Текст книги "Криптономикон. Часть 1"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kriptonomikon-2956.jpg)
Автор книги: Нил Стивенсон
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 71 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
Гарь
После японской бомбежки американская база в Кавите, на берегу Манильской бухты, горит знатно. Бобби Шафто и остальной четвертый полк МПФ успевают налюбоваться пожаром, пока корабль украдкой скользит мимо. Из Манилы драпают ночью, как воры. Никогда в жизни он не чувствовал себя настолько оплеванным, и остальные морпехи тоже. Японцы уже высадились в Малайе и прут на Сингапур, как взбесившийся паровоз; обложили Гуам, Уэйк, Гонконг и хрен еще знает что. Всем ясно, что следующая цель – Филиппины. Казалось бы, полк морской пехоты здесь пригодится.
Однако Макартур, видать, считает, что может защитить Лусон в одиночку, стоя на стенах Интрамурос с кольтом сорок пятого калибра. Морскую пехоту сплавили. Куда – неизвестно. Многие охотнее ударили бы на Японию, чем оставаться здесь, с армией.
В ночь, когда началась война, Бобби Шафто впервые возвратил Глорию в лоно семьи.
Род Альтамира живет в Малате, милях в двух к югу от Интрамурос, недалеко от того места, где Шафто с Глорией провели свои полчаса у набережной. Город обезумел, такси поймать невозможно. Матросы, морпехи, солдаты высыпают из баров, ночных клубов, танцзалов и пачками хватают такси. Полное сумасшествие, просто какая-то субботняя ночь в Шанхае – как будто война уже здесь. В конце концов Шафто полдороги несет Глорию на себе, потому что ее туфли не предназначены для ходьбы.
Альтамира настолько многочисленны, что могли бы сами по себе составить этническую группу, но все живут в одном доме и практически в одной комнате. Раз или два Глория начинала объяснять Шафто, кто в каком родстве состоит. Так вот, у Шафто тоже много родственников – по большей части в Теннеси, – однако его фамильное древо можно уместить на тетрадном листке в мелкую клетку. Рядом с фамильным древом Альтамира оно смотрелось бы, как одинокий росток в джунглях. Филиппинские семьи, мало что большие и католические, еще и переплетены, как лианами, отношениями крестные-крестники. Только попроси, и Глория охотно, даже с жаром начнет рассказывать, кто из Альтамира кому кем приходится, и это будет только общий обзор. Мозги у Шафто, как правило, отключаются в первые же тридцать секунд.
Он вносит ее в дом, где гвалт стоит всегда, а не только накануне военного вторжения со стороны Японской империи. Тем не менее, когда Глория появляется на руках у морского пехотинца США в первый час после объявления войны, все ведут себя так, будто среди комнаты материализовался Христос с девой Марией через плечо. Повсюду пожилые женщины простираются ниц, словно пустили горчичный газ. Однако они просто возносят хвалу Господу! Глория ловко спрыгивает на высокие каблуки – слезы исследуют безупречную геометрию ее щек – и целует всех членов рода. Три часа ночи, но все дети на ногах. Шафто видит взвод мальчишек лет примерно от трех до десяти. Все они потрясают деревянными мечами и ружьями. Все таращатся на Шафто в умопомрачительной форме, и все как громом поражены; он мог бы забросить по баскетбольному мячу в рот каждому. Уголком глаза он видит пожилую женщину, состоящую с Глорией в немыслимо сложном родстве и уже со следами ее помады на щеке. Женщина движется наперехват с явным намерением облобызать. Шафто понимает, что вырвется сейчас или никогда. Не обращая внимания на женщину и по-прежнему глядя только на мальчишек, он замирает по стойке «смирно» и отдает честь. Мальчишки козыряют, вразнобой, но очень молодцевато. Бобби Шафто поворачивается на каблуках и строевым шагом выходит в дверь. Он думает, что вернется в Малате завтра, когда все немного успокоится, проведает Глорию и ее близких.
Больше он ее не увидит.
