Читать книгу "Восточный фронт. 1914 – 1917"

Постепенно он нажил врагов и в Артиллерийском департаменте, и среди генерал-инспекторов, чьи функции начал присваивать себе Генеральный штаб, стоявший на стороне Сухомлинова. Сухомлинов ответил на это назначением офицеров из низших сословий на должности, которые при Палицыне были бы им недоступны, и создал целую клику по всей армии. Например, артиллеристы постоянно говорили, что Сухомлинов на самом деле хотел ввести шестиорудийную, а не восьмиорудийную батарею, потому что это позволило бы ему создать новые офицерские должности для своих клиентов из низших сословий. С другой стороны, сам Сухомлинов никогда не продвигал людей из низших сословий слишком высоко. Две пятых офицеров ниже полковника могли быть выходцами из низших сословий, но среди генералов их было совсем немного, и если бы Сухомлинов попытался увеличить эту долю, то был бы уволен.

Таким образом, его положение всегда было шатким, и, чтобы сохранить должность и провести реформы, Сухомлинову требовался контроль над механизмом повышения по службе. Получить его было непросто, поскольку Высшая аттестационная комиссия, занимавшаяся рассмотрением кандидатур на высшие должности, в значительной степени контролировалась врагами Сухомлинова из высшего общества, и в любом случае в условиях царской России мало кто из клиентов Сухомлинова мог бы дослужиться до генеральского звания. Однако повышения на более низкие должности он мог бы в значительной степени поставить под свой контроль. Сухомлинов сразу это оценил. Такими повышениями занимался Главный штаб, как и другими рутинными делами, которыми Генеральный штаб решил себя не утомлять. Главный же штаб являлся одним из управлений Военного министерства. Сухомлинов решил, что путь к реальной власти лежит через Военное министерство, а не через Генеральный штаб, несмотря на его формальное превосходство, поскольку первому было легче контролировать и должности, и финансы. Во времена Палицына Военное министерство проявило себя не с лучшей стороны. Им руководил Редигер – педант, поглощенный рутинной работой. Сухомлинов извлек выгоду из запутанной обстановки в Военном министерстве. Заместитель Редигера Поливанов интриговал с целью свержения Редигера и, вероятно, снабдил думскую оппозицию «внутренними» материалами, которые она смогла использовать для нападок на него. В ответ Редигер продемонстрировал такое позорное смущение, что царь решил его снять. Но, зная о связях Поливанова с оппозицией, он решил назначить на вакантную должность не его, а Сухомлинова, после чего Сухомлинов объявил, что для российских условий больше подходит старая система, при которой Военное министерство стояло выше Генерального штаба. Отныне Генеральный штаб стал управлением Военного министерства наряду с другими управлениями (артиллерийским, инженерных войск и т. д.), в то время как Сухомлинов получил контроль над механизмом повышения по службе.

