Текст книги "Ленинградские рассказы"

Бирюзовый полковник
Рассказ

Длинный пес по привычке рванулся к хозяину, не дочесав бока. Цепь, укрепленная на проволоке, перелетавшей через весь двор до самой калитки, ответила визгом и скрежетом на его прыжок.

Бывший полковник Ведерников шел через двор умываться. Полотенце с вышитыми петухами обвивало его шею. Шагал он по-военному, как на смотру, – черные туфли шлепали в такт, руки равномерно взлетали, ровный огонек дисциплины мигал в глазах.

– Здорово, Кубилай! – приветствовал он пса, опуская руку на его курчавую спину. Кубилай, как всегда, задохнувшись от рабского восторга, закрыл глаза и, сгибаясь, ловил языком рукав полковничьей рубахи. Но водопровод тоже имел право на внимание.

Полковник всегда умывался с удовольствием. Он старательно смывал ночное расслабляющее тепло, он смывал свою заметную старость. Холод горной воды давно был союзником его шафранного, высохшего тела. Он вздрагивал, как от укола, когда представлял себя лежащим в соломенном кресле ненужной, тощей грудой костей, ломаемых всеми болезнями. Голый до пояса, стоял Ведерников, слегка раскачиваясь, обтираясь мокрым полотенцем.

У террасы ждала его коза, тыча в разрезы досок белую морду, – она зашевелила ушами, когда полковник взял ее за подбородок и сказал: «Смирно!»

Федосья Родионовна, полковничья экономка, кухарка и работница, принесла эмалированную кастрюльку. Полковник сел на корточки, подоил козу и отпустил ее. Самовар шумел на столе, полковник начал бриться. Выбрив одну щеку, он сделал перерыв и посмотрел, нет ли порезов, прыщиков или маленьких красных пятнышек – он боялся пендинской язвы, обычной болезни в Туркмении; он всю жизнь провел в этих горах и пустынях и всю жизнь боялся пендинки. Щеки, как всегда, желтели ровно; может быть, морщин за ночь прибавилось, но кто может учесть их незаметный рост и затейливость их мелких изгибов?

После чая полковник подмел двор и сад, медленно и задумчиво. Он не вел дневника, но за утренней уборкой вошло у него в привычку думать о мелких работах дня, о старых знакомых и даже о бессмертии души. Он остановился у калитки огорода, поставил метлу в угол, вернулся и вошел в дом.

На террасе возник вынесенный с неестественной предосторожностью почти квадратный ящик, зашитый в холст. Полковник оглядел ящик со всех сторон, проверил, плотно ли он обшит, покачал его – не трясется ли содержимое, принес веревок и начал перехватывать ящик крепкой веревочной сетью. Уже и веревки были исчерпаны и на смену им явился молоток, – тонкие серые гвозди легко вонзились в мягкое дерево, и молоток отчетливо отстучал свои удары, – но полковник все не мог отвести глаз от ящика, он ощупывал его со всех сторон. Он, отходя и приближаясь, смотрел на него так, точно в ящике сидел фокусник, который должен был разорвать холст, освободиться от веревок, вырвать гвозди и выйти наружу. Долго полковник созерцал ящик необычайно нежными взорами. Ничего не случилось, из ящика никто не появился.

Ведерников еще раз оглядел ящик и закричал нестрого:

– Товарищ Гурий, а ну-ка, товарищ Гурий!

Из кухни выбежал босой туркменчонок в синей рубахе и широких штанах.

– Амалякми! – закричал он. – Я тут, Денис Басильич!

– Поищи-ка Махмуда, да поживей, товарищ Гурий, одна нога здесь, другая там.

Махмуда не надо было искать. Махмуд ждал со своей арбой на улице. Он никогда не опаздывал, это не его привычка. Он охотник, – охота любит правильный глаз и проворные движения, он крестьянин и балагур, – поле обожает порядок, а в рассказах даже демоны подчиняются чувству меры. Махмуд уважительно поклонился полковнику как человек другого племени и неуклюже подал руку. Полковник ввел его в комнату, они не торопясь выпили по две чашки чая, потом оба осмотрели ящик еще раз.

– Пиши адрес там, кому надо, – сказал Махмуд.

