Текст книги "Таинственный гость"

Глава 4

Мы с Лили ждали в офисе мистера Сноу необычайно долго. За последние десять минут никто из нас не проронил ни слова. Признаться, мне, в отличие от Лили, такое долгое молчание несвойственно. Я расхаживаю по комнате, а она неподвижно сидит в кресле, бледная и мокрая от испарины.

Когда мистер Гримторп упал замертво на пол чайной, было ужасно, и еще хуже стало, когда ворвались полицейские и парамедики с криками: «Все вон из комнаты! Сейчас же!» Поток гостей устремился к выходу, а медики принялись тщетно реанимировать уже усопшего Гримторпа, развалившегося на полу. Я намеревалась последовать за гостями, но Лили вырвалась из моих рук и прижалась к стене, на ее лице был написан такой ужас, что даже я могла с легкостью распознать его. Она застыла на месте, сливаясь с обоями.

– Лили! – крикнула я, расталкивая всех на пути к ней. – Идем!

Я схватила ее ледяную ладонь, и мы с Лили вместе покинули чайную, стараясь не смотреть на обмякшее, безжизненное тело мистера Гримторпа.

– Отведи ее в мой кабинет, Молли, – сказал мистер Сноу, увидев нас. – Возможно, полиция захочет поговорить с ней.

Полиция. Слово, от которого дрожь по спине.

Вместе с Лили я прорвалась сквозь толпу, заполнившую весь коридор от входа в чайную до самого лобби. Одержимые тайнами «ягнята» и жаждущие сенсации журналисты, все с ВИП-пропусками на шее, шепотом делились сведениями: «Он мертв? Что случилось? О чем он собирался объявить?» Но к этому моменту уже подоспели и другие люди, узнав, что в «Ридженси гранд» случилось что-то нехорошее.

Пробегая через лобби, я мельком увидела на крыльце мистера Престона: тот, раскинув руки, старался сдержать толпу, в то время как от блестящих дверей отражались мигающие красные огни машин «скорой помощи».

С каждым шагом Лили все тяжелее повисала на моей руке. Мне казалось, что она вот-вот рухнет на пол.

– Лютик, выше носик. Все наладится, – сказала я, крепко схватила ее и повела задними коридорами вглубь отеля.

По правде говоря, я не верила, что все наладится, но не зря же бабушка учила меня, как важно сохранять солнечное настроение в темные времена.

Мы прошагали целый лабиринт коридоров и переходов, пока наконец не очутились у кабинета мистера Сноу. Я с силой постучала, сказав дрожащим, но уверенным голосом: «Уборка!» Никто не ответил, что и неудивительно, но я обязана была соблюсти правила. Я повернула ручку и, к счастью, обнаружила, что дверь не заперта. Когда я подвела Лили к темно-бордовому гостевому креслу, та рухнула в него, как марионетка, у которой обрезаны ниточки. Все последние полчаса она просидела там, сгорбившись и не говоря ни слова.

– Лили? – спрашиваю я ее. – Ты как, в порядке?

Лили смотрит на меня, зрачки ее расширены, как никогда.

– У меня ужасное предчувствие, – шепчет она. – Все очень, очень дурно обернется. Для меня. Для нас.

Тут в дверях возникает еще одно лицо, знакомое и вызывающее радость своим появлением.

– Анджела! – кричу я и выскальзываю из кабинета, чтобы постоять с ней в коридоре.

В руках у нее чашка чая.

– Вот, – говорит Анджела, передавая мне теплую чашку. – Я решила, тебе это нужно.

– Спасибо. Я не могу в это поверить, Анджела. Не могу поверить, что он мертв.

– Мне тоже никак не верится, – отвечает она. – Будем надеяться, что этому скоро найдется объяснение. Но, Моллс, говорю тебе, ситуация – дрянь. Прямо как в криминальных подкастах.

Я привычна к обморокам, так что в этот момент мой старый враг – головокружение – наносит мне еще один удар, вызывая во мне ужасное чувство, что весь мир переворачивается вверх дном. Чтобы не упасть, я концентрируюсь на чашке в моих руках.