Чтобы предотвратить появление оппозиции, Сухомлинов превратил должность начальника Генерального штаба в фактически пустующую, организовав простую схему постоянной смены занимавших ее лиц: Мышлаевский, уволенный через год; Гернгросс, ничтожество, вскоре умерший; Жилинский, отправленный два года спустя командовать Варшавским военным округом; писарь Янушкевич. Таким образом, за семь лет, предшествовавших 1914 году, начальников Генерального штаба было столько же, сколько в Германии за все предыдущее столетие. Наряду с этим Сухомлинов завел целую сеть шпионов, следивших за его высокопоставленными врагами при дворе, в правительстве и в Думе. Его агенты, среди которых был Мясоедов, шпионили за офицерским корпусом, якобы работая на контрразведку. В столице делу Сухомлинова служила группа жандармов. Комендант дворцовой стражи Воейков, который продавал русскую версию минеральной воды Perrier под названием «Кувака», сам назначил себя «главным инспектором физического состояния населения и народов Российской империи» и обнаружил, что улучшение этого состояния требует употребления «Куваки». Управляющий штабной столовой великого князя Николая Байрашев тоже торговал «Кувакой». Были и отвратительные Курловы и фон Коттены из Департамента полиции, а также австрийский спекулянт Альтшиллер, которому Сухомлинов давал пустые листы с подписью, чтобы тот мог использовать их для написания рекомендательных писем. Для борьбы с Думой Сухомлинов использовал своих собственных клиентов-журналистов: князя Мещерского с его антисемитским «Гражданином»; Ржевского, который писал за Сухомлинова газетные статьи (включая знаменитую статью 1914 года, объявлявшую о готовности России к войне); князя Андроникова, который сочетал в себе жажду наживы, снобизм, крайнюю религиозность. Все они поддерживали Сухомлинова, информируя его о течениях в оппозиции, будь то в офицерском корпусе, Думе, правительстве или при дворе, и получали взамен предварительную информацию, позволяющую им извлекать выгоду. Например, в случае Андроникова Сухомлинов сообщал ему, какие участки земли постарается купить армия, чтобы сначала мог их купить Андроников, а затем выгодно перепродать. В то же время сам Сухомлинов, по-видимому, получал немалую прибыль от инсайдерской информации о сделках на фондовой бирже. В целом система была защищена от высокопоставленных врагов Сухомлинова благодаря умелому использованию механизма продвижения по службе. Великий князь Николай и его кавалерийская когорта были ограничены военными округами; Палицын инспектировал крепости Кавказа; их низшие сторонники голосили от разочарования в каком-нибудь отдаленном полковом штабе, в то время как важные должности Сухомлинов заполнял безликими технарями вроде Шуваева или Вернандера или недалекими представителями старой системы – престарелым Эвертом и выходцами из крестьян Кондратьевым, начальником Главного штаба, или Ивановым, начальником Киевского военного округа. Низшие должности в самом Генеральном штабе занимали люди простого происхождения, хотя структура Российской империи всегда ограничивала их численность.

Офицерский корпус разделился на сухомлиновцев и их врагов, и именно это объясняло своеобразную структуру командных постов в России. Когда началась война, власть перешла от администраторов к командующим, то есть от Военного министерства Сухомлинова к Ставке великого князя Николая. Затем эти две машины стали бороться за то, кого из своих кандидатов назначить. Нередко назначение представителя одной стороны на один из постов отменялось назначением представителя другой стороны на должность начальника его штаба, а затем подкреплялось назначением представителя первой стороны на третью по значимости должность генерал-квартирмейстера. Командующие обычно не общались ни с начальниками своих штабов, ни с командующими соседних армий, но поддерживали прекрасные отношения со своим генерал-квартирмейстером. Ренненкампф в Восточной Пруссии был аристократом-кавалеристом, который отказывался иметь какие-либо дела с начальником своего штаба Милеантом, но установил хорошие отношения со своим генерал-квартирмейстером Бановым. Рузский, командующий 3-й армией, воевавшей против австрийцев, был убежденным сухомлиновцем, который ссорился со своим начальником штаба Драгомировым, но очень благоволил своему генерал-квартирмейстеру Бонч-Бруевичу. И Ставка, и Военное министерство использовали любую возможность, чтобы дискредитировать людей другой стороны, но, если их увольняли, они обычно попадали в безопасную сеть своей собственной стороны и назначались на какие-нибудь другие командные должности. Довольно часто людей увольняли с командования дивизией за предполагаемую некомпетентность, а затем назначали командующими армейским корпусом или их увольняли с должности начальника штаба и они снова появлялись в должности командующего дивизией или даже армией. Карьеры Безобразова, Цурикова, Зуева, Курлова, Драгомирова и даже Рузского хорошо иллюстрировали этот процесс, и он не способствовал выработке целостной армейской стратегии.