– Адрес здесь, – указал полковник на край холста. – Ты вези осмотрительно, не тряси, ради бога, не тряси. Брод обойди лучше по ручью, там дальше ехать, зато ничего не попортишь, а в городе ты уж знаешь, куда его направить.

– Мы все знаем, – сказал, самодовольно топорща усы, Махмуд.

Они перенесли ящик на арбу с деловитостью санитаров, ступая не в ногу, обложили его соломой, будто он был из сплошного стекла, посмотрели, хорошо ли он лежит, и только тогда Махмуд щелкнул языком и взял в руки кнут. Полковник перекрестил ящик, и арба двинулась. Облака пыли сразу же взметнулись за ней. Казалось, Махмуд возносится на небо вместе с невероятным грузом.

Полковник смотрел вслед, все морщины на его лице помягчели, рот ребячески полуоткрылся, седые подстриженные усы сочувственно блестели. Потом он захлопнул калитку, и ящик уехал из его жизни навсегда.

Морковь, лук, красный перец и баклажаны жили и размножались вполне достойно и благополучно. Ведерников нагнулся над грядой толстых томатов, встал на колени и нахмурился. Он сорвал томат и разглядывал его глазами знатока. Верх томата был захвачен темной, жесткой, ржавой полосой.

– Бактериоз, – сказал полковник, обращаясь к яблоне. – Видала ты, томаты-то заболели, – бактериоз.

Он стал осматривать плоды один за другим. Его сердце успокоилось. Темной опухолью страдали только несколько штук. Он отобрал их, сложил в стороне, нарвал веток и развел костер. Зараженные томаты сгорали, шипя, на свое несчастье, красная сердцевина их бунтовала в огне. Кубилай щелкал зубами мух и лаял на костер.

Тогда пришел Ревко, похожий на гнома с немецкой кружки, – лукавый Ревко с кривыми ногами. Ревко – большевик, мудрец и садовод; он смотрел, как полковник поливает огород и сад.

– Я не зря пришел, – сказал он, ударяя себя по колену. – Опять провели душу на муке. Ну что ты скажешь? Где отруби из просяной, джугарной и где пшеничной – не отличаю.

– Я тебя научу, Макарыч. – Полковник поставил лейку на скамью и сам сел. – Возьми в рот горсть, попробуй языком. Будет колоть десны – значит, джугара есть, не будет колоть – вроде манной каши – пшеничная. Просяная же мука пахнет пшенной кашей.

– Я тут живу, знаешь сам, без году неделя, непонятностей много. Ну а у тебя что?

– Томаты заболели, вот пожег, – отвечал полковник.

Они сидели на скамье и курили; торопиться было некуда, в мирном порядке между деревьев за чужими заборами свисали черепичные и железные крыши домиков. Поселок Бирюзовый переживал величественный ленивый послеобеденный час. Назывался он Бирюзовым за отчетливое голубое небо, стоявшее над ущельем. Голубые горы шли в разные стороны от него, и только рыжая мгла дальнего хребта указывала на страну другого цвета. Там лежала Персия. Голубые бычки ползали по скатам гор, голубая пыль вдалеке окутывала овечьи спины, голубые голуби сидели под крышами или бегали по дворам, уступая дорогу петуху. Голубыми прозрачными шарфами хвастались девушки-колонистки. Голубые глаза северян, пришедших сюда и поселившихся в ущелье, переходили по наследству с немного скучной аккуратностью. День проходил, незатейливый и голубой, огород, сад и двор – на такие части распадался голубой день, – и, как их ни тасуй, они не становились разноцветнее.

Когда же вечер зажигал желтизной лампы столовую, Гурий – малый, воспитанник Ведерникова, – приносил с собой кожаную тетрадку, и полковник учил его, как люди складывают цифры, умножают цифры, делят и вычитают цифры и что из этого получается. Он объяснял Гурию, как движется луна, подобная старому дивизионному генералу, ушедшему в отставку, как рассыпным строем падают звезды, как формируются полки облаков, и Гурий любил чуждую неожиданность ведерниковских образов, потому что тогда самые обыкновенные предметы теряли свою устойчивую внешность и делались страшными. Гурий от этих уроков впадал в восторженный страх и начинал писать справа налево по-туркменски и мазал и чертил в тетрадке, пока полковник не отсылал его спать.

