Текст книги "Алые паруса бабушки Ассоль"
![](/books_files/covers/thumbs_240/alye-parusa-babushki-assol-70147.jpg)
Автор книги: Нина Васина
Жанр: Современные детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Я подкатился к матушке и потребовал показать последнюю бумагу от нотариуса.
– Мал еще, – отмахнулась она.
Я не отставал. Мне и нужно-то было всего лишь посмотреть на подпись дяди Мони. Уже несколько дней мне казалось, что я где-то раньше видел странную закорючку, которой подписался один из троих членов комиссии в деле № 9645.
Она замахнулась полотенцем, отстаивая свое право взрослого человека не пускать детей к важным документам.
Иногда матушка бывает непробиваемой. Я попросил другие копии завещаний с его подписью, которые были раньше и уже не имели никакого юридического значения. Она не на шутку разозлилась. Пришлось идти на попятную. Я предложил матушке посмотреть в компьютере один документ и сказать, чья там подпись.
– Дядя Моня подписался, – уверенно кивнула она. – Куда это ты влез своим шнобелем? Давай открывай всю страницу. Сорок пятый год? Все ясно. Дядя Моня тогда сажал врагов народа. Пособничество оккупантам? Ну-ка, что за фамилия? Не знаю такую.
– Сколько лет было дяде Моне в сорок пятом году?
– Дай подумаю… – Матушка застыла в раздумьях. – Лет двадцать?.. Двадцать три. Что у тебя за интерес к этой бумажке?
– Дядя Моня в свои двадцать три года отправил в лагерь сорокалетнюю жену известного писателя, – разъяснил я свой интерес. – Не знаешь, почему?
– Не сметь! – закричала матушка и наградила меня подзатыльником. – Не твое сопливое дело, чем занимался мой дядя в свои двадцать три года. Он нас содержал, когда я избавилась от твоего идиота папаши. В трудные времена перестройки! Никогда не забывал. Ну-ка, рассказывай, во что ты вляпался с этим ящиком!
Матушка не приветствовала мое общение с компьютером.
– Отец Кортика – адвокат… – начал я издалека.
– Тоже мне новость! – хмыкнула матушка.
– Ты знакома с бабушкой Кортика? Ее зовут Ассоль.
– Ассоль? Умереть – не встать! Нет, не знакома.
– Отец Кортика сказал, что это бабушка Ассоль предложила твою кандидатуру в няни.
Матушка молча вышла из комнаты и отправилась на второй этаж. Мы с Кортиком слушали ее шаги наверху. Через пару минут она вернулась с фотографией в рамке, подошла к Кортику и сурово поинтересовалась:
– Это твоя бабушка?
– Наверное, – пожал плечами Кортик.
– Что за наверное? Ты никогда не видел свою бабушку?
– Только на фотографиях.
– Умереть – не встать! Хотя… я ведь тоже ее не видела, а мы с тобой вместе с трех лет. Вот что я вам скажу: я не знакома с этой женщиной. Теперь объясните, как она могла меня рекомендовать?
– Может быть, ты была известной сиделкой? – предположил Кортик.
– Нет. Не была. Я окончила курсы медсестер, чтобы самой делать уколы своему сыну-инвалиду и еще чтобы отличать его настоящие нервные припадки от симуляции. Я никогда не работала медсестрой в больницах, слава богу, дядя Моня не дал нам умереть с голоду! Теперь объясните, почему вы разглядываете его подпись и задаете странные вопросы.
– У бабушки Ассоль в подвале был сейф. В нем лежало письмо. Вот оно на экране.
Матушка нащупала очки на груди, надела их, ознакомилась с письмом и с облегчением выдала:
– Слава богу, эту несчастную оправдали! – Она выпрямилась, сняла очки и поинтересовалась шепотом: – Вы вскрыли сейф хозяйки дома?
– Это сделал ее зять, – отмахнулся я.
– Да. Это сделал мой папа, – кивнул Кортик.
– Адвокат вскрыл сейф, достал оттуда письмо с подписью дяди Мони и отдал его тебе? – продолжала шептать матушка.
Я впервые видел неподдельный ужас в ее глазах.
– Нет, подпись дяди Мони я нашел в других документах, они были на дискете, но дискету… – я замешкался, соображая, – дискету тоже дал мне адвокат.