Это был раскол, который вышел за рамки 1917 года. Конечно, схема никогда не была простой, и случались смены сторон, когда даже стойкие сухомлиновцы меняли сторону, чтобы присоединиться к мощной группе Ставки. Но изучение тех царских офицеров, которые пошли в Красную армию, демонстрирует примечательную связь со старыми сухомлиновцами. Скромные технари скромного происхождения, молодые офицеры, нетерпимые к пафосным речам кавалерии – учреждению Генерального штаба, – перешли в Красную армию, в то время как кавалеристы и более старомодные артиллеристы устремились в Белую армию. Ушаков и Раттель, офицеры-транспортники из самой Ставки, стали красными, а их начальник, Ронжин, эмигрировал. Артиллерией Красной армии руководили технические специалисты: Барсуков, Кирей, Ипатьев, назначенные Сухомлиновым вопреки сопротивлению Артиллерийского управления. И даже список командующих армиями и корпусами царских времен, перешедших в Красную армию, – на удивление длинный, куда вошли Бонч-Бруевич, Гутор, Баланин и Каменев, – состоит в основном из сухомлиновцев, а не из назначенцев великих князей.

Впечатление, что именно Сухомлинов, а не его враги, был истинным поборником современной системы, убедительно подтверждается историей его армейских реформ. Несмотря на свои хвалебные технократические речи, враги Сухомлинова оказались ярыми традиционалистами, и их противодействие реформам – в кавалерии, артиллерии, резервных формированиях, крепостях и, в конечном счете, в планировании – во многом обусловило неспособность армии развивать свою структуру в той мере, в какой это позволяли экономические ресурсы. Рост государственных доходов открыл невиданные ранее финансовые возможности для реформ. В период с 1909 по 1913 год на нужды армии было выделено около 3 миллиардов рублей, на флот – 1 миллиард рублей, что в совокупности составило треть государственных доходов. Расходы на оборону в целом росли следующим образом.

Основные расходы на оборону, 1909–1914 годы

(млн рублей, округлено)

В то же время армия и флот получили ряд капитальных ассигнований («чрезвычайные расходы»), выделенных в три этапа: «Малая программа» 1908–1909 годов, «Реорганизация» 1910 года и «Большая программа» 1914 года. Первые две программы предусматривали выделение на оборону 700 миллионов рублей до 1914 года, из которых армия и флот получили примерно половину каждый. Третья программа предусматривала увеличение текущих расходов на 140 миллионов рублей в год для армии и капитальную субсидию в размере 432 миллионов рублей, выплачиваемую в течение трех лет. Флот уже получил аналогичную сумму в 1913 году: 800 миллионов рублей были выделены на военно-морские расходы, главным образом на Черноморский флот. К 1913–1914 годам русская армия получала больше денег, чем немецкая: по подсчетам немецких официальных историков, 1577 миллионов марок против 1496 миллионов, хотя на каждую потраченную марку немцы, несомненно, получали больше. Ориентиры на будущее были очевидны.

Сухомлинова повсеместно обвиняли в неэффективном управлении ресурсами. Довольно часто случалось, что и армия, и флот запрашивали у Думы крупные суммы, а потом объясняли членам Думы, проводившим расследование, что значительная часть ранее выделенных кредитов осталась неиспользованной. Конечно, было немало случаев неэффективного управления. Военно-морское командование металось между Балтийским и Черным морями, в результате чего у него оказалось два полуфлота, а армейское командование, как и следовало ожидать в соответствии с запутанными отношениями между Военным министерством, Артиллерийским департаментом, Генеральным штабом и остальными ведомствами, тоже не смогло должным образом спланировать свои расходы. Но эта путаница скрывала то, что в действительности являлось основной проблемой развития, – экономику. Орудия и корабли не могли быть построены без значительных первоначальных вложений, а деньги, выделяемые Думой на судостроение, часто превращались в бесконечные проекты землечерпалок, ледоколов, штурманских школ, маяков и геодезических работ. В 1906 году даже Кронштадтская военно-морская база освещалась керосиновыми лампами, а вода доставлялась конными повозками. В результате, опять же отражая отсталость России, простые вопросы снабжения обходились русской армии дороже, чем армиям других стран. Русский вещевой мешок стоил 65 копеек, британский – 35; русские сапоги – 8 рублей 40 копеек за пару, а американские, даже в обесценивающейся валюте 1915 года, – 6 рублей. Наконец, существовала еще одна серьезная проблема: поскольку российские заводы часто были новыми, с неиспытанными мощностями, размещение заказов для армии и флота иногда занимало много времени. В финансовых вопросах администрация Сухомлинова пала жертвой скорее экономики развития, чем коррупции или неэффективного управления.