Разве не странно, что смысл чего бы то ни было может извратиться в мгновение ока? Всего несколько месяцев назад Анджела познакомила меня с подкастами в жанре тру-крайм, от которых я осталась в восторге. Вместе мы прослушали целый подкаст под названием «Дюжина грязных подозреваемых» о череде убийств, совершенных мафией в пригороде. Прошло десять минут с начала первого эпизода, а Анджела уже угадала убийцу.

– Ба! – радостно воскликнула она, когда имя убийцы раскрылось в финальном эпизоде. – Ну и кто теперь босс мафии? – вопрошала Анджела, танцуя от радости из-за своей проницательности, и ее огненно-рыжие волосы тоже будто бы танцевали.

Всего несколько месяцев назад жанр тру-крайм был для нас развлечением и формой эскапизма, но теперь при одной мысли об убийстве у меня дрожат коленки.

– Молли, с тобой все в порядке? – спрашивает Анджела.

Мне удается слегка кивнуть.

– Не переживай, – говорит она, – я держу ухо востро. Дам тебе знать, если на свет полезет всякая грязь.

– Грязь?

– Молли, – произносит она, касаясь моей трясущейся ладони, – такую внезапную смерть трудно назвать естественной.

– А если она неестественна, в чем тогда дело?

– В криминале, – говорит Анджела, пристально глядя на меня округлившимися глазами.

– Моя бабушка говорила: «Не спеши с выводами, иначе оступишься и упадешь».

– А моя бабушка говорила: «Смотри в оба, чтобы твой банан не стащили обезьяны», – отвечает Анджела. – Вот я и смотрю.

Вдруг из кабинета мистера Сноу доносятся рыдания. Мы обе заглядываем внутрь и видим: это Лили, схватившись за голову, плачет в кресле.

– С ней все нормально? – спрашивает Анджела.

– Если честно, я не знаю, – отвечаю я вполголоса.

Я благодарю Анджелу за чашку чая. Та кивает и уходит без единого слова.

Я вхожу в кабинет и ставлю чашку на стол рядом с той, которая уже была у Лили.

– Вот, – говорю я. – Чашка хорошего чая заставляет забыть обо всех невзгодах, а если нет, надо выпить еще одну.

Я жду улыбки, взгляда на меня, но не получаю ни того ни другого.

Время тянется поразительно долго, пока я бессмысленно болтаю о том, какой порядок в кабинете у мистера Сноу, как сильно разнятся между собой книги в кожаных переплетах и в мягких обложках, как бабушка не только посвятила меня в премудрости полировки серебра, но и научила искусно чистить переплеты при помощи ткани без ворса и седельного мыла.

– Молли… – внезапно произносит Лили.

Я торопливо подбегаю и сажусь возле нее на стул.

– Да?

Ее глаза как две лужицы с рябью на поверхности.

– Мне страшно.

– Я знаю, – отвечаю я. – Но почему?

– Потому что умер известный человек. Потому что во всем всегда винят горничных. Тебе это лучше всех известно.

Я беру ее руки в свои и уже открываю рот для пламенной речи о том, что добро всегда побеждает зло, а смелость города берет, но тут в дверях появляется мистер Сноу.

– О, слава богу, – говорю я. – Я так рада видеть…

Но слова застревают в горле, потому что, когда мистер Сноу входит в кабинет, позади него я вижу женщину, с которой я, к своему огромному несчастью, повстречалась несколько лет назад и надеялась больше никогда ее не увидеть. Крупная, внушительная, с широкими, как у спортсменки, плечами, одетая в черный свитер и черные брюки, хотя ношение ею штатского вместо полицейской формы меня никоим образом не успокаивает.

– Здравствуйте, Молли, – произносит детектив Старк, уверенно стоя на пороге кабинета мистера Сноу.

Я знаю, этикет требует от меня сказать что-то вроде: «Какая приятная встреча» или «Как я рада снова видеть ту, которая несколько лет назад несправедливо обвинила меня в убийстве мистера Блэка и едва не разрушила мою жизнь», но я научилась помалкивать в тех случаях, когда слова не хотят выстраиваться в голове.

– Кто-то набрал девять-один-один, как только мистер Гримторп потерял сознание, – говорит мистер Сноу. – Молли, полиция прибыла сразу после того, как вы покинули чайную.

– А следом прибыла и я, – кивает детектив Старк, просовывая большие пальцы в петли для ремня и раскачиваясь взад-вперед на каблуках, точно ковбой из старых фильмов. – Быть здесь – то еще дежавю, – добавляет она, осматривая кабинет мистера Сноу.

