройке. И к барону, если понадобится. Из-за пяти монет ты потеряешь работу у единственного в этом городе питомника, который сейчас строится, и репутацию у человека, через которого ты эту работу получил. Мне не сложно это сделать, просто потому что ты посмел раскрыть свой рот.

Я посмотрел ему прямо в глаза и протянул монеты.

– Пять золотых или твоё имя. Выбирай, Арунд, ты же не дурак.

Бригадир долго смотрел на меня и играл желваками.

Ярость требовала ударить, а голова уже подсказывала, чем это кончится. Разум победил. Он медленно взял деньги, ссыпал в карман и сжал челюсти.

– Пошли, – бросил он своим.

Бригада потянулась за ворота. Никто не сказал ни слова.

Кара задвинула меч обратно в ножны.

– Он тебя чуть не сожрал, – с иронией хихикнула она.

– Не сожрал бы, – ответил я и посмотрел вслед уходящим. – Он мужик неглупый. Просто сперва орёт, а потом включается голова.

Остаток дня мы приводили двор в порядок после стройки. А следующее утро началось иначе – без стука кирок и мата рабочих. Над Соляным висела непривычная, гулкая тишина, пахло свежей известью и влажным камнем от вычищенного колодца. Питомник был готов к работе. Не хватало только самой работы.

Я возился в мастерской, когда Слепой вдруг вскинулся. Он втянул носом воздух и глухо, предупреждающе заворчал, переступая лапами. Хромой тут же подобрался.

Вышел во двор. Из-за ограды доносилось тяжёлое, хриплое дыхание и звук волочащейся по камням когтистой лапы. Кто-то топтался снаружи, не решаясь постучать.

Я ухватился рукой за ножны, отодвинул засов и распахнул створку.

За оградой стоял приземистый мужик с зелёными татуировками Мастера в добротной, но потертой кожаной куртке. От него несло портовой сыростью, дешёвым табаком и кислым запахом звериного пота. А рядом с ним, низко опустив тяжелую морду, переминался рабочий дрейк. Молодой, с широкой грудью, но сейчас его глаза были подернуты мутной пеленой, а из пасти тянулась вязкая слюна.

Мужик мялся, разглядывая меня с явным сомнением – видимо, ожидал увидеть седого старца-знахаря, а не молодого парня.

– Я Мард, – представился он, откашлявшись. – В порту болтают, у вас тут новый Смотритель завёлся. Толковый будто бы. Правда или брешут?

Похоже, Варг сдержал слово. Слух пошёл ровно оттуда, откуда обещал делец – с портовых рядов.

Я бросил быстрый взгляд на дрейка. Зверь был истощен, но, если у него от боли сорвет крышу, он разнесет мне половину двора.

– Заводи, – коротко кивнул. – И сразу веди вон туда, во второй загон. К стене его прижми. Шип, Кара! На выход, клиент пришел!

Мужик с трудом затянул вялую тушу в новый каменный бокс. Я закрыл за ними решетку, оставив себе пространство для маневра. Правило номер один: никогда не лечи крупного хищника на открытом пространстве.

– Что с ним? – спросил я, подходя вплотную.

– Его зовут Угорь. – Мард почесал затылок. – Три дня не жрёт. Совсем. Его кракелюр в дуэли тяпнул за переднюю ногу, я рану промыл, травами обложил, как знахарь сказал. Рана вроде подсыхает, а зверь гаснет на глазах. Работать не может, воду не пьёт толком. Я его за восемьдесят золотых брал. Он мне всю поклажу возит.

Я обошёл дрейка кругом. Так себе экземпляр, конечно.

Голова у него висела, шея обмякла, шкура потеряла блеск. Зверь стоял, но через силу, перенеся вес на три ноги. Правую переднюю берёг и почти не нагружал. Чуть выше запястья темнел затянувшийся след укуса, с виду совсем чистый.

Знахарь и вправду обработал рану как положено. Только лечил он не то.

Пульс: 94.

Частота дыхания: 26.