– Все ясно. Это – заговор! – определилась матушка.
– И что нам делать? – опешил Кортик. – Это… Это все потому, что вы евреи?
– Ты, – ткнула она пальцем в Кортика, – ни слова не скажешь о подписи Иммануила своему отцу. А ты! – Она повысила голос, повернувшись ко мне. – Ни слова не говоришь дяде Моне! Немедленно поклянитесь жизнью своих матерей, что так и сделаете!
Мы с перепугу поклялись.
– А я… – Матушке хватило пары секунд на раздумья. – Иду в гостиную и буду обо всем этом думать. Если кто хочет попробовать печенье, которое мне очень помогает думать, то поспешите. Оно еще теплое.
Матушка клятвой связала Кортика с его отцом, а меня с дядей Моней, это она сделала не по глупости, а из родственных соображений. И даже печенье с изюмом не помогло ей разобраться и дать потом другие указания. Поэтому с дядей Моней говорил Кортик, а с адвокатом – я. Тем самым мы не причинили жизни наших матерей ни малейшего вреда. Это я придумал так поступить.
Встречу с адвокатом я обставил с жуткой секретностью. Мы должны были разговаривать в беседке, на которую так любил залетать соседский петух.
– Подслушивающих устройств здесь нет! – заявил я, как только папаша Кортика, проведя рукой по скамейке, собрался усесться.
Он завис задом и подозрительно осмотрелся.
– Не понял?
– В доме говорить нельзя, – разъяснил я. – Там же повсюду ваши камеры наблюдений.
– Не повсюду, – адвокат наконец присел.
– Да, кроме одного туалета и матушкиной спальни внизу.
– Два туалета без камер, – уточнил адвокат. – Иллюзия присутствия родителей рядом с сыном. Но ты зря беспокоишься, передается только изображение. Для передачи звука на такое расстояние нужно слишком дорогое оборудование. Что ты выяснил?
– Нина Гринович дружила с матерью вашей тещи. С Еленой Ландер. Кортик нашел фотографию сорок четвертого года, на которой они вместе. Елена держит на руках маленькую бабушку Асю.
– Почему – Асю? – удивился адвокат.
– Там написано: «Нина и Леночка, Асе 3 года».
– Прекрасно! – Адвокат встал, вероятно, считая мою миссию выполненной. – Этим объясняется наличие извещения о реабилитации в сейфе бабушки Ассоль. Бабушка Ася! – Он хмыкнул.
– Сядьте, – попросил я гробовым голосом. – Это еще не все.
Я думаю, он сел от неожиданности.
– В комиссию, которая разбиралась с врагом народа Ниной Гринович, входил Иммануил Швабер, ему тогда было двадцать три года. Я сравнил подписи дяди Мони на его завещаниях и под приговором, и матушка тоже подтвердила – подпись его.
Адвокат открыл рот, но потом скривил его в усмешке.
– Ну ты даешь, Атила! – сказал он, совсем как Кортик. – Твой дядя Моня имел отношение к этой бумажке в сейфе бабушки Аси?
– Получается, что имел. Но и это не все. Выяснились некоторые подробности появления меня с матушкой в вашей семье. Вы сказали, что именно бабушка Соль рекомендовала вам взять мою матушку в няньки.
– Не просто рекомендовала, а можно сказать – приказала! Нет, сначала она предложила твою мать в домработницы, а потом – в няньки. Пришлось ее послушаться, ведь для проживания внука за городом она предложила свой дом.
– Вы не хотели брать медсестру с ребенком, так ведь?
– Не хотели. Ты не просто ребенок, а инвалид. Извини, но…
– Все нормально. Я инвалид, и осознаю это спокойно.
– Да… О чем это я?.. Мы долго с женой сопротивлялись. Но теща настояла, указав нам на профессиональные навыки и стаж работы твоей матери.
– Моя мать никогда не работала медсестрой.
– Но как же?.. – Он опять вскочил. – Мы проверяли ее документы! У нее был диплом медсестры!
– Диплом был, а рекомендаций не было, так ведь? Не было выписки с последнего места работы.
– Минуточку… Да, я этого не припоминаю… А ты откуда знаешь?
– Моя мама никогда нигде не работала. Она рано вышла замуж. В первый раз, – добавил я.