– Надеюсь, не то еще, – говорю я. – Если вы хотите вести здесь расследование, то в этот раз предпочтительно не допускать грубых ошибочных обвинений. Как говорила моя бабушка: «Любой может ошибиться, но дважды ошибаются только дураки».

Мистер Сноу откашливается.

– Молли, ты, конечно же, встревожена из-за того, что случилось утром…

Старк входит в комнату, видит в кресле сгорбившуюся, расстроенную Лили и кивает на нее:

– И похоже, встревожена не только Молли. Насколько я понимаю, эта молодая женщина подавала Гримторпу чай перед его кончиной.

– У этой молодой женщины есть имя, – говорю я. – Лили Финч, горничная на стажировке. Прошу, не обижайтесь, что она молчит. Похоже, она просто в шоке.

– Я подсяду? – спрашивает детектив, пододвигая себе стоящий перед Лили стул, и садится прежде, чем кто-либо успевает ей разрешить. – Мне нужно задать вам ряд вопросов! – слишком громко говорит детектив.

Она думает, Лили глухая?

– Слух у Лили в полном порядке, – говорю я, пока Лили изучает свои белые руки, которыми стискивает колени. – Человек она не самый велеречивый, зато, уж поверьте, исключительно одаренная горничная.

– Вот я и хочу знать, чем она так одарена, – отвечает детектив. – Лили, вы же понимаете, что мистер Гримторп мертв. Только что я внимательно осматривала его тело и заметила некоторые… странности. Подозрительные странности. Поговаривают, сегодня утром вы занимались его чаем.

– Откуда вам это известно? – спрашиваю я.

– Шерил сообщила полицейским, – отвечает мистер Сноу. – Она с утра отирается на месте трагедии.

– Как связано то, что Лили наливала чай мистеру Гримторпу, с тем, что он упал и умер? – спрашиваю я.

Детектив поворачивается на стуле лицом ко мне:

– Молли, люди не умирают внезапно без веской причины. Обычно им в этом кто-то помогает. – Затем она отворачивается от меня и наклоняется прямо к лицу Лили. – Лили, кто-то, кроме вас, трогал сегодня утром чайную тележку Гримторпа?

Тишина.

– Вы наблюдали сегодня в отеле что-нибудь необычное? Наверху или, может, внизу на кухне?

Лили не отвечает. Ее глаза остекленели и ни на чем не фокусируются. Мне на ум приходит, что она в кататоническом ступоре, и старая привычка требует произнести слово «кататонический» вслух, но я ей противлюсь.

– Детектив, – вмешиваюсь я, – сегодня утром на кухне подготовили две чайные тележки для мистера Гримторпа. Одну подали ему до мероприятия, другую – во время оного. Лили было поручено доставить обе тележки. А что касается «чего-нибудь необычного», то в отеле «Ридженси гранд» странности пугающе нередки. Несколько недель назад один из постояльцев пронес в номер змею. Его питомица сбежала и свернулась калачиком в кресле лобби. К счастью, я заметила странную на вид «катушку» на изумрудно-зеленой обивке, прежде чем на пресмыкающееся уселась весьма пышнотелая мадам. А знаете ли вы, что однажды я поймала поп-звезду, насыпающую колотый лед в унитаз, чтобы охладить шампанское? Ну а буквально вчера несколько поклонников мистера Гримторпа разгуливали по отелю с фальшивыми ВИП-пропусками на груди.

– Как вы поняли, что пропуска фальшивые? – спрашивает детектив.

– «Гримтроп», – отвечаю я.

– Прошу прощения?

– Две буквы на пропусках поменялись местами. Ошибка в написании, – объясняю я, – причем грубая.

– Молли зорко подмечает детали, – подтверждает мистер Сноу.

– Хм… – кривит губу детектив Старк.

Мне вспоминается пес, живущий через дорогу от моей квартиры. Вот он точно так же поджимает губу, прежде чем со всей прытью броситься на ограду. Возможно, Лили тоже распознает угрозу, ведь она вновь начинает плакать и закрывает лицо руками.

– Тебя ни в чем не обвиняют, Лили, – говорю я.