Температура: 39.7.

Мышечный тонус. Передний плечевой пояс: 51%. Правая передняя: 38%.

Взглянул глубже.

Рана снаружи затянулась, но внутри творилась беда. От места укуса вверх по ноге расходилось багровое зарево – сосуды набухли и воспалились по всей длине конечности, и всё это доползло уже до плеча. Нервные пучки в этой зоне светились рвано, с провалами. А стихийные каналы, что шли к правой передней от позвоночника, перекрыло начисто: оранжевые нити упирались в мутную пробку выше запястья и гасли, не доходя до лапы. Нет, конечно, они не работали – стихии этому зверю не видать, но это влияло на общее состояние здоровья у каждого зверя.

Я задержался на этой пробке.

Яд кракелюра работал не как гниль. Гниль дала бы нагноение, запах, отёк вокруг раны – ничего этого тут не было. Шло какое-то разъедание изнутри. Ровное и ползучее оно жгло ткань и запечатывало стихийные узлы, как воск горлышко.

Кислота.

Знахарь три дня обкладывал зверя травами и молился, чтобы помогло. А зверя всё это время медленно сжигало изнутри, и Угорь не жрал, потому что тело бросило все силы на один пожар.

Кислоту гасят щёлочью. Но яд уже в крови, вливать щёлочь в глотку – значит сжечь зверю желудок. Тут нужен комплекс: нейтрализовать остатки в ране и заставить почки вымыть дрянь из кровотока.

– Танис! – рявкнул я. – Пепельную вытяжку, самую слабую! Белую глину и ведро воды! Кара, тащи распор!

Команда сработала без задержек. Мы зашли в загон.

– Шип, вали его к стене, фиксируй шею! – скомандовал я. – Кара, как только он откроет пасть – вбивай распор за клыки и держи рычаг!

Укротитель навалился на дрейка всем весом. Угорь хрипло взревел, попытался мотнуть башкой, но Шип жестко впечатал его чешую в свежую каменную кладку. Кара с лязгом вогнала распор ему в пасть, фиксируя челюсти открытыми.

Я быстро развёл белую глину в воде до состояния густой сметаны.

– Вливай ему прямо в глотку, понемногу, чтоб не захлебнулся! – я бросил сестре ведро. Яд, циркулируя в крови, частично сбрасывается через слизистую желудка – глина сработает как губка, не дав ему всосаться обратно.

Сам опустился к больной лапе. Земля под коленями была в дорожной пыли. Сорвал знахарские повязки – в нос тут же шибануло прелой травой и едким духом разъеденного мяса. Взял плошку со слабой пепельной вытяжкой – лёгкой щёлочью – и плеснул прямо в рану.

Угорь взвился. Дрейк забил хвостом по решетке так, что зазвенел металл. Кара повисла на распоре, удерживая морду. Раствор в ране глухо зашипел, пузырясь и нейтрализуя остатки кислоты в тканях.

– Танис, Огневик! Свежую кашицу, обложи вокруг раны, но не в саму дыру!

Старик трясущимися руками навалил жгучую смесь вокруг укуса и туго перетянул холстиной. Огневик драл кожу как раскалённое железо – я знал это, в том и был смысл. Жар расширяет сосуды.

На биологическом контуре дрейка пошла настоящая лавина.

Сосуды вокруг укуса раздулись вдвое, багровое зарево вспыхнуло ярче – кровь хлынула в обожжённое место со всего тела. Усиленный кровоток срывал застой, вымывая токсины из тканей и гоня их к почкам и кишечнику, где их уже ждала глина.

Я стоял на коленях в грязи, держа руку на шее зверя, и следил за цифрами.

Пульс: 88. 81. 74.

Оранжевые нити дрогнули. Мутная пробка начала таять с краёв, и первый тонкий ручеёк пробился к лапе.