– В конце концов, – адвокат сел и оттянул узел галстука, – твое с матерью присутствие сделало жизнь нашего сына достаточно комфортной и разнообразной. У него отменное здоровье. Пока никаких увечий и травм… Давай просто подведем итог того, что мы узнали.
– Нет, не подведем, – уверенно заявил я.
– Не подведем? – опешил адвокат.
– Вы можете просто перечислить факты, но я на этом останавливаться не собираюсь. Итог подводить рано.
– Хорошо, я перечислю факты. Моя теща хранила в сейфе справку о реабилитации жены известного писателя. А твой дядя…
– Он мне не дядя. Я еще в прошлый наш разговор спрашивал, кем мне приходится дядя матери.
– Да? И что я сказал?
– Чтобы я не отвлекался.
– Вот именно. Не отвлекайся. Дядя твоей матери имел прямое или косвенное отношение к осуждению жены писателя. – Он задумался.
Выждав достаточно времени, чтобы профессиональный адвокат сориентировался в том, что сам сказал, я предложил вместо подведения итога перечислить возникшие вопросы. Тогда проще будет разбираться в первоочередности их решения.
– Вопрос первый (я загнул мизинец): наше с матушкой присутствие в доме бабушки Соль было ею подстроено с целью мести дяде Моне или по меркантильным соображениям?
Адвокат уставился на меня с удивлением и опять непроизвольно приоткрыл рот. В тот момент я почти поверил, что он совсем не в курсе дела, а бумажку из сейфа мне подсунул, чтобы занять работой и втереться в доверие.
– Вопрос второй (пришла очередь безымянного пальца): участие дяди Мони в осуждении Нины Гринович. Вопрос третий…
– Ты только что предположил две причины совершения преступлений – месть или выгода, – перебил меня адвокат. – Определись с предположениями.
– Начну с мести. Бабушка Соль родилась там же, где жила Нина Гринович, которая к тому же являлась подругой ее матери – судя по надписи на фотографии. Если мы ответим на вопрос об участии дяди Мони в деле № 9645, можно будет точно установить – месть это или меркантильный интерес.
В тот момент я сам себе ужасно нравился, а выражение лица адвоката только увеличивало мое упоение собственным умом и сообразительностью.
– Правда, тема мести несколько странная. Дяде Моне уже почти восемьдесят, ваша теща может не успеть ему отомстить. Чего она ждет? Тема выгоды мне больше нравится. Если бы вы меня не перебили и выслушали третий вопрос…
– Говори! – перебил адвокат.
– Хотелось бы знать, что именно делала Нина Гринович в оккупации. На вашей дискете только приказы, приговоры. А где хранятся дела, по которым выносились приговоры?
– Подожди, ты хочешь сказать, что у твоего… у дяди твоей матери и у моей тещи может быть какой-то общий меркантильный интерес?
– Вам это кажется невероятным? – Я изобразил удивление. – Зачем же вы тогда подсунули мне письмо из сейфа?
Адвокат молчал, напряженно что-то обдумывая. Я решил зайти с другой стороны.
– Что делает ваша теща последние годы?
– То же, что и всегда – ищет… клады… – начав уверенно, к последнему слову он совсем стушевался.
– А что она делала до того, как стала искать клады?
– Ездила с цирком по свету и искала… клады. Ерунда получается.
– Откуда вы знаете, что она ищет именно клады? – К этому моменту я начал сомневаться в умственных способностях адвоката, но своим ответом он развеял мои сомнения.
– Она их находит! – повысил голос адвокат. – Находит и получает свой процент! Официально!
– Тогда вся надежда на Кортика, – приуныл я. – Вы ничего толком не знаете.
– В каком смысле?
– Я думал, вы все знаете и будете постепенно подсовывать мне новые факты, проверяя мои умственные способности и интуицию на разгадке составленного вами кроссворда по поиску сокровищ.
– Сокровищ? – удивился он.
– Ну да. Вы занимаете мое время решением логических задач, изучением истории и вашего семейного архива, а в конце мы с Кортиком найдем замшелый сундучок с сокровищами.
– Ты сказал – вся надежда на Кортика. А при чем здесь мой сын?