Потом полковник, как всегда, стелил постель, снимал гимнастерку и вынимал из стола тяжелый альбом, исписанный наполовину. Со стен нагло улыбались полуголые красавицы, приложения вымерших журналов, рядом с ними пестрели виды живописных мест. Полковник брал перо, обтирал его суконкой и приготовлялся работать. Но иногда его ночное творчество прерывалось в самом начале. Дверь скрипела, и высокая Федосья Родионовна, качая желтой распущенной косицей, говорила резким раздельным шепотом:

– Если идете ко мне, так идите сейчас, я вас ждать не буду. В какую рань встаешь-то ведь, с петухами.

– Слушаю. Иду, – покорно отвечал он.

Лишенное всякого своеобразия шоссе имело прямое назначение: приводить из города в поселок Бирюзовый, закинутый на самый глухой конец Советского Союза. Ущелье, по которому ведет шоссе, еще не исчерпало свою природную ненависть к порядку. Каждую весну оно объявляло новую войну – скалы падали внезапно, как взорванные бастионы, и заваливали дорогу холмами мусора: ручей, раздув свои голубые мускулы, ломал шоссе, и сотни тонн утрамбованного, примерного, казенного песку возвращались к беспорядку своих собратий. Джунгли сопровождали шоссе до самого поселка; они набегали зелеными ямами, холмами, выступами, они заметали все следы, готовы были на самое дерзкое, рвали колючками одежду, поражали глаз ослепительной путаницей ветвей, царапали руки. Неожиданная страстность этой зеленой державы ошеломляла. Огромные пчелы, присев на берегах единственного ручья, как пилигримы пили воду. Их брюха раздувались, они не могли лежать от тяжести. Тысячи жуков бегали между ними, сражались, хоронили друг друга и пировали над трупами. Племена птиц шумели, каждое по-своему, кабаны ломились, не спрашивая дорог, козы по-цирковому прыгали с утеса.

Что касается растений, то золотой сияющий зверобой, рабочие ветви арчи, веселый странствующий актер – звездный фиолетовый касатик; красный тюльпан, добряк, страдающий ожирением сердца; белые султаны ковыля, марширующие вразброд; розовый, как щеки на севере, чертополох; угрюмец астрагал, одетый в хаки – чиновник джунглей; белый и желтый шиповник; тополь и клен, аяксы ущелья; крушина, розовый горошек, дикий виноград, желтые шарики лука и все бесчисленные безыменные кусты и травы – были свидетелями великой жизни ущелья.

Среди них вставали скалы, редуты, гостиницы, базары из камней. Они входили в чащу, братаясь с ней. Мягкие очертания их были исполнены предательства.

Их крайний выступ низок и доступен любому любопытному. Если человек вступал в джунгли, глушь садилась рядом с ним у костра ночью, она же будила его утром первым криком птицы, она врывалась в его уши днем во время неторопливого празднования ежедневного трущобного действа. Джунгли ненавидели шоссе. Джунгли считали его палачом зеленой свободы.

– Затем ли вы пришли сюда, полковник, чтобы отвести душу или просто рассеяться?

Он шел не один. С ним рядом шагал бывший ротмистр Бакланов. Хлопая себя веткой можжевельника по сапогу, он просил у полковника полтинник на выпивку.

– Все пьешь, брат? – укоризненно говорил полковник. – Куда в тебя льется?

– Сам не знаю. Как в Панамский канал. Не могу не пить. Ну, дай полтинник.

– Что же ты пьешь? – допытывался полковник.

– Что придется. Керосин не пью, до ханши доходил. Русскую горькую больше употребляю. У тебя дома, наверное, есть?

– Из лекарственных соображений пью рюмку перед обедом. Запасов не держу. А тебе пить нужно перестать. У тебя вид, посмотри, что у летучей мыши.

Ротмистр недоверчиво наклонился над ручьем. В полосатом стекле возникло лицо нового Нарцисса из бывших пограничников. Но струйки воды мутили очертания, и выражение лица менялось, переходя из синевато-серого в черный, и наоборот.