– Еще не вечер, – отвечает детектив.

– Для протокола: Лили не единственная, кто прикасался к чайным тележкам этим утром, – добавляю я. – Я тоже их трогала, исправляла ряд мелких оплошностей, допущенных кухонным персоналом. На этой неделе среди них отсутствует ценный сотрудник, и я с горечью признаю наличие некоторых faux pas[8]8
   Неверный шаг (фр.).


[Закрыть].

Детектив встает и начинает ходить по комнате. Описав несколько кругов, она останавливается прямо передо мной:

– Значит, вы признаетесь, что трогали тележку с чаем.

– Да. – Я поднимаю правую руку. – Будучи старшей горничной, я обязана перепроверять каждую деталь на соответствие стандартам. А я никогда не уклоняюсь от обязанностей.

– Вы подметили что-нибудь странное, связанное с этой тележкой? Или с предыдущей? Что-нибудь было не в порядке?

Мгновение я размышляю.

– Вообще-то, да. Салфетка под чайником слегка сбилась в сторону, но я ее поправила.

– Боже, помоги мне! – восклицает детектив Старк и потирает свой лоб. – Я имела в виду не это.

– Прошу прощения? – отвечаю я, тоже имея в виду не это, а «клянусь Богом, я не понимаю, чего вы от меня хотите!».

– Я спрашиваю: хоть что-нибудь, связанное с чайной тележкой, – повторяет детектив, – могло бы объяснить, почему человек упал и умер?

– Нет, только если чай не был отравлен, – отвечаю я.

Рот Старк, как по команде, растягивается в ухмылке, а Лили вновь начинает рыдать.

– Мне нужно, чтобы вы пересказали в точности, о чем таком важном объявил Гримторп, – просит детектив мистера Сноу.

– Да ни о чем, – отвечает мистер Сноу. – Он не успел сказать ничего особенного, а просто… просто…

– Умер, – продолжаю я за него. – Следует называть вещи своими именами. Мистер Гримторп умер до того, как сделал объявление.

Детектив Старк смотрит на мистера Сноу.

– А вы, как тот, кто организовывал мероприятие Гримторпа, неужели не знаете, что он планировал?

– Боюсь, что нет, – вздыхает мистер Сноу.

– Просмотрите тезисные карточки, – предлагаю я.

– Тезисные карточки? – повторяет детектив Старк точь-в-точь как дрессированный попугай.

– Они были у него в руках, когда он вышел на сцену. Он оставил их на трибуне.

– Правда? – Старк скрещивает руки на груди.

Я гадаю, является ли вопрос риторическим, или в этот раз детектив на самом деле ждет от меня ответа, и на всякий случай выбираю первый вариант.

Последовавший вздох детектива Старк моя бабушка обозначила бы как «чрезмерно драматичный».

– Карточек мы на трибуне не нашли, – говорит она, – их не было ни там, ни где-либо в комнате. – Она поворачивается к Лили. – Вы должны начать говорить. И немедленно. И еще вы должны пойти со мной в чайную и показать, что там произошло. Это ясно?

– Детектив, – говорю я, вставая между ней и моей расстроенной горничной, – в настоящую минуту Лили не способна поддерживать разговор. В прошлом у меня случалось подобное. Я замыкалась, когда люди общались со мной в незаслуженно грубой манере. Я понимаю, дело не терпит отлагательств, и, так как мой речевой аппарат отлично функционирует – по крайней мере пока, – я вызываюсь сопроводить вас в чайную и рассказать о событиях этого утра.

– Не-а. Ни за что, – отвечает детектив.

– Так, подождите-ка, – вступает мистер Сноу. – Молли была рядом с Лили. Она видела все. Вдобавок она только что обнаружила упущенную деталь на месте трагедии, которую проглядели вы и ваши офицеры. Молли может оказаться полезнее, чем вы думаете.

– Я зорко подмечаю детали, – напоминаю я.

– И пропускаете столько же, сколько находите, – добавляет Старк.

Когда нечего сказать, лучше помалкивать, как-то раз заметила бабушка. И по этой причине я вскидываю подбородок, расправляю плечи и запираю рот на замок. Однако вскоре тишина становится оглушительной. Детектив несколько раз вздыхает в своей фирменной драматической манере.

И говорит:

– Пойдемте, Молли. Не будем тратить время зря.