Он возвращается на корабль. Все увольнения отменены. Ему удается поговорить с дядей Джеком, который подходит на моторке, так что можно перекрикиваться. Дядя Джек – последний из манильских Шафто. Эта ветвь семьи берет начало от Нимрода Шафто, из Теннесийских Добровольцев. Какой-то филиппинский повстанец под Кигуа прострелил Нимроду правую руку. Очнувшись в манильском госпитале, старый Нимрод, или Левша, как звали его с тех пор, понял, что ему нравится мужество филиппинцев, ради убийства которых пришлось изобрести новый мощный класс револьверов (кольт 45-го калибра). Более того, ему понравились их женщины. Нимрода тут же комиссовали. Выяснилось, что на военную пенсию по инвалидности в местной экономике много что можно сделать. Он занялся экспортной торговлей на берегу реки Пасиг, нашел себе жену – наполовину испанку, родил сына (Джека) и двух дочерей. Дочери со временем уехали в Штаты, в Теннеси, где Шафто обитали с тех самых пор, как в 1700-х освободились от кабального контракта, по которому попали в Америку. Джек остался в Маниле и унаследовал отцовское дело, но так и не женился. По манильским стандартам он неплохо зарабатывал и всегда оставался чем-то средним между просоленным морским волком и надушенным денди. С мистером Паскуалем они были партнерами лет сто. Так Бобби Шафто познакомился с мистером Паскуалем и так впервые увидел Глорию.
Когда Бобби Шафто сообщает последние слухи, у дяди Джека вытягивается лицо. Никто не хочет верить, что скоро на остров нападут японцы. Его следующие слова должны быть: «Пропади все пропадом, я сваливаю отсюда, пришлю открытку из Австралии». Вместо этого он говорит: «Через пару дней загляну тебя проведать».
Бобби Шафто прикусывает язык и не говорит, что думает, а именно, что он морпех, и на корабле, и сейчас война, а в военное время морпехи на корабле редко остаются на одном месте. Он просто стоит и смотрит, как дядя Джек пыхтит прочь на моторной лодке, снова и снова поворачиваясь, чтобы помахать модной панамой. Матросы вокруг Шафто смотрят, посмеиваясь, но с некоторым восхищением. Вода кишит шлюпками: все военное оборудование, которое не вмуровано в бетон, грузят на корабли и везут на Батаан или Коррехидор, а дядя Джек в бежевом костюме и панаме стоит в полный рост и с апломбом лавирует между шлюпками. Бобби Шафто провожает его глазами, пока моторка не исчезает за изгибом реки Пасиг, и думает, что он, наверное, последний в семье видит дядю Джека живым.
Несмотря на все приготовления, отбытие застигает его врасплох. Корабль среди ночи сходит со стапелей без традиционных прощальных церемоний. Считается, что в Маниле полно японских шпионов, а для нипов милое дело – потопить полный корабль опытных морских пехотинцев.
Манила исчезает в тумане. Мысль, что он с той ночи не видел Глорию, – словно медленное сверло дантиста. Как она там? Может, все постепенно устаканится, фронты определятся и он добьется назначения в эту часть света? Старый черт Макартур будет стоять насмерть, и даже если Филиппины падут, Франклин Делано Рузвельт не оставит их надолго в руках врагов. Если повезет, месяцев через шесть Бобби Шафто будет идти маршем по Тафт-авеню Манилы, вслед за оркестром; может, с одним-двумя пустяковыми боевыми ранениями. Колонна достигнет участка улицы, где, растянувшись почти на полмили, выстроились Альтамира. На середине пути толпа расступится, Глория выбежит, вспрыгнет ему на руки и покроет его жаркими поцелуями. Он внесет ее по ступенькам в маленькую уютную церковь, где священник в белом облачении будет ждать с улыбкой на лице…
Грезы рассеиваются в грибе оранжевого пламени над американской военной базой. Она горела весь день, и сейчас просто рванула очередная цистерна с горючим. Жар чувствуется за мили. Бобби Шафто на корабле, в спасжилете на случай, если их торпедируют. В свете взрыва он оборачивается на товарищей. Все они, тоже в спасжилетах, с застывшими усталыми лицами, смотрят на пламя.
Манила в полумиле за кормой, но с тем же успехом до нее может быть тысяча миль.
Он помнит Нанкин и что устроили там японцы. Что было с женщинами.
Когда-то, давным-давно, был город, и он звался Манила. Там жила девушка. Ее имя и лицо лучше забыть. Бобби Шафто начинает забывать изо всех сил.
Пешеход
«УВАЖАЙ ПЕШЕХОДА» – гласят уличные знаки в Маниле. Как только Рэнди их видит, он понимает, что дело плохо.
Первые две недели жизни в Маниле его работа заключалась в ходьбе. Он ходил по городу с портативной джи-пи-эской, замерял широты и долготы. В гостиничном номере шифровал данные и по электронной почте отправлял их Ави. Они становились частью интеллектуальной собственности компании «Эпифит». Ее активами.