– Я в папашу, – сказал ротмистр, отворачиваясь от ручья, – старины держусь. А ты что – не пьешь, не ешь, на воздухе гимнастику ломаешь? Сто лет жить хочешь? Зачем? Философический вопрос: зачем? В партию запишись.

– Был, – сказал с достоинством полковник, – выключили.

– Знаю. Еще попробуй раз. Ну, дай полтинник. Томаты продашь – получишь барыши. Ты ведь купец, а я безработный.

– Будет, – отвечал полковник, – посидим лучше.

– А сколько дашь, чтобы посидеть?

– Двугривенный дам.

Они сели у ручья. Ротмистр, помахивая веткой, продолжал:

– Нет, ты все-таки скажи: зачем стараешься? Мы здесь одни. С каждым днем ты ближе к смерти. Детей у тебя нет. Туркменчонка завел, бачей, что ли. Так нет, у тебя Федосья Родионовна есть. Пороков ты не имеешь.

– Я имею задачу жизни, – сказал значительно полковник.

– И я имею, – сломав ветку, молодцевато ответил ротмистр, – я мечтаю десятого барса убить. Девять штучек – вот таких желто-серых с пятнышками, боже мой, жизни мною лишены. Девять шкур дома валяются, то есть, простите, ваше благородие, больше их, конечно, нет, ушли-с со временем, а сколько я из-за них крови попортил, тропок, берлог, ям излазил, будь им пусто, а десятого все-таки кокнуть хочется. Башибузук – зверь, царственный призрак власти этот зверь носит в себе вместо царя, которого нет.

– Постой, – сказал полковник, – это не то. Я хочу, понимаешь, это все вот. – Он обвел ущелье рукой, как пророк иудеев страну обетованную. – Это все…

– Не понимаю, – зевнув, сказал ротмистр.

– Это все, – продолжал полковник, – иначе говоря, леса, ручей, горы, дичь, глушь, барсов твоих и прочее – истребить, уничтожить, а здесь взамен того развить промышленно-культурный угол.

– Как угол? – сказал обиженно ротмистр. – Ты не серди меня.

– Кустарничество природы заменить электричеством.

– Лавочку открыть здесь? – ответил ротмистр. – Не позволю.

– Тебя не спросят, – громко и строго ответил полковник. – Я разработал уже проект.

– Ну это, знаешь, мошенничество. Не ты это ущелье делал, – обидчиво сказал ротмистр. – Еще посмотрим.

Полковник, не отвечая, поднялся с камня.

Ревко пил с блюдечка, стараясь не попадать пальцами в чай. Бакланов сидел против него, качаясь на стуле, размахивая красными руками, а Федосья Родионовна, усмехаясь ротмистру, отодвигала от него пустую рюмку. Пустота рюмки уязвляла его, и он начинал снова поход на Ведерникова:

– Ну, расскажи, расскажи, как это тебя выставили из партии? У тебя это в красках выходит. Реформатор! Природу уничтожить хочет. Подождешь! Ну, расскажи.

– О чем говорить? – вступился Ревко. – Партия знает людей. По нашим дебрям, тут полковник старой службы – это прямо сама контра.

– Ну, вот сказал, – захохотал ротмистр. – А его проект знаешь? Америка? А все-таки его выставили.

– Бакланов, ты не шуми.

Полковник оставил стакан, желтые щеки его сузились. Он подвинулся так, точно хотел взлететь, увял и быстро заговорил:

– Восстановим истину. Когда меня позвали на суд Пилата, то спрашивали: «Чем занимаетесь?» Тебя бы так спросили, а? Побоялись бы. Да. Так я читаю политграмоту красноармейцам. Не поверили, но это был факт доскональный. Я политграмоту в ту пору знал наизусть. Например, каково было поведенье буржуазии?

– Положение ее было подлое, – сказал ротмистр.

– Я говорю – поведение.

– Ваше благородие, еще рюмочку соблаговолите, – просил ротмистр, и стул под ним скрипел так, точно присоединялся к просьбе.

– Дать, что ли? – подмигивая, сказала Федосья Родионовна. – Уж напоследок.