Глава 5

Ранее

Вы когда-нибудь думали, каково было бы вернуться туда, где протекало ваше детство, и увидеть все заново, но уже взрослым взглядом? Будет ли все выглядеть так же, как в детстве? Или вы поймете, что мир уменьшился, точно отражение в зеркале заднего вида, но уменьшился не потому, что стал другим, а потому, что вы не остались прежними?

В моих мыслях грохочут с механическим лязгом черные кованые ворота, захлопываясь за моей спиной.

– Дорогу осилит идущий. По-другому в этой жизни ничего не добиться, – говорит бабушка и кладет свою теплую руку мне на спину, подталкивая идти по обсаженной розовыми кустами тропинке к поместью Гримторпов.

– Это точно не какой-нибудь музей?

– Это частная резиденция, моя дорогая, – говорит бабушка. – Хотя я с трудом назвала бы ее чьим-либо домом.

– Почему?

– Скоро сама поймешь.

По пути я протягиваю руку и прикасаюсь к мягким атласным лепесткам великолепных кроваво-красных роз.

– Осторожно, – говорит бабушка. – Всегда бойся шипов.

И я убираю руку, чтобы снова взять ею бабушкину.

– В поместье есть другие горничные и работники? – спрашиваю я на полпути.

– Уже нет. Большинство их были… уволены. Остались садовник и охранник, последний сидит в сторожевой башне у ворот. Внутрь самого дома, хоть он и огромен, не пускают почти никого. Теперь я чуть ли не единственная, кому это дозволено.

– Чуть ли не единственная?

– Дело в том, что в поместье не бывает многолюдных сборищ. Гримторпы держатся особняком.

– Лучше и быть не может, – говорю я.

– Скоро ты познакомишься с миссис Гримторп, ее нужно слушаться беспрекословно. А вот мужа ее, мистера Гримторпа, почти не видать… за исключением тех случаев, когда он все-таки напоминает о себе.

Меня охватывает жуткая дрожь, когда я представляю зловещий туман, привидение, полуневидимку.

– Он призрак?

– В некотором смысле, – усмехается бабушка. – Он писатель, который по большей части сидит взаперти в своем кабинете. Миссис Гримторп убеждена, что его скверный характер – признак творческого гения и что ее муж выше нас, простых людей. Поэтому и ему, и ей мы должны угождать без лишних вопросов. Что бы ты ни делала, Молли, не вмешивайся в его творческий процесс. Советую держаться от него подальше, так как этот человек сравним с троллем, чья меланхолия в мгновение ока сменяется дьявольской злобой.

В моем воображении рисуется новый образ этого человека: он толст, волосат, сгорблен и живет под мостом, плотоядно глядя красными глазами-бусинками.

– А миссис Гримторп? – с надеждой спрашиваю я. – У нее есть дети?

– Нет, она посвятила свою жизнь уходу за мужем и защите его доброго имени.

– Но детей она хотя бы любит?

– Очень сомневаюсь, – отвечает бабушка, – и вскоре мы выясним это наверняка.

Мы одолели длинную извилистую тропу и теперь стоим перед огромной входной дверью с грозно выглядящим латунным молотком в форме головы разъяренного льва.

– Ну, вперед! – говорит бабушка, а я своей крошечной ладошкой беру тяжелый молоток и дважды ударяю по твердой деревянной поверхности.

За дверью слышен стук каблуков, проворачивается дверная ручка. Я юркаю в безопасное место под руку бабушки.

Дверь распахивается со скрипом, являя нам женщину примерно бабушкиного возраста и роста, с вытянутым лицом и тонкими неулыбчивыми губами.

Тут я впервые вижу, как бабушка ставит одну ногу за другую, опускает глаза и делает книксен.

– Флора? – сурово произносит женщина, ее голос потрескивает, как потертая грампластинка. – Это что такое?

Я жмусь к бабушке, едва прищур этой женщины настигает меня.

– Это Молли, моя внучка, – твердо и уверенно произносит бабушка. – Я смиренно прошу разрешения оставить ее здесь на день.

– Здесь – это где?

– Мэм, сегодня в ее школе произошел неожиданный казус. За Молли некому присмотреть, пока я на работе, и я прошу: разрешите ей побыть здесь до конца моей смены. Она умная девочка. И совсем не шумная. Она… она – мое сокровище.