Именно препятствия в проведении реформ, а не неэффективное управление финансами в большей степени сдерживали развитие армии. В 1909 году, после поражения России в Боснийском кризисе – и, несомненно, также в ответ на победу флотских командиров несколькими месяцами ранее, – Сухомлинов составил список желательных реформ. Они были направлены на укрепление пехоты, полевой армии в целом, и судьба этих реформ показала, насколько готовы были сопротивляться переменам так называемые «технократы» – все эти Палицыны и Головины, Щербачевы и Алексеевы. Сухомлинов предлагал, например, создание настоящих резервных дивизий для увеличения количества полевых дивизий в военное время. Как и во Франции или Германии, подразделения мирного времени имели приданную им специальную группу (secret cadre), которая в военное время отделялась и использовалась для формирования ядра следующего подразделения, численность которого в основном обеспечивалась за счет резервистов. Батарея мирного времени состояла из 8 офицеров и 201 рядового, а в военное время из нее выделялись 2 офицера и 46 рядовых для формирования еще одной батареи, основная часть личного состава которой состояла из резервистов, призванных на военную службу. В пехотных дивизиях происходило примерно то же самое. Каждая немецкая регулярная дивизия мирного времени содержала дополнительное ядро еще одной бригады военного времени, так что 26 немецких регулярных корпусов в военное время могли сформировать 26 резервных дивизий. Недостатком, конечно, было то, что основная часть личного состава этих резервных дивизий была более низкого качества, поскольку только 10 % численности составляли действующие солдаты, а остальные 90 % – резервисты, которые могли забыть значительную часть своей подготовки. Но если армии требовалось иметь возможность выставить в военное время большое количество дивизий, не тратя средств на их содержание в мирное время, эта система работала хорошо. Сухомлинов внедрил ее в России, создав 35 дивизий второй линии вместо 70 первой. Генералы на фронте ответили тем, что не использовали эти дивизии, а артиллеристы делали все возможное, чтобы «не тратить» на них ресурс своих орудий.

Помимо этого, Сухомлинов столкнулся с неприятностями, когда предложил снести большую часть российских крепостей. В конце XIX века была создана система крепостей, призванная компенсировать вероятность более быстрой немецкой мобилизации. На Висле стояли Новогеоргиевск и Ивангород; на речных рубежах Северной Польши – Осовец, Гродно и Ковно. Военный план строился вокруг этих крепостей, причем положение дел в одной обуславливало состояние другой. Однако развитие артиллерии и железных дорог сделало их ненужными. Как показал 1914 год, даже самые прочные укрепления можно было взять под контроль тяжелой артиллерией. Но для взятия русских крепостей даже не требовалась очень тяжелая артиллерия, поскольку к 1900 году они уже устарели. Новогеоргиевские форты были построены для того, чтобы артиллерия 1880-х годов не могла попадать в центральную часть крепости, то есть обычно находились на расстоянии восьми километров от нее. Теперь даже полевая пушка могла стрелять на такое расстояние. Форты обычно строились из кирпича, а не из бетона. Ковно почти превратился в музей, а его центральная «пляс д'арм», по словам Палицына, представляла собой «своего рода двор, через который люди гонят скот на рынок». Фундамент Ивангорода постоянно ослабевал из-за разливов Вислы, и даже окружающая растительность не была убрана, так что нападающий мог продвигаться незаметно. Шварц, командовавший им в 1914 году, сказал: «Стоя на бруствере, я даже гласиса не видел». Существовали, казалось бы, веские аргументы в пользу того, чтобы эти укрепления возводить, а не сносить. Но последовавшие события подтвердили, что прав был именно Сухомлинов, говоривший, что их следует снести. Все крепости Первой мировой войны, за исключением особых обстоятельств, разрушались в считаные дни. Французская оборона Вердена, что вполне разумно, велась из окопов, а не из бетонных ловушек, таких как Дуомон или Во. Но противники Сухомлинова были в ужасе и говорили, что крепости следует строить, а не сносить. На эти цели они представили огромные счета: в 1908 году – 800 миллионов рублей, то есть примерно столько же, сколько должен был получить Черноморский флот шесть лет спустя. Артиллеристы, потакая своему маниакальному пристрастию к крепостной артиллерии в ущерб тяжелой полевой артиллерии, требовали почти 5000 современных тяжелых орудий для крепостей, оставляя полевой армии менее 500. Предложение Сухомлинова о сносе крепостей встретило ожесточенное и в итоге успешное сопротивление. Местные военные инженеры просто игнорировали его инструкции – в случае с Ивангородом, найдя привлекательный предлог, что снос крепости будет стоить столько же, сколько и ее строительство. Протестовали начальники военных округов, особенно Алексеев в Киеве и Клюев в Варшаве. Мнение Думы было взбудоражено, а министры правительства – лоббированы. Наконец, вопрос о крепостях был поднят заместителем самого Сухомлинова Поливановым, несомненно, с целью дискредитировать Сухомлинова. К 1912 году от программы сноса крепостей пришлось отказаться.