– Я говорю с вами, а он – с дядей Моней. Потом мы суммируем информацию.
– Я не хочу, чтобы мой сын… – требовательно и почти зло начал адвокат, и тут уже я его перебил:
– Поздно. Гены сработали.
– Какие еще гены?!
– Ваш сын по ночам чертит карты предполагаемых мест хранения сокровищ, которые последователи Заратустры могли спрятать в Египте.
Следует признать, что Кортик получил нужную информацию гораздо быстрее, чем я.
Дело было в воскресенье. Он подошел к старому «Плимуту» дяди Мони, когда тот со скоростью хромой утки проехал все дорожки от ворот до Надома и остановился у крыльца. Подошел и сквозь стекло стал смотреть на старика. Дядя Моня минут через пять понял, что мальчишка пришел не просто поздороваться, и опустил стекло.
Кортик, не раздумывая, начал с главного:
– Иммануил Швабер, это вы вели дело № 9645?
Дядя Моня изумился, но вида не подал.
– Какого года? – спросил он.
– Тысяча девятьсот сорок пятого, – отрапортовал Кортик. – Дело жены одного писателя.
– Я, – сознался дядя Моня, открыл дверцу и осмотрел «пионэра» с головы до ног, после чего огласил приговор: – Десять лет лагерей. – Подумал и добавил: – Выжила. Вернулась в Крым.
– А что она сделала? Что значит – пособничество врагам? – продолжал допрос Кортик.
– Работа на врага в оккупированной зоне.
Кортик немного подумал, потом спросил:
– А где она еще могла работать в оккупированной зоне?
Дядя Моня тоже немного подумал и ответил:
– Нигде. Она могла уйти в подполье и вредить врагу. Но, имея на руках психически нездоровую мать и сильно опасаясь, что немцы ту просто ликвидируют, Нина Гринович пошла работать в типографию.
– Что она делала в типографии? – уточнил Кортик.
– Да уж не полы мыла! Она принимала самое активное участие в выпуске немецкой газеты. С ее участием было выпущено пять экземпляров фашистского средства массовой информации.
На этом разведывательная миссия Кортика была закончена – он узнал все, о чем я просил, но как всегда это бывает в беседах со взрослыми, из каждого их ответа вытекает масса новых вопросов. Например, таких:
– Немцы всегда убивали психов?
– На оккупированных территориях они в первую очередь убивали психически больных и цыган, – подтвердил дядя Моня.
– А вы? – прищурился Кортик.
– Уважаемый пионэр, вы переходите границы дозволенного. Станьте прямо перед полковником в отставке! Руки по швам!
– Я нечаянно, я не так спросил, – повинился Кортик, выпрямившись и вытянув руки.
– Что вы хотели спросить? Не был ли я психом?
– Нет, конечно. Я хотел спросить, вы убивали людей?
– Естественно, убивал! А теперь позвольте и мне уточнить некоторые детали нашей беседы.
– Не знаю никаких деталей, – тут же отбился Кортик.
– Тогда откуда вы могли узнать секретную информацию и номер дела сорок пятого года?
– Из письма. А письмо было в сейфе моей бабушки. Эту самую Нину Гриневич…
– Гринович.
– Да, Гринович, ее рели… оправдали, а она уже умерла и не узнала этого.
– Дай-ка подумать… – Дядя Моня закрыл глаза, чтобы зеленый цвет газонов и яркие листья облетающего клена на них не усугубляли сумбур в его голове. Посидев так немного, он приподнял тяжелые веки. – Я понял. Твоя бабушка получила известие о реабилитации Нины Гринович. – Сумбур в голове не проходил, Иммануил Швабер перешел на «ты»: – Твоя фамилия, если не ошибаюсь, Кортнев?
– Не ошибаетесь.
– Кортнева… Кортнева… – Дядя Моня опять закрыл глаза и пробормотал: – Нет, не помню такую…
Если бы в тот момент Кортик назвал фамилию своей бабушки – Ландер, сумбур в голове дяди Мони сразу бы улегся, и он бы все понял, и Кортик мог получить дополнительную информацию, и у нас тогда не было бы полдня простоя в расследовании этого дела.
Может быть. А может быть, и нет. Важно не это. Гораздо более важным тогда оказалось другое.