Теперь, сняв офисное помещение, Рэнди упрямо ходит туда пешком. Он знает: стоит один раз взять такси, и с прогулками покончено.
«УВАЖАЙ ПЕШЕХОДА» – гласят знаки, но водители, среда обитания, местные правила землепользования, сама планировка города – все обливает пешехода заслуженным презрением. Рэнди больше бы уважали, если бы он ходил в офис на ходулях и в тюбетейке с пропеллером. Каждое утро портье спрашивает, вызвать ли такси, и всякий раз едва не падает в обморок, услышав отказ. Каждое утро перед отелем таксисты, облокотясь на капот и куря, кричат ему: «Такси? Такси?» Когда он отказывается, они острят между собой на тагальском и громко хохочут.
На случай, если Рэнди еще не все понял, новенький белый с красным вертолет спускается над парком Рисаля, поворачивает раз или два на месте, как собака, выбирая лежку, и зависает недалеко от пальм прямо перед входом в гостиницу.
У Рэнди вошло в привычку идти к Интрамурос через парк Рисаля. Это не самый короткий путь. Самый короткий – через ничейную территорию, большой опасный перекресток, облепленный самодельными лачугами безработных (опасны машины, не безработные). С другой стороны, по пути через парк достаточно отбиться от легиона проституток. Впрочем, Рэнди это нетрудно. Проститутки не могут уяснить, почему богатый человек, живущий в гостинице «Манила», каждый день по собственной воле ходит пешком. Они отступились, сочтя его психом. Он перешел в разряд иррационального, того, что принимают на веру, а на Филиппинах эта категория практически безгранична.
Рэнди не мог взять в толк, откуда так воняет, пока не заметил в тротуаре большую прямоугольную дыру и, заглянув туда, не увидел стремительный поток нечистот. Тротуар просто закрывает канализацию. Доступ к ней обеспечивают бетонные плиты, в которые вмурованы стальные скобы. Сквоттеры прилаживают к скобам проволочные ручки, чтобы в любой момент поднять плиту и устроить общественную уборную. На плитах выдавлены инициалы, названия бригад или метка изготовителя; умение и проработанность деталей варьируют, но рвение неизменно на высоте.
Число ворот в Интрамурос ограничено. Рэнди каждый день рискует напороться на извозчика. Иным из них больше нечего делать, кроме как минут по пятнадцать тащиться следом, повторяя: «Сэр? Сэр? Такси?» Один так просто демонстрирует чудеса предприимчивости. Стоит его лошади поравняться с Рэнди, как она пускает струю. Моча, шипя и пенясь, бьет в мостовую. Капли попадают на штанины. Рэнди всегда ходит в длинных брюках, как бы ни было жарко.
Интрамурос – район на удивление дремотный, главным образом потому, что с войны так и лежит в руинах. Странно видеть заросшие сорняками пустыри посреди большого, густонаселенного города.
В нескольких милях южнее по направлению к аэропорту, среди красивых многоэтажных зданий раскинулся Макати: шикарные пятизведочные отели по два на квартал, чистые и прохладные с виду офисные небоскребы, современное жилье. Здесь могла бы разместиться корпорация «Эпифит». Однако Ави с его извращенным чувством недвижимости пренебрег всем этим ради того, что по телефону назвал «колоритом». «Не люблю покупать или арендовать недвижимость, когда ее цена на пике», – сказал он.
Разбираться в мотивах Ави – все равно что чистить луковицу зубочисткой. Рэнди понимает, что все не так просто. Может быть, Ави оказывает услугу или платит за услугу арендодателю. Может быть, он начитался какого-нибудь гуру по менеджменту, который советует начинающим предпринимателям глубже вживаться в культуру страны. Впрочем, Ави не из тех, кто верит в такие книжки. Последняя гипотеза Рэнди, что все связано с линиями прямой видимости – широтами и долготами.
Иногда Рэнди ходит по старой испанской стене. Над Калле Виктория, где перед войной был штаб Макартура, она шириной с четырехрядное шоссе. Влюбленные прячутся в амбразурах, закрываясь зонтиками от посторонних глаз. Слева внизу ров шириною в пару городских кварталов, по большей части сухой. Безработные понастроили в нем лачуг. Там, где еще стоит вода, они ловят крабов или натягивают самодельные сети между пурпурными и малиновыми цветами лотоса.