Угорь шумно, со свистом выдохнул. Его крупная дрожь начала униматься. Он перестал биться о стену и тяжело осел на камни. Когда Кара вытащила распор, зверь лишь скосил помутневшие глаза на остатки чистой воды в ведре и слабо, инстинктивно потянулся к ней мордой. Рефлекс глотания вернулся. Блок был снят.

Пил он долго и жадно, впервые за три дня.

Мард стоял у стены и молчал. Он смотрел на всё это круглыми глазами – на распор, на склянки, на Таниса с плошкой и меня, отсчитывающего удары пульса.

– Смотритель… – выговорил он наконец. – Это чего было-то? Знахарь мне три дня травы жёг и заговоры бубнил, а вы... вы будто телегу чинили.

– Телегу и чинил, – сказал я. – В нём кислота была и жгла тварь изнутри. Сказал бы тебе, в чём смысл, да не буду – не в моих правилах.

– И всё? Он теперь жрать станет?

– Сегодня к вечеру. – Я вытер руки. – Кашицу менять раз в сутки три дня подряд, я дам с собой. Через неделю приведёшь – проверю. Работать ему пока не давай, пусть ходит порожняком.

Мард полез за пазуху и, не торгуясь, отсчитал десять золотых.

– Держите. И вот что, Рик... – Он оглянулся на своего дрейка, который допивал воду. – Я в порту скажу. У меня там знакомых полно, и у всех твари. Вы такое лечите – а они по знахарям бегают! У многих твари дохнут, а это огромные траты!

Он увёл Угря за ворота, а я стоял и смотрел им вслед.

Первые чужие деньги за чистую работу. Ко мне пришёл человек с проблемой, и я решил её. Да так, что он переплатил.

Подошел к бадье с водой и начал смывать с рук остатки глины и пепельной вытяжки. В кармане тяжелели первые десять золотых, заработанные чистым профессиональным знанием. Ко мне пришёл человек с проблемой, и я решил её на своей территории.

Соляной начал окупать вложенный в него камень.

Солнце клонилось к закату, окрашивая двор в рыжие тона. Рабочий день заканчивался, двор затихал, и, вытирая руки ветошью, поймал себя на том, что мысли снова возвращаются к списку моей эволюции.

Шестая строка требовала мою собственную кровь, взятую в час перелома. Когда этот час придёт, я не знал – на то он и перелом, что не приходит по расписанию. И вот тут выходила техническая загвоздка: кровь надо во что-то собрать. Не в ладонь же её ловить и не в первую попавшуюся склянку. В глине она свернётся, в дереве протухнет, а в металле схватит привкус железа.

Значит, идеальный изолятор нужно готовить заранее.

А ведь материал всё это время был у нас под рукой, в главном зале основного здания. Реликтовая кость Хозяина – того зверя Песка – в разы плотнее хитина. Она не гниёт, не даёт привкуса и не рассыхается. Лучше у нас ничего не было.

Я пошёл в мастерскую.

Шип сидел за верстаком, сжимая свой эспандер левой рукой и перебирая заготовки правой.

– Сделай мне флакон, – сказал я. – Маленький, с ладонь. Из ребра Хозяина. Стенки тонкие должны быть, но крепкие, и крышка чтоб сидела намертво. Под жидкость. Справишься?

– Из Хозяина? Зачем тебе? – Укротитель поднял бровь. – Кость плотная как сталь, я об нее весь резец затуплю.

– Затем, что мне нужна тара, которая не вступает в реакцию с агрессивной средой, – ровно ответил я. – Нужно будет хранить концентрат, который жрёт даже свинец. Справишься?

Шип посмотрел на меня, пожевал губами, прикидывая задачу. Профессиональный вызов сработал лучше любых отговорок.

– Ступлю инструмент – вычту из твоей доли, – буркнул он.

Укротитель сделал флакон за два вечера.

Вещь вышла на загляденье – маленький, гладкий, желтовато-белый, с двойной пробкой из смолы, которая садилась в горлышко с тихим чмоканьем. Шип, конечно, поворчал, что кость тупит инструмент, но по его глазам я понял: работа ему понравилась.