Сочтя беседу с пионэром законченной, дядя Моня повернулся назад и сказал:
– Павел Игнатьевич, приехали.
С заднего сиденья поднялся шофер, который обычно возил Кортика по всем местам учебы, отдыха и развлечений. Выглядел он неважно. Когда он так выглядит – а это бывает обычно по понедельникам, – матушка не разрешает ему садиться за руль «Лендровера» и вызывает такси, и шофер ездит с Кортиком в такси как пассажир.
Шофер выбрался из машины, потрепал Кортика по волосам, помог выйти дяде Моне, и они пошли в Надом, где дядя Моня выпил чаю, а Павел Игнатьевич принял с моей матушкой лекарство.
Пока взрослые пили чай и лечились, Кортик передал мне полученную информацию. Было решено подняться в комнату бабушки Соль и провести там обыск и более тщательное изучение ее альбома с фотографиями.
Кортик никогда не ездил со мной в лифте – «…ах, мой милый Августин, все про…»
– Августин! – кричал Кортик, поднимаясь по лестнице. – Все прошло!.. Все прошло!..
За ним, повизгивая от радости, бежал Улисс.
Мы потрудились на славу. Даже стены простучали. Если и в этой комнате есть видеокамеры, то папаша Кортика повеселится на славу. Вся добыча – кучка черно-белых фотографий, выпавших из второго тома Льва Толстого.
Разложив фотографии на полу, мы определили, что все они с одного мероприятия, а именно – с похорон.
– Ты не замечаешь ничего странного? – спросил я у Кортика.
– Замечаю, – кивнул он. – Дядя Моня в странной шляпе и с усами. Это точно он, посмотри на нос!
Я задержал дыхание. Фотография, на которую указывал Кортик, была самой малонаселенной. У закрытого гроба, который поставили на землю, стоял высокий мужчина в шляпе и длинном кожаном пальто, зауженном в талии. В нескольких шагах от него маячили еще двое мужчин с лопатами. Неподалеку – ограда, за нею кое-где могильные памятники и больше никого из людей.
На остальных снимках народу прибавилось, но все было странно, неорганизованно. Люди стояли кучками у холмика с землей. Еще на одной – невысокий памятник неподалеку от свежей могилы.
– А ты что странного заметил? – спросил Кортик.
– Фотограф снимал издалека. Так похороны не фотографируют. У моей матушки много фотографий с разных похорон, на них куча родственников, да еще и мертвец в гробу крупным планом. Все рыдают и позируют. А здесь, видишь, кто-то снимал с далекого расстояния. Вот на этой фотографии ветка мешает, а лиц людей вообще не разглядеть – далеко.
– Что ты думаешь? – спросил Кортик.
– Ты первый говори.
– Я думаю, что это похороны. И что фотографировала из кустов бабушка Соль. Видишь, ее нигде нет, и фотографии она не положила в альбом, а спрятала в книжке. Теперь ты говори.
Я тоже решил, что снимала бабушка Соль и что это могли быть похороны Нины Гринович.
– Покажем дяде Моне эту фотографию? – предложил перейти к действиям Кортик.
– Сейчас? – ужаснулся я.
– А вдруг он завтра умрет? Сам говоришь, что он все время пишет завещания. Он может умереть в любой момент, и мы тогда ничего не узнаем.
– Он пишет завещания не потому, что готовится к смерти, а потому что готовится к свадьбе!
– Тем более! – завелся Кортик. – Укорачивает свою старческую жизнь сексом.
И мы отправились с фотографиями вниз. Кортик – по лестнице, Улисс – за ним, я – на лифте.
Кортик добежал первым. Когда я подъехал на коляске, он уже нетерпеливо топтался в дверях столовой, а трое взрослых за большим круглым столом смотрели на него с задумчивым недоумением.
Я подъехал, взял у Кортика один снимок и бодрым голосом объявил:
– Дядя Моня, мы тут в бабушкиной спальне нашли вашу фотографию.
– Да, – поддержал меня Кортик. – Вы на ней с усами и в женском кожаном пальто.
Немая сцена.
Дядя Моня недолго разглядывал фото, потом перевернул его, и я обругал себя – ничтожный мученик ада, потерявший соображение! – я не посмотрел на оборотные стороны снимков, а ведь там столько может быть написано!