Справа Интрамурос. Над россыпью камней торчат несколько зданий. Старинные испанские пушки наполовину ушли в землю. На камнях обитают тропические растения и безработные. Шесты для сушки белья и телевизионные антенны заплетены лианами и самодельной проводкой. Столбы электропередачи торчат под всевозможными углами, как покосившиеся деревья в лесу, некоторые сплошь облеплены стеклянными пузырями счетчиков. Через каждые несколько ярдов куча мусора дымится без всякой видимой причины.
Возле церкви за Рэнди увязываются дети. Они жалобно причитают, пока он не раздает им песо. Тогда они расплываются в улыбке и порой весело отвечают «Спасибо» на превосходном американском английском. Манильские нищие относятся к своему ремеслу без лишней серьезности, как будто заражены социальным грибком иронии, и постоянно прячут улыбку, не веря, что заняты чем-то настолько банальным.
Они не понимают, что он работает.
Идеи всегда посещали Рэнди чаще, чем он успевал их реализовать. Первые тридцать лет жизни он разрабатывал идеи, которые казались наиболее интересными, и бросал их, как только возникали новые, еще более многообещающие.
Теперь он снова в фирме и в некотором роде обязан работать продуктивно. Хорошие идеи рождаются с прежней частотой, но надо держать себя в руках. Если идея не нужна «Эпифиту», ее следует временно забыть. Если нужна – не бросаться в нее с головой, а разобраться, не додумался ли до этого кто-нибудь другой. Может, проще купить технологию? Нельзя ли поручить работу контрактному программисту в Штатах?
Он идет медленно, отчасти потому, что иначе его хватит инфаркт. Хуже того, он может провалиться в открытый канализационный люк или задеть электропроводку сквоттеров, которая затаившейся гадюкой болтается над головой. Постоянная опасность получить смертельный удар током или утонуть в жидком дерьме заставляет его то и дело смотреть вверх, вниз и по сторонам. Никогда еще Рэнди не оказывался настолько зажат между непредсказуемыми небесами и адской бездной. Манила пропитана религией, как Индия, и вся эта религия – католическая.
В северной части Интрамурос – маленький деловой район. Он втиснут между Манильским собором и фортом Сантьяго, построенным испанцами для защиты устья реки Пасиг. То, что это деловой район, можно понять по пучкам телефонных проводов. Как во всех быстроразвивающихся азиатских странах, трудно сказать, пиратские это провода или погано протянутые официальные. Наглядно видно, чем плох чисто количественный рост: пучки местами толще, чем в человеческий обхват. Столбы кренятся под их тяжестью, особенно на поворотах, где натяжение больше.
Все здания построены самым дешевым мыслимым способом: бетон заливают на месте в деревянные опалубки на собранные вручную решетки из стальных прутьев. Дома прямоугольные, серые, совершенно безликие. Поблизости несколько зданий повыше, в двадцать – тридцать этажей, ветер и птицы гуляют в выбитых окнах. Их так и не восстановили после сильного землетрясения в восьмидесятых.
Рэнди проходит мимо ресторанчика, перед которым торчит бетонная будка. Окна и двери забраны почерневшими стальными решетками, на крыше – выхлопные трубы дизельного генератора. Надпись по трафарету гордо гласит: «У НАС ВСЕГДА СВЕТЛО». Дальше послевоенное офисное здание, четырехэтажное – к нему тянется особо толстый пук телефонных проводов. На фасаде – логотип банка. Перед зданием – парковка. Два места у въезда загорожены корявыми табличками: «Только для бронированного автомобиля» и «Только для управляющего банком». На входе двое охранников сжимают толстые деревянные рукоятки помповых ружей – огромных, карикатурных, похожих на бутафорские. Еще один охранник за пуленепробиваемым стеклом с надписью: «Просьба сдать огнестрельное оружие».
Рэнди кивает охранникам и заходит в вестибюль. Там так же жарко, как и снаружи. Рэнди проходит мимо банка, мимо ненадежных лифтов, открывает стальную дверь и оказывается на узкой винтовой лестнице. Сегодня здесь темно. Электроснабжение в здании лоскутное: несколько систем сосуществуют в одном пространстве, контролируются разными щитами, часть работает от генератора, часть нет. Соответственно, свет гаснет то в одних помещениях, то в других. Где-то на верху лестницы чирикают птички, пытаясь перекричать противоугонную сигнализацию машин на стоянке.
Корпорация «Эпифит» арендует весь верхний этаж, хотя пока здесь обретается один Рэнди. Он отпирает дверь ключом. Слава богу, кондиционер работает. Не зря они платят за отдельный генератор. Рэнди отключает сигнализацию, идет к холодильнику и вынимает две литровые бутылки с водой. Его эмпирическое правило – после прогулки пить, пока не потянет в туалет. После этого можно думать обо всем остальном.