Миссис Гримторп фыркает, затем прикладывает тонкие пальцы ко лбу, словно эта просьба вызвала у нее жуткую мигрень.

– Горничная просит хозяев побыть няньками. Смешнее не придумаешь! – Она качает головой. – Сегодня я расщедрюсь, так уж и быть, но знай, всему есть предел, и предел моего благоволения наступит в пять часов пополудни.

– Благоволение. Б-Л-А-Г-О-В-О-Л-Е-Н-И-Е. Что значит: доброта, бескорыстие, милосердие. – С этими словами я делаю книксен, опустив голову, совсем как бабушка пару минут назад.

– Что это было? – спрашивает миссис Гримторп.

– Проверка правописания, – объясняет бабушка. – Она никогда не ошибается.

Глаза миссис Гримторп, как черная дыра, затягивают мой взгляд.

– В этом доме существуют правила, юная леди. И ты будешь соблюдать их все.

– Я люблю правила, – отвечаю я.

– То-то же. Правило первое: дети должны быть на виду, но при этом помалкивать. Уточню: потрудись, чтобы тебя было не видно и не слышно.

Я киваю и боюсь заикнуться, что уточнение противоречит самому правилу.

– Правило номер два: не визжать, не кричать, не ныть, не бегать, не издавать ни звука.

Я снова киваю.

– Правило номер три: ни при каких обстоятельствах нельзя докучать мистеру Гримторпу. Благосклонности от него не жди, да и от меня тоже. Нет ничего важнее его литературной деятельности, и никто не должен мешать его работе. Ты меня поняла?

Я киваю в третий раз, мои пальцы крепче сжимают бабушкину ладонь.

– Молли исключительно вежлива и умеет себя вести, – говорит бабушка. – Она будет рада тихонько посидеть в гостиной.

– А что, если она захочет развлечься? – спрашивает миссис Гримторп. – Безделье – мать всех пороков, и мне не нужно, чтобы девочка от скуки громила дом.

– Мое богатое воображение – само по себе развлечение, – отвечаю я, слишком поздно понимая, что только что нарушила правило, и добавляю «мэм» в надежде, что это сгладит мою ошибку.

Миссис Гримторп вздыхает, затем отходит в сторону и позволяет нам переступить порог.

Холл поместья – величественнее всего, что я когда-либо видела: пол здесь из полированного черного мрамора с инкрустацией в виде сложных геометрических узоров, а лестница, ведущая на второй этаж, сделана из темного дуба. В напольном зеркале на стене слева от меня отражается мое потрясенное лицо. Рама его так сильно позолочена, что все зеркало напоминает волшебное из «Белоснежки». Когда я задираю голову, потолок оказывается настолько высок, что по шее бегут мурашки. Над головой на невероятно тонкой нити висит, сверкая, современная люстра из тысячи осколков снежного хрусталя. Дальше по коридору на стенах развешены картины, и они действительно такие, как рассказывала бабушка, – то не изображения знакомых мне фигур, а смелые, абстрактные цветовые пятна, будто брызнувшие на холст, а не вышедшие из-под кисти.

Миссис Гримторп с глухим стуком закрывает за нами дверь.

– Я устрою тебя в гостиной, Молли, – говорит бабушка. – Можешь пока помочь мне с вышиванием. Здорово же?

– Быстрее приступай к работе, Флора, – командует миссис Гримторп. – Окна зимнего сада сами себя не отмоют.

И она разворачивается на каблуках, чтобы, цокая ими по коридору, исчезнуть в таинственной глубине поместья. Бабушка легонько похлопывает меня по плечу и ведет сквозь двойные стеклянные двери в ближайшую огромную комнату справа от нас.

– Вот и гостиная, – объявляет она.

Когда я озираюсь, у меня кружится голова. Взгляните на эти кресла с высокими спинками королевского синего цвета, на декоративную лепнину, похожую на глазурь для торта, на классические полотна, занимающие собой каждый дюйм стен! На этих картинах – корабли и кораблекрушения, дамы в прелестных развевающихся нижних юбках, охотники, выслеживающие в зеленых лесах лупоглазых лисиц. И наконец, на каминной полке над темным жерлом очага, строго по центру, красуется самое поразительное изделие, каких я прежде и не видела. На потускневшей вычурной подставке перламутрово сияет декоративное яйцо, инкрустированное бриллиантами и другими прекрасными камнями. Совсем небольшое яичко. Оно поместилось бы и в моей ладошке. И его красота словно гипнотизирует, я не могу отвести взгляд.