Полковник махнул рукой, поймал комара и швырнул его в лампу.

– Чудак же ты, Бакланов, как я посмотрю, – сказал Ревко, – служил хорошо в погранохране, а и тебя выставили. За что, спрашивается? За пьянство, за несоблюдение сознательного образа. Служака ты ситцевый, когда пьешь.

– Поведение буржуазии было подлое, – проговорил ротмистр, опрокидывая рюмку в рот, – а я – последний буржуазный огрызок.

– Иди к черту! – спокойно сказал Ревко.

– Слушай, Бакланов, спрашивали меня происхождение, потом чин, – полковник. А до революции? – Полковник. А до войны? – Полковник. Да вы что, говорят, товарищ, родились, что ли, полковником? Нет, говорю, друзья-товарищи, но прошу принять во внимание: я старик и мне шестьдесят четыре года. Профессия? – Управлял областью, помощник самого Фазанчаева. Культурнейший был человек, деспотического слегка нрава.

– Они, поди, посмеялись?

– Бакланов, осади! – сказал Ревко.

– Они удивились очень, что я такой чин имею и остался недорезанным. Говорят: «Четыре сбоку, ваших нет, а вы политграмоту преподаете. Где же смысл современной жизни? Это вы показываете вид, глаза отводите, и мы поверить вам не можем. Дайте что-нибудь от чистого сердца». Тогда я встал и говорю: прошу занести эти слова в протокол и проверить меня предметно. Три часа проверяли, единственная неосведомленность была в политической газетной жизни, но московских газет здесь не найдешь вовремя. В остальном коллективный дух мой восторжествовал, поправ прошлое. Они смутились и исключили меня только за происхождение, но без ссоры, очень извинялись: не можем не исключить, потому что здесь кругом пустыни, людей нет стойких, а вы слишком большой обломок – это я-то – большой обломок старого строя, я. – Он подавился чаем.

– Не волнуйся, Ведерников, – вмешался Ревко, перевернув чашку и кладя на нее кусок сахару. – Ты пиши себе про то, что знаешь, проект будущего. Действуй на мирном фронте, обиды тут нет, а здесь в самом деле пустыня. Я сам потерпел по службе однажды за дело. Нужно было сотворить окоп кольцом. Стали мы рыть. Мать честная! Кости пошли, камень дикий, глядим – гробница обнаружена в кургане. Позвали из резерва сейчас людей, целый день возились, подрыли, чтоб целиком, значит, гроб поднять, а в самую тонкую минуту все плиты возьми да и рухни. Покойник костями как брызнет в стороны, едва их пособирали. Хорошо. Отрядили отряд – и в штаб дорогого покойничка, в дивизию послали. Ходим и думаем, как благодарность будем делить. И приходит на третий день из штаба дивизии приказ, и в том приказе дорогим товарищам и Ревку, в том числе, выговор за отклонение от служебных обязанностей без особой цели и при том приказе дорогой покойничек уже в виде безобразной груды костей для возвращения в первобытное состояние. Вот какова история.

– Я всеми силами прошу меня использовать, – возгласил Ведерников, – я удивительно умею людей в руках держать. Я хивинского хана в руках держал, даже закричал раз на него. Бухарский эмир умывальник мне подарил, что из Парижа привезли ему. Я знаю эту пустыню как никто.

– Я, отец, лучше знаю, – сказал ротмистр, делая ужасное лицо, – я все тропы здесь ногами обтоптал. Девять барсов все-таки уконопатил. Сейчас бы свеженького под пулю, спустил бы его в городе, дали бы монету, неделю гуляй – не хочу. На финьшампань перейти можно.

– Так-то вы свою жизнь и прогуляли, – заметила Федосья Родионовна, убирая чашки в буфет.

– Вы не можете понимать меня, Федосья Родионовна. Вы женщина, философический вопрос для женщины лежит не в этом.

– Посмотрю я на вас, – сказал, вставая, Ревко, – два ребенка, блохи вас кусают. Но одного я за ученость старости могу уважить, а ты – мужик золотые руки, а рот дерьмо. Ну что с тобой делать в свежем обществе?

– Поставить к стенке, – заревел ротмистр, ударив кулаком по столу. – Пусть я за барса для тебя пойду, я его, а ты меня, идет!