Сохранение этих крепостей предопределило решающий и роковой поворот в развитии русской артиллерии. Ее ресурсы были поглощены, отчасти флотом, но особенно потребностями крепостей, необходимость инвестиций в которые была в значительной степени самогенерирующейся, поскольку, как только был сделан первый шаг, неизбежно последовали остальные. Впоследствии нехватка у России тяжелых полевых орудий воспринималась как признак экономической отсталости. На самом деле это лишь свидетельствовало о нехватке артиллеристов, готовых обслуживать нужды пехоты, и неспособности Генерального штаба диктовать условия высокомерным артиллерийским спецам. Артиллерийское управление, истекая слюной, гонялось за все более крупными калибрами для своих крепостей, жертвуя в ненасытной «мании величия» всем прочим. В планах дополнительных расходов на 1908 год предполагалось потратить более 700 миллионов рублей на крепостную артиллерию и всего 112 миллионов на остальную. В 1910 году планировалось дополнительно 620 крепостных орудий и 240 тяжелых полевых орудий. Согласно «Большой программе» 1913–1914 годов крепости должны были получить дополнительно 516 тяжелых гаубиц, в то время как тяжелая полевая артиллерия – всего 228 орудий. В 1914 году крепости имели 2813 современных орудий, а к 1920 году должны были иметь 4998 вместо 3000 старых, тогда как в полевой армии было всего 240 тяжелых гаубиц и пушек. Когда летом 1915 года этим крепостным орудиям пришло время доказать свою состоятельность, оказалось, что Сухомлинов, которого все осмеивали за невежество, был абсолютно прав. Варшава, Новогеоргиевск, Ковно, Гродно, Осовец, Брест-Литовск пали в считаные дни или были оставлены добровольно. В большинстве из них немцы захватили тысячи орудий и миллионы снарядов. С другой стороны, полевая армия, страдавшая от нехватки мобильной тяжелой артиллерии, могла только отступать. Озабоченность Артиллерийского управления приобретением тяжелых крепостных орудий отрицательно сказалась на обычной артиллерии из-за неправильного расходования ресурсов. Например, согласно «Большой программе» управление предлагало 209 миллионов рублей из 400 потратить на крепостную артиллерию. Поэтому на развитие полевой артиллерии с навесной траекторией полета снарядов – легких гаубиц, которые германская армия успешно применяла и которые оказались особенно полезны в окопной войне, – денег не осталось. Аналогичным образом не хватило средств на переоборудование русских батарей в более гибкие шестиорудийные, и до лета 1915 года большинство частей продолжало растрачивать свою огневую мощь в восьмиорудийных батареях. Запас снарядов тоже повсеместно страдал от этой «озабоченности» артиллеристов. Он был доведен до 1000 снарядов на орудие, тогда как французский резерв составлял 2000, а немецкий – 3000, и с началом войны не было сделано ничего существенного для увеличения выпуска снарядов. Шли разговоры, велась переписка. Но все это не имело ни малейшего значения. Сам Сухомлинов, конечно, знал, что снарядов потребуется гораздо больше. Он также подозревал, что полевая артиллерия с навесной траекторией полета снарядов и шестиорудийные батареи будут важнее крепостной артиллерии. Но он не мог диктовать свою волю влиятельным лицам из Артиллерийского управления, включая великого князя Сергея Михайловича, и на этом его реформы остановились.