Он так вспотел, что не может сесть и должен ходить, чтобы прохладный воздух обтекал тело. Рэнди стряхивает капельки с бороды и совершает обход, выглядывая в окна и проверяя линии прямой видимости. Вытаскивает из-под одежды баллистический «набрюшник» и оставляет болтаться на ремне, чтобы кожа под ним могла дышать. В «набрюшнике» паспорт, девственная кредитная карточка, десять хрустящих стодолларовых купюр и дискета с 4096-битным ключом.
К северу он созерцает луга и укрепления форта Сантьяго, где трудятся фаланги японских туристов, документируя свой отдых с тщательностью судебных экспертов. Дальше река Пасиг, задыхающаяся под плавучим сором. Потом растущий район Киапо, высокие жилые дома и офисные здания, расцвеченные логотипами фирм и утыканные спутниковыми тарелками.
Останавливаться по-прежнему не хочется. Рэнди обходит офис по часовой стрелке. Интрамурос опоясан кольцом зелени – бывшим рвом. По его западному краю Рэнди только что шел. Восточный край усеян громоздкими неоклассическими зданиями министерств. Управление связи и телекоммуникаций – на повороте реки Пасиг, отсюда расходятся радиусами три моста в Киапо. За высотными зданиями Киапо и соседним районом Сан-Мигуэль – чересполосица крупных учреждений: вокзал, старая тюрьма, несколько университетов и президентский дворец Малаканьян выше по течению.
С этой стороны реки на первом плане Интрамурос (церкви в окружении сонной зелени), на втором – правительственные учреждения, колледжи и университеты, а дальше, в низине, затянутый дымкой город. Дальше на юг – деловой район Макати, в его центре – площадь на пересечении шоссе, которому вторит такой же перекресток еще южнее, перед аэропортом. За Макати – изумрудный город больших, окруженных газонами домов, здесь живут послы и президенты компаний. Продолжая обход, Рэнди видит набережную и бульвар Рохаса, обсаженный высокими пальмами. Манильская бухта забита кораблями, их корпуса – как бревна в боновом ограждении. Западнее – грузовой порт, ровные ряды складов на осушенной территории, плоской и неестественной, как кусок ДСП.
За кранами едва различим гористый силуэт полуострова Батаан. Если двигаться взглядом по его гребню, вдоль тропы, которой шли в 42-м японцы, можно увидеть нашлепку за южным концом. Это, должно быть, остров Коррехидор. Рэнди видит его впервые: сегодня на удивление чистый воздух.
В расплавленном мозгу всплывают обрывки исторических сведений. Галеон из Акапулько. Сигнальный огонь на Коррехидоре.
Он звонит Ави на мобильный. Ави, где-то в мире, отвечает. Судя по звукам, он в такси, в одной из тех стран, где водители до сих пор сигналят сколько душе угодно.
– Что у тебя?
– Линии прямой видимости, – говорит Рэнди.
– Фу-ух! – выдыхает Ави, как будто ему залепили мячом в живот. – Вычислил.
Гуадалканал
Тела рейдеров морской пехоты уже не расправляются под напором крови и воздуха. Вес снаряжения вплющивает их в песок, усилившийся прибой заметает илом, кометные хвосты крови расплываются в море красными ковровыми дорожками для акул. Лишь одна из них – исполинская ящерица, но все они одинаковой обтекаемой формы: утолщенные посередине, суживающиеся к концам.
Небольшой конвой японских катеров движется проливом, таща баржи с припасами, упакованными в стальные бочки. Сейчас Шафто и его взвод должны по плану поливать их из минометов. Потом американские самолеты накрыли бы катера огнем, японцы сбросили бы бочки в море, надеясь, что их прибьет волнами к Гуадалканалу, и драпанули.
Бобби Шафто отвоевался, не в первый и вряд ли в последний раз. Он обходит взвод. Волны бьют в колени, растекаются волшебным ковром пены и растительного вещества, скользящим по песку, так что кажется, будто почва убегает из-под ног. Шафто каждую минуту беспричинно оборачивается и плюхается на задницу.
Наконец он добирается до мертвого санитара и снимает с него все, помеченное красным крестом, поворачивается спиной к японскому конвою и смотрит на береговой склон. С тем же успехом он мог бы смотреть на гору Эверест из нижнего альплагеря. Шафто решает одолевать подъем на четвереньках. Волны то и дело догоняют его сзади, сладострастно пробегают между ног и плещут в лицо. Это приятно, к тому же помогает не рухнуть ничком и не уснуть прямо здесь, в зоне прилива.