– Дойдешь до ручки – поставим, – тихо сказал Ревко.

– Дикость во мне бродит – не приведи бог, – успокоившись, говорил Бакланов, – а мало я пользы принес? Контрабанду ловил караванами целыми, что, скажешь, нет? – Ловил. Гнезда их открывал? – Открывал. Ходил на них, на крохолей или фазанов? – Ходил. Кто все это делал? Ты, что ли?

– Да что я, – отвечал Ревко, – я здесь новый человек. А что ты алкоголик, видно с трех шагов.

– Ты городской человек, храбрость у тебя ненастоящая. Погубите вы божий дар – пустыню. Вон он первый, – кивнул он на полковника, – а мне пустыню жалко. Что она вам сделала?

– Не задирай меня, – сказал Ревко, – не задевай мою фамилию, а насчет храбрости, может, мы одну соску сосали.

– Идет, – закричал ротмистр, – вдвоем на десятого барса, а? Даешь десятого барса? Другом будешь на всю жизнь.

– Горячий ты пес, Бакланов, – сказал Ревко. – А почему мне на барса не идти? Кошка как кошка, только громкая.

Ночь. Окурки лежат уже рядом с переполненной пепельницей. Большой альбом полковника раскрыт. Записки требуют исправления – примечаний. Тени великих художников стоят за спиной Ведерникова.

Один только первый лист свободен от сплошного текста. Он несет на себе тяжесть эпиграфа: самое дорогое существо в мире – рабочий, коммунист, самое дорогое вещество здесь – вода; посмотрим, что могут сотворить эти две силы за сравнительно короткий срок. Над эпиграфом название: «Схема в виде рассказа, или Будущее Бирюзовского поселка через двадцать пять лет».

Полковник откидывается в кресло. Творчество не пускает его ко сну. Барышня с олеографии соблазняет его розовой грудью, но барышня сегодня не имеет успеха. Ведерников трепещет. Он перечитывает тексты, еще далеко до конца. Как трудно быть пророком в своем ущелье! Здесь живут всего двести человек, гремят джунгли, ущелье на сорок верст грозит обвалами и наводнениями, кабаны точат деревья, волки нападают на пастухов, нижние выступы скал доступны любому любопытному. По этим выступам он уже провел трамвай, он уже выселил всех рабочих на вершины гор, он уже уничтожил зеленую империю джунглей, но является вопрос – откуда достать людей? Людей? Он ощущает в себе ярость Саваофа.

«Население поселка, – пишет он, – путем поднятия средств рождаемости достигнет десяти тысяч человек. Будут пущены в ход все научные способы. Значит, с этим покончено…»

Он закончил неделю назад водопроводы, огромные дома-общежития; электрификация близится к концу – можно идти дальше; важно предусмотреть мелочи. Рабочие одеты в одинаковые шелковые блузы, постройка блуз и штанов производится механическими портными в коммунистических швальнях. Ни одного бранного слова, всюду чистота, электрические веера-опахала, устроенные под потолком, плавно качаются.

«…А водочки-то и нет».

Откуда взялось это в тексте? Освежить главу. Ах, это вспомнился Бакланов. «Это надо пресечь в корне. Чего ты, брат ротмистр, захотел?» Полковник макает перо в самую гущу чернил и пишет начисто.

«В 1932 году был последний случай неорганизованного пьянства. Один зав праздновал годовщину службы, засиделся, ведь это редкость. Ну, с радости и напился. Вино и спирт можно достать только в главной коммунистической аптеке…»

– Отомстил, – говорит полковник. Он отсидел ногу, вытащил ее из-под стола и начал растирать. По ноге ходили мурашки, нога была старая, сухая, слабевшая с годами. «Это надо принять во внимание».

«В будущем люди будут ходить без ног. Пневматические колеса, привязанные к ступне, обладают скоростью 25 верст в час. Пока достаточно. Кроме того, омолаживание доступно любому из товарищей, независимо от пола и возраста. А как они будут умирать – это можно переработать в примечаниях, – думает полковник, – смерть не такой важный вопрос, если люди живут нормально до ста лет…»

Теперь само ущелье. Озеро. Да, конечно, необходимо широкое озеро, – озера вообще нет в ущелье, воды вообще в ущелье маловато, кроме ручейка, ничего нет. Потому-то озеро и должно быть. Хорошая свежая лужа, ее нужно населить.