– Тысяча девятьсот семидесятый, – задумчиво произнес дядя Моня и по очереди одарил нас с Кортиком тяжелым взглядом. – Крым…
– Моня, расскажи мальчикам, кого ты там похоронил, а то они бог знает что напридумывают, – попросила матушка.
– Это была рабочая командировка с соответствующим грифом секретности, а сорок лет еще не прошло! – заявил дядя Моня.
Мы с Кортиком хором вдохнули воздух и со стоном выдохнули. Тайна ускользала от нас из-за какого-то там грифа секретности!
– А можно не считать этот срок? – спросил Кортик. – Я подумал, вдруг… Ну, вдруг вы неожиданно… Вы же уже старый, все может случиться.
– Хорошо. Я вам расскажу, кого похоронил в семидесятом, а вы, молодой человек, за свою наглость будете наказаны.
– Я согласен! – подпрыгнул Кортик.
– Вы будете наказаны свадьбой, – заявил дядя Моня.
– Как это? – От неожиданности я сильно дернул за обод левого колеса и закрутился на месте.
– Свадьбой? – прошептал Кортик.
– Именно. Вы будете присутствовать на моей свадьбе. Поднесете кольца в нужный момент.
– А, кольца!.. – перевел дух Кортик.
– Вы будете в греческой тунике.
Я прыснул. Кортик занервничал.
– С венком из лавровых листьев на голове и с луком через плечо! – громко объявил дядя Моня и для подтверждения своего решения стукнул ладонью по столу. Отчего шофер Павел Игнатьевич поднял голову, лежащую на столе рядом с тарелкой, подпер ее рукой, обвел всех присутствующих отстраненным взглядом и погрозил пальцем:
– Детей бить нельзя…
Дядя Моня ждал, не сводя тяжелого взгляда с Кортика. Тот растерянно посмотрел на меня.
– Туника – это женское платье?
– Да нет, это носили все греческие боги и мужчины, – успокоил я его как мог.
Кортик посмотрел на фотографии на столе. Опять – на меня.
– Деточка, ты будешь неотразим, ты же настоящий греческий бог! – прошептала моя матушка, подтянула к себе Кортика за руку и поцеловала его в лоб. – Тебя я тоже очень люблю, – сообщила она мне, как обычно делала после ласки другого мальчика.
– Ладно… – вздохнул Кортик.
– Непреме-е-енное условие! – тут же проблеял дядя Моня. – Никаких стрижек до регистрации брака. Никаких парикмахерских в ближайшие десять дней.
– А он и не собирался. – Матушка потрогала светлые кудри Кортика и обратила свой взгляд на меня. – А вот тебя давно пора стричь!
Дядя Моня тоже посмотрел на меня и спросил, с чего начать?
– С сорок пятого года! – сказали мы с Кортиком хором.
Вот что мы узнали.
Получив в двадцать лет ранения на фронте, дядя Моня с сорок четвертого года находился при штабе N-ской армии, освободившей Крым.
– Ты был энкавэдистом? – поинтересовался Павел Игнатьевич, после чего опять уронил голову на стол.
– Не засоряй мозги подрастающему поколению. Я работал на страну и на победу. А Нина Гринович работала на немцев, печатала газету в типографии. У нее был аусвайс, но тогда существовал комендантский час. Она попалась патрулю и была отправлена в трудовой лагерь.
– В Германию, – кивнула матушка.
– Нет, не в Германию. В Прибалтике тоже были немецкие лагеря. Сгинуть она там не успела, но и возвращаться домой ей было не с руки – из одного лагеря в другой. Но она вернулась. Она могла остаться в Прибалтике, как жертва концлагеря, под другим именем – кто бы там документы проверял после освобождения! Знала, что в Крыму ее обязательно арестуют за пособничество немцам, но вернулась. У нее, видите ли, была идея. Устроить музей своего похороненного в Старом Крыму мужа. Ради этого и вернулась. И на что она надеялась, я вас спрашиваю? – Дядя Моня осмотрел всех присутствующих: – А вот на что. Оказывается, печатая немецкую газету, Нина Гринович узнала важные для советской разведки сведения. Она спрятала один листок дома. Вернувшись, достала его и сама пришла в отдел Наркомата.