Предложения Сухомлинова относительно крепостей тоже не увенчались успехом, поскольку противоречили ортодоксальным принципам планирования. В конце XIX века любое планирование определялось соображениями крайней осторожности, и с учетом отсталости России считалось, что крепости необходимы. Благодаря массовому строительству железных дорог мобилизация в Германии проходила быстрее, чем в России, и немцам хватило бы на нее две недели, тогда как русским потребовалось бы не менее шести. Более того, стратегическое положение России было неблагоприятным из-за выступающей вперед Польши, зажатой между территориями Центральных держав и уязвимой для захвата в клещи. Русские железные дороги были плохими, они работали хуже немецких, и даже на отдельных основных направлениях случались перебои. Например, линия Москва – Казань могла бы пропускать 40 поездов в день, но ее участок Арапово – Рязань пропускал только 21, и узкие места подобного типа парализовывали значительную часть дефицитного подвижного состава. Полевые кухни в Смоленске и Вязьме могли обеспечить только 35 000 горячих обедов в день. Пропускная способность сигнальных систем на важных железнодорожных узлах, таких как Минск и Белосток, была низкой, и поезда могли подвергаться немецким обстрелам из-за заторов на подъездных путях. В Травники, где должны были разгружаться войска для австро-венгерского фронта, могли бы ежедневно прибывать 20 поездов, но из-за отсутствия длинных платформ разгрузиться могли только 10 из них. Неудивительно, что Обручев, начальник штаба в 1890-х годах, считал, что, «пока мы не построим железные дороги, не существует плана, гарантирующего нам успех».

Несмотря на разговоры с французами о наступлении, планы русских оставались сугубо оборонительными. Польшу к западу от Вислы пришлось бы в любом случае полностью оставить, поскольку крупные скопления войск стояли далеко от границы. В 1890 году 207 батальонов стояли на Немане, 324 – на средней Висле, 284 – на галицийской границе, 188 – в резерве в районе Брест-Литовска. В 1906 году, согласно положениям плана[2]2
  Под «планом» подразумевается мобилизационное расписание.


[Закрыть] № 18, «восстановленного», группировки войск, базировавшиеся вокруг крепостей, были практически такими: 13 дивизий – на побережье Балтийского моря, 11,5 – на Немане, 34 – на средней Висле, 15 – на галицийской границе и 6 в резерве. Этот план, казалось бы, гарантировал безопасность от клещей с севера и юга Польши, а также давал русской армии возможность нанести удар либо по Германии, либо по Австро-Венгрии, поскольку основные силы были сосредоточены в центре. Но чтобы начать наступление, русской армии потребовалось бы не менее шести недель, если не два месяца. К 1909 году такая задержка выглядела недопустимой, а между тем Боснийский кризис, как ничто другое, показал русско-германскую враждебность.

В 1910 году Сухомлинов и Данилов переписали план. План № 19 радикально отличался от предыдущего. Они считали, что для спасения французов от изоляции в первые недели войны Россия должна начать наступление. Но атаковать из центра было бы опасно, поскольку фланги могли оказаться под угрозой как из Галиции, так и из Восточной Пруссии. Один из этих бастионов необходимо было взять. Во взятии австро-венгерского бастиона не было смысла, поскольку Австро-Венгрия не могла повлиять на первый период войны. Намечалось наступление на Восточную Пруссию, и, поскольку она выступала вперед, ее можно было атаковать с двух сторон – с юга и с востока. Тем временем сложилась довольно ясная картина намерений Германии. Французы и русские считали, что немцы оставят на востоке от 16 до 25 дивизий и сосредоточат свои силы на западе, где «главные сражения, вероятно, произойдут в первые две недели в Люксембурге, Бельгии и Лотарингии». Очевидно, что русское