Он пишет на полях для памяти:

«Рыба в озере: лопатозуб, сазан, караси (пожирнее), форель.

Желательны моторные лодки. На выступе над озером научное кино, по коммунистическим праздникам конкурс ораторов».

Лунная тишина лежит в доме. Какая-то мошка бродит по голове полковника и смущенно звенит. Он тщетно ловит ее.

«Ущелье сейчас – очаг малярии. Болезни – они очень живучи. Необходимо оговорить: малярия как болезнь редко, но еще бывает, так как причиной тому служит слишком долгое пребывание товарищей коммунистов в садах вне рабочего времени».

Следующий параграф – шелководство. Блузы и штаны строятся из шелковых материалов. Здание уже готово у него, но упущена техника. Он пишет: бараки для выкармливания родовитых червей снабдить лифтами, чтобы доставка в третий этаж коконов происходила незамедлительно.

О, тяжелая и сладкая ночь организатора! «Если еще эта девица будет дразниться на картинке, я пущу в нее чернильницей», – думает полковник, поднимая глаза от страниц будущего.

Малейшее упущение потом скажется как бедствие. Должен человек есть рационально или нет? Должен. А почему об этом нет нигде указаний, как будут люди есть через двадцать пять лет? Здесь не Европа, он прожил здесь шестьдесят лет с лишним, и местные жители все шестьдесят лет ели руками и руками едят сейчас.

«Оставить этот вопрос открытым», – пишет он.

Распределение меню – дело легкое. Рабочие-коммунисты получают от шести до восьми чай, кофе, молоко, яблочный сидр, разные холодные закуски. От двенадцати до двух обед из двух блюд и фрукты. От шести до восьми то же, что и утром. Прохладительные напитки отпускаются во всякое время с шести утра до девяти вечера как в столовых, так и на квартирах.

Но ведь они избалуются, они захотят спать до десяти часов. Шалишь! Он думает минуту и записывает: «все кровати снабдить пружинами, в пять часов утра свертывающимися автоматически, несмотря на положение спящего».

– Это резон, – говорит он, закуривая. Он медленно перечитывает страницы. Ущелье за стенами его дома дрожит от ярости. Ничего, оно будет посрамлено. Тут глаза полковника встречают вызывающую красоту олеографической девушки снова. Он пускает три кольца дыма: все люди, нельзя их лишать прелести существования. Закон размножения требует тоже уважения. В какой параграф это можно вставить? Ах вот! Есть! Общественный сад – что загс. Загс – это акт регистрации, уважаемые люди сейчас, – он сам читал в газетах, – и те требуют приятной обрядности и уютной красоты. Полковник вооружается снова пером.

«…В общественном саду сделать три аллеи: аллею встреч из кипарисов, аллею вздохов из самшитов и аллею свиданий из мимоз».

Вопрос урегулирован.

Ведерников становится строгим и неподкупным. Как трудно одному, какой штат сотрудников имел старый Бог, когда он сооружал вселенную. Как раз кстати: вопросы управления, на этом можно закончить ночь. Уже рассветает. Кубилай на дворе звенит цепью.

«…Высший совет работает шесть часов в день. Секретов ни от кого нет. В главной конторе имеется жалобная книга, где все могут писать что угодно. Жалобы решаются большинством голосов. Несправедливости места нет. Случайные злоупотребления (тут приложить список: кражи, убийства из ревности, неприличная брань и прочее) незначительны. Ими ведает Верховный суд Республики». Точка.

Лихорадка творчества кончилась. Ущелье уничтожается все больше с каждой ночью. Но разве эта глушь поймет полковника? Ветки стучат в окна, точно говорят: погоди, погоди… Он бережно закрывает альбом и гасит лампу.