– Таки ей было на что надеяться! – вступила моя матушка. – Она рассчитывала на прощение, если данные из газеты имели ценность для Советской армии.
– Таки зря надеялась! – разнервничался дядя Моня. – Ее сначала приговорили, а потом стали исследовать содержимое газеты. Нашли кое-что интересное. Например, по затонувшему «Германику» – гордости немецкой нации, огромному кораблю, который потопила наша подводная лодка. Я знаю, что в сорок шестом к ней в лагерь дознаватель приезжал. Видно, информации из той газеты было недостаточно. Не знаю, помогла ли ему жена писателя, но срок ей не скостили. А капитану подводной лодки, который выпустил по «Германику» торпеды, героя дали.
– Теперь про похороны, да? – не выдержал такого длительного отступления Кортик.
– Помедли, молодой человек! – осадил его дядя Моня. – Были годы после лагерей, когда Нина Гринович вернулась в Крым.
– Она-таки сделала музей? – спросила матушка.
– К тому времени в домике писателя председатель исполкома устроил себе курятник. Эта женщина была бесправна, она не могла пойти и выгнать птицу из домика. Она пошла другим путем. Она начала писать в Союз писателей, составлять сборники произведений своего мужа, жаловаться, просить, требовать. Через три года такой деятельности Союз писателей прибавил ей пенсию, как вдове Гриновича. Председатель сам убрал кур и уток, а уж вычистить после этого дом было для Нины Гринович после лагерей плевым делом. Хоть она и вернулась больной и почти лысой.
– А потом она умерла и тайну с собой унесла в могилу? – опять потерял терпение Кортик.
Его усадили за стол и дали чаю.
– В семидесятом году я все еще был на плаву. Евреи и тогда никому не нравились, но я выбился в офицеры госбезопасности. И вдруг мне сообщают, что Нина Гринович при смерти. Подняли дело сорок пятого. Уже из архивов контрразведки. Предложили мне отправить к ней человека для беседы. Вдруг она не все отдала в сорок пятом? А потом обиделась за лагеря. К тому времени домик писателя стал музеем. И все отдыхающие в Крыму считали необходимым посещать его, а потом, как полагается, фотографировались с вдовой. Могилку писателя вдова привела в хорошее состояние. На могилу тоже ходили толпами. Никто не вспоминал Нину Гринович, осужденную за пособничество оккупантам, она стала вдовой известного писателя, книги которого обожали женщины и дети. Вероятно, молодой человек, – дядя обратился к Кортику, – ваша бабушка тогда жила в Крыму или приезжала отдохнуть – в судьбе вдовы многие принимали участие. Из ее похорон местные жители собирались демонстрацию устроить. Одних венков было заготовлено полста. Вот мне и намекнули, что осужденная на десять лет лагерей не должна иметь такое важное погребение. Я сам поехал.
– Она сказала вам про сокровища? – уже почти не надеясь на тайну, спросил Кортик.
– Молодой человек, – уставился на него дядя Моня. – О чем вы все время твердите? Какие сокровища?
– Утонувшие! – не выдержал и я тупости взрослых. – Вдова писателя хотела откупиться от ареста важными сведениями о сокровищах на затонувшем корабле! Это же понятно!
– Не смей повышать голос на дядю Моню! – закричала матушка и повернулась к дяде: – Подростки. – Она поправила ему воротник рубашки, смахнула крошки с вязаной шерстяной безрукавки. – Ничего, через пару лет они забудут про сокровища, будут интересоваться девочками.
После этих слов дядя Моня покосился на меня с исследовательским интересом. Потом очнулся, сопоставив образ в инвалидной коляске и девочек, и продолжил:
– В чем-то они правы. Но это не золото-серебро в сундуке капитана Флинта. Из немецких архивов удалось выудить информацию о перевозке на «Германике» ядерного вещества. Немцы тогда вовсю разрабатывали новое оружие. Радий стоил куда дороже золота.
– И что? – уныло поинтересовался Кортик. Его явно не вдохновило услышанное.
– Информация не подтвердилась. Во всяком случае, если речь и шла о радии, то не в таком количестве, ради которого стоило начинать поисковые работы. Потом в сорок пятом американцы устроили Хиросиму, а там уж и мы через пару лет сделали атомную бомбу. А Нину Гринович я в живых не застал.