– Лучше закрой рот, дорогая, не то муха залетит, – произносит бабушка.

Я делаю, как велено, но все равно не отрываю глаз от очаровательной вещицы на каминной полке.

– Миссис Гримторп утверждает, что это работа Фаберже. Этот драгоценный антиквариат передавался в семье из поколения в поколение. Красивое, не правда ли?

– Словно сокровище! – выдыхаю я.

– Мне всегда нравилась эта комната. Хозяева осовременили холл и некоторые другие помещения, но этот салон мой самый любимый. Идем-ка. – Бабушка помогает мне вынырнуть из задумчивости, усадив меня на синий стул с высокой спинкой. – Сиди здесь и украшай мою подушку. Можешь вышить маленькие розово-голубые цветочки. Помнишь, как я показывала?

Я помню. Иголка – это кролик: запускаешь кролика в норку, а когда он снова выглядывает наружу – завязываешь узелок, пряча норку от лис.

– Мне лучше поспешить в оранжерею. Если миссис Гримторп сейчас кажется тебе сварливой, то поверь, она станет еще хуже, если я быстренько не отмою окна. – И тут бабушка делает кое-что странное: приседает передо мной и берет меня за руки. Со слезами на глазах она говорит: – Мне очень жаль. Ты заслуживаешь лучшей жизни, но у меня есть для тебя только такая.

Я понятия не имею, почему она расстраивается. При виде ее слез что-то стискивает мой желудок.

– Не плачь, бабушка, – отвечаю я. – Ты ведь всегда говоришь о том, что будет, когда я найду себе место по душе.

– О том, что все наладится, как только ты его найдешь?

– Ага, – отвечаю я. – И знаешь что, бабушка?

– Что? – спрашивает она.

– Мне здесь по душе.

После ее ухода я долго сижу на синем стуле с высокой спинкой, рассматривая все до мельчайших деталей в царственной комнате, изучая и запоминая, записывая каждый предмет в воображаемую книгу. Благодаря этому, даже если я не вернусь в поместье Гримторпов, я всегда смогу побывать здесь, воспользовавшись своей памятью.

Этот прием я освоила не так давно – на школьной экскурсии в Национальной галерее. Одноклассники потешались, дразнили меня за то, что я читаю все до последней подписи на экспонатах с каждой выставки, но меня их слова не печалили. Для меня не было ничего важнее, чем выстроить в своей голове – нет, не просто место мне по душе, а место для души.

Пересчитав все картины, гобелены и прочие произведения искусства в гостиной Гримторпа, я закрываю глаза и подетально воссоздаю их перед внутренним взором, и, только когда мне удается закрепить в уме полученные знания, я берусь за бабушкину вышивку. Я начинаю с розово-голубого цветочка, но вскоре мои веки тяжелеют. Я опускаю вышивку на колени и позволяю глазам закрыться.

– Время чая! – вдруг слышу я и распахиваю от неожиданности глаза.

У меня уходит мгновение, чтобы вспомнить, где я. Передо мной стоит бабушка. Я смотрю на часы на кофейном столике и изумляюсь, что минутная стрелка успела сделать больше целого оборота.

– Вижу, ты немного отдохнула, – говорит бабушка. – Неудивительно, что ты утомилась, Молли. У тебя было сложное утро.

Рядом с бабушкой – тележка на колесах, а на ней – исходящий паром заварочный чайник, чайная чашка, голубая, как яйцо малиновки, на изящном фарфоровом блюдце, корзинка свежеиспеченных смородиновых булочек, взбитые сливки в розовой мисочке, дольки лимона – в желтой, канапе с огурцом на отдельной тарелке и одна серебряная ложечка с вензелями.

– Для кого это? – спрашиваю я. – Ты же говорила, что у Гримторпов не бывает гостей.

– И впрямь не бывает, – смеется бабушка. – Все это тебе.