Откуда началось невероятное увлечение полковника Ведерникова? Почему понадобилось ему изменить лицо земли до неузнаваемости, истребить покой пустыни и гор, с которыми он прожил всю жизнь, проводить ночи в легкомысленном растрачивании собственных фантазий, похлопывая по плечу неподвижность, окружавшую его? Переворот в душе полковника совершился не в октябре, но много позже. Была сделана внезапная ревизия души. Оказалось, что до революции пустыни были пустынями, тишина – тишиной и ничего не предвиделось, не от чего было даже вести счет времени. К политграмоте он плыл через океан скучной обыденности, и вдруг все ветхие законы мира оказались сдвинутыми в этой бумажной Америке, что появилась в его столе. Он нашел мост, на котором устроил встречу сначала с солдатами, им он говорил всю жизнь: поправь фуражку, подбери живот, вычисти сапоги, говорил не грубо, но строго, и больше ничего. И это кончилось. Теперь он раскрывал красноармейцам книгу, которая перетряхнула его самого. Политграмота вернула ему покой и равновесие. Два года тому назад пустыню осматривал товарищ из центра. Было у него простое, круглое лицо и большие глаза. Он осматривал все спокойно, не нуждаясь в почете, но полковник видел, как все тянулись к нему, и он отвечал на все сейчас же и очень уверенно.

Товарищ из центра спросил человека в кавалерийских штанах, следовавшего за ним, почему он не взял в штаб такого спеца, как Ведерников.

Бригадный ответил почтительно, что полковник стар, по слухам, имеет геморрой и одышку, и служба была бы для него обременительной.

– Как вы смотрите на это, товарищ Ведерников? – спросил его большой большевик.

– Товарищ командир, – отвечал полковник, – это верно, одышка у меня есть, слух о геморрое пока не соответствует действительности, но ездить верхом мне трудно. Разрешите мне сделать доклад о будущем этих мест в категорической форме…

Тут товарищ из центра пошел с ним рядом, и за ними шла толпа любопытных и сопровождающих лиц. Они проходили как раз мимо исполинского платана, семь стволов коего уходили в зеленую тайну листвы, и если поднять глаза к его вершине, то листва целым зеленым взрывом летела в небо. Там, где разветвлялся ствол, на высоте человеческого роста темнела природная беседка. Ведерников указал на нее.

– Покойный губернатор Фазанчаев садился здесь лет двадцать назад с дамочками пить чай наедине, и дерево было закрыто парусиной с шумящим кумачовым верхом. Там стояли стулья и был даже устлан пол.

– Любопытно, – сказал товарищ из центра, задерживаясь у дерева.

– Теперь дерево вернулось к естественной жизни. По старости лет оно нуждается в музейном охранении. Надо следить, чтобы вырубались ветви, снималась гнилая кора…

– И что же? – спросил товарищ из центра.

– Кто освободил дерево от дамочек и излишеств губернатора? Освободила пролетарская революция, многоуважаемый товарищ командир.

Большой большевик поднял брови.

– Разрешите, чтобы не занимать вашего времени, представить вам доклад о будущем этого места в письменной форме.

– Хорошо, – сказал товарищ из центра, прощаясь с ним, и, увлекаемый служебной толпой в другую сторону, отошел от платана.

Через два дня, когда товарищ из центра уже занес ногу в автомобиль, полковник, раздвинув ряды служебных и любопытных людей, подошел к автомобилю.

– Я прочел ваш доклад, – сказал ему товарищ из центра. – Доклад любопытный. Может, что и сделаем. Спасибо.

– Служу Республике, – ответил Ведерников, прикладывая руку к фуражке.

Приезжий товарищ не был брехуном. В поселке спустя немного времени появились два инженера. Они ежедневно совещались с полковником и лазили по горам, добросовестно показывая пограничникам мандаты совершенного образца.

Каждый параграф полковничьего сочинения они снабжали комментариями, состоящими большей частью из ругательств, сооруженных на ходу при помощи терминов технического словаря и слов народной мудрости. Перед отъездом Федосья Родионовна наварила им галушек.

– Что же, – сказал полковник, – что вы скажете мне на прощанье?

– Я скажу вам на прощанье, – начал один из них, помоложе, – все, что вы написали, сделать можно, но какими средствами? Форда из Америки выписать, что ли? Вы говорите – трамвай, а тут жителей сто человек.