– Но ты ее похоронил? – Я кивнул на фотографию на столе.
– Вы просили тайну? Вот вам тайна. Я ее похоронил в семидесятом. Тихо, без шума. Вернулся в Москву. А через полтора года меня вызвали к председателю КГБ и отправили в Крым. Задание такое: выкопать останки вдовы писателя и тщательно их обыскать.
– Зачем? – выдохнул Кортик с ужасом.
– Если бы я чего нашел, я, может быть, спустя столько лет сказал вам, зачем. Но могила Нины Гринович оказалась пустой. Вот так, молодые люди.
– Пустой гроб? – Мне стало не по себе.
– Гроба тоже не было. Ну как? Не разочарованы?
– Что ты такое рассказываешь, Моня?! – возмутилась матушка.
– Но они же хотели узнать страшную тайну! Надеюсь, я оправдал их ожидания. Помните, юный греческий бог – никакой стрижки до свадьбы!
– Ты все выдумал? – Матушка улыбнулась и легонько толкнула дядино плечо своим.
– Детям врать нельзя. Можно чего-то недоговаривать в силу неразвитости их мышления. А врать нельзя.
Шофер Павел Игнатьевич приподнял голову и подтвердил:
– Детям врать нельзя!
Дядя Моня встал, собираясь уходить. Матушка тоже встала.
– Минуточку! – Я подъехал поближе к столу и показал на фотографии: – Странные похороны за оградой кладбища. Почему ее не захоронили рядом с мужем?
Дядя Моня, опершись о стол, со старческой невозмутимостью поднял сначала правую ногу, затем – левую, и ждал, когда присевшая рядом матушка поможет его ступням попасть в ботинки, а потом завяжет шнурки. Он ответил, когда матушка встала и погрозила кулаком в мою сторону.
– Эта информация, молодой человек, пока вам недоступна в силу малого возраста.
– Вы вообще на чьей стороне? – спросил Кортик. – Кто-нибудь извинился перед вдовой за лагеря?
– А вот это не обсуждается в силу неразвитости вашего мышления, юные пионэры.
Кортик в греческой тунике, в сандалиях с переплетенными на икрах веревками, с огромным луком через плечо и длинной стрелой в руке (этой стрелой да из такого лука можно было сразу насадить, как на шомпол, полдюжины желающих подставить свое сердце Амуру) произвел на свадьбе фурор. Желающих сфотографироваться с ним было столько, что мой друг тут же получил эксклюзивное предложение о подработке в загсе в летние каникулы.
Через месяц после нашей беседы с дядей Моней пустующий дом напротив, обложенный черным камнем, заселили. Новый жилец оказался невысоким приземистым немцем с обширной плешью от лба до затылка и в круглых очках на небольшом остром носу. Его пухлый рот всегда был в положении готовности к чмоку, отчего щеки казались втянутыми.
– Почему ты решила, что он немец? – спросил я у матушки.
– Ты видел его жилетку? Нет, ты видел его жилетку? А не видел, так и не говори ничего! Такие жилетки носят только одесские евреи и обрусевшие немцы.
Вы уже-таки поняли, что моя матушка была одесской еврейкой?
– А может быть, он одесский еврей? – поддел я ее.
– С такой жиденькой шевелюрой в пятьдесят восемь лет? Я тебя умоляю! Немец из Кёнигсберга.
– Откуда ты знаешь, сколько ему лет?
– Охранникам на въезде в поселок нравятся мои пирожки с творогом. Я могла поинтересоваться новым соседом?
Через несколько дней после заселения немца случился неожиданный звонок от бабушки Соль. Обычно она звонила поздно вечером, чтобы застать Кортика дома, а тут – в девять утра. Я взял трубку и предложил ей перезвонить на мобильный внука. Бабушка Соль только фыркнула.
– У меня к тебе несколько вопросов. Тебя действительно зовут Атила, или это прозвище?
– Действительно, – ответил я, едва не спросив, а с чего ей пришло в голову назвать внука Икаром.
– Тогда, Атила, говори, что у вас нового. Говори быстро и как на духу.
Поскольку она не определила, что имеет в виду под «новым», я сообщил то, что волновало меня:
– На даче напротив поселился сосед. Матушка говорит, что он немец.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?