Я с трудом могу в это поверить. По субботам бабушка устраивает для нас особенное чаепитие с пышками, мы едим их за подержанным кухонным столиком в нашей тесной квартире. Однажды, на мой восьмой день рождения, бабушка купила взбитые сливки – настолько восхитительные, что я так и не забыла их вкус. Я спросила, нельзя ли брать сливки каждые выходные, но бабушка покачала головой: «Хотелось бы, но они такие недешевые».

Но теперь бабушка подает мне чай, как я люблю: с двумя кусками сахара и порцией молока. Она наполняет тарелку восхитительными угощениями и ставит ее на столик на изогнутых ножках возле меня. Потом перекидывает чистую тряпку через подлокотник моего стула, видимо опасаясь крошек и пятен.

– Бабушка, ты не присоединишься ко мне?

Я вполне уверена, что она пододвинет себе стул. Мне уже не терпится рассказать ей все о полном чертоге моего воображения и о том, как я запомнила каждый предмет в этой комнате – от фазанов на ковре ручной работы до разнообразных драгоценных камней на яйце Фаберже, – на случай, если я больше не вернусь в это прекрасное поместье.

– Молли, я не могу присоединиться. Остались недомытые окна, – говорит бабушка. – Но я загляну к тебе позже. Сегодня день избавления от пыли – «мы от пыли всё намыли», помнишь? Я приду сюда позже, когда буду убирать эту комнату. Устроит тебя такой вариант?

– Да, бабушка, – отвечаю я.

Ее рука касается моей щеки, а затем бабушка выходит из гостиной. И я снова восхищаюсь чайной тележкой. Намазываю взбитые сливки и мармелад на одну булочку, потом на другую. Уплетаю их обе, запивая чаем со вкусом цитрусов и высушенных на солнце роз. Вторую чашку я наливаю, держа чайник двумя руками, как учила бабушка. Какая я молодец, что не пролила ни капли.

Я стараюсь растянуть удовольствие, поэтому пережевываю каждый кусочек не менее двадцати раз, но вскоре корзинка пустеет, а на тарелке для канапе остается лишь россыпь крошек. Я возвращаю посуду в чайную тележку и именно тогда замечаю ткань, оставленную бабушкой на подлокотнике стула. Это дает мне идею. Зачем сидеть втуне за чаепитием и вышиванием, если можно приносить пользу?

Ведь бабушка учила меня: помогай тем, кому это нужно.

Я беру тряпку и принимаюсь смахивать крошки со стула. Затем я следую завету про пыль, вытираю ее, полирую приставной столик до блеска. Я хожу по комнате, протирая все поверхности, не только столешницы и стулья, но и рамы на стенах – по крайней мере те, до которых могу дотянуться. Я удаляю пыль с часов на кофейном столике и с кожаных переплетов книг. Я начищаю безделушки и статуэтки, основания торшеров и абажуров, подоконники и створки.

В гостиной остался всего один неотполированный предмет – потрясающее, но потускневшее яйцо Фаберже. Я беру его с каминной полки и осторожно несу к своему стулу, сажусь, кладу драгоценную вещицу себе на колени. Яйцо тяжелее, чем кажется, и еще красивее вблизи. Изогнутые ножки подставки украшены замысловатыми лозами, а само яйцо инкрустировано идеально симметричными рядами изящных бриллиантов и опалового жемчуга. Возможно, золотая подставка сейчас выглядит помутневшей, утратившей яркость, но я знаю, как это исправить.

Я беру пару ломтиков лимона с чайной тележки и выдавливаю сок на тусклые ножки подставки – так, как показывала бабушка, когда мы чистили дома подержанное серебро. Взяв оставленную тряпку, я оттираю и полирую, вычищаю и навожу блеск. После этой работы руки и пальцы ноют, зато на золотой подставке не осталось ни единого узорчика, который не сиял бы и не сверкал. Я возвращаюсь к каминной полке и кладу яйцо обратно на подставку – теперь оно походит на крохотное солнце.

И тут я слышу это – хриплый голос позади меня:

– Что ты наделала?

Я подпрыгиваю и оборачиваюсь: на входе в комнату стоит миссис Гримторп, указывая костлявым пальцем на мерцающую работу Фаберже. Слышны быстрые шаги, на пороге появляется и бабушка, смотрит на тряпку и миску лимонов, которые я оставила на стуле.