Следующие несколько дней – стопка замусоленных, выцветших черно-белых фото, тасуемых снова и снова: пляж под водой, положение тел отмечено стоячими волнами. Берег пуст. Берег снова под водой. Берег в черных буграх, как ломоть домашней булки с изюмом, какую пекла бабушка Шафто. Пузырек с морфием наполовину занесен песком. Маленькие черные люди, по большей части голые, идут по пляжу, обшаривая трупы.
Эй, погодите! Шафто снова на ногах, сжимает «спрингфилд». Джунгли не хотят его отпускать; пока он лежал, ползучие плети успели обвить ноги. Когда он встает, таща за собой побеги, словно серпантин на торжественной встрече ветерана, солнце заливает его сиропом рвотного корня. Земля устремляется навстречу. Он разворачивается в падении, видит здоровенного мужика с винтовкой и плюхается мордой в сырой песок. В голове ревет прибой; студийная аудитория ангелов, которые по собственному опыту способны оценить хорошую смерть, рукоплещет стоя.
Маленькие руки перекатывают его на спину. Один глаз напрочь залеплен песком. Шафто смотрит вторым, видит над собой верзилу с винтовкой через плечо. У верзилы рыжая борода, так что вряд ли это японец. Но кто тогда?
Он щупает, как врач, и молится, как священник. Даже на латыни. Седые волосы сострижены почти под ноль, так что просвечивает загорелая кожа. Шафто оглядывает одежду, ища форменные нашивки. Надеется увидеть «Semper Fidelis», но вместо этого читает «Societas Eruditorum» и «Ignoti et quasi occulti».
– Игноти эт… что за херня? – спрашивает он.
– Скрытые и как бы сокровенные – примерно так, – отвечает Рыжий. У него странный акцент, отчасти австралийский, отчасти немецкий. В свою очередь изучает нашивки Шафто. – Что такое рейдер МПФ? Что-то новенькое?
– Тот же морпех, только еще хлеще, – говорит Шафто. Отчасти это бравада. Однако фраза переполнена иронией, как одежда Шафто – песком, потому что в данный исторический момент морпех – не просто лихой малый. Это лихой малый у черта на рогах (Гуадалканал), без еды и оружия (по милости, это вам любой морпех скажет, генерала Макартура, язви его в душу), использующий любые подручные средства, половину времени дурной от болезней и лекарств, призванных эти болезни побеждать. И в любом из этих смыслов рейдер морской пехоты (как говорит Шафто) – тот же морпех, только хлеще.
– Ты вроде десантника, что ли? – спрашивает Шафто, перебивая бормотания Рыжего.
– Нет. Я живу в горах.
– Да? И что ты там делаешь, Рыжий?
– Наблюдаю. И говорю по рации шифром. – Снова начинает бормотать.
– С кем ты говоришь, Рыжий?
– Сейчас по-латыни или по рации шифром?
– И то, и другое, наверное.
– По рации шифром – с нашими.
– С кем с нашими?
– Долго объяснять. Если выживешь, может, познакомлю с кем-нибудь из них.
– А сейчас по латыни?
– С Богом, – говорит Рыжий. – Соборую тебя, на случай, если не выживешь.
Тут Шафто вспоминает про остальных и почему хотел встать.
– Эй! Эй! – Силится приподняться, понимает, что это невозможно, пробует извернуться. – Эти сволочи грабят трупы.
Взгляд не фокусируется. Приходится выковыривать из глаза песок.
Вообще-то все прекрасно фокусируется. То, что казалось ему стальными бочками, стальные бочки и есть. Туземцы выкапывают их из песка руками, по-собачьи, и катят в джунгли.
Шафто отключается.
Когда он приходит в сознание, на берегу ряд крестов – палок, связанных лианами, опутанных цветами. Рыжий заколачивает их прикладом. Стальных бочек на берегу нет, туземцев почти тоже. Шафто нужен морфий. Он говорит об этом Рыжему.
– Если ты считаешь, что тебе нужен морфий, просто подожди. – Рыжий бросает винтовку туземцу, подходит к Шафто и взваливает его себе на спину. Шафто кричит от боли. Над головой проносятся несколько японских истребителей – «Зеро».
– Меня зовут Енох Роот, – говорит Рыжий. – Можешь звать меня «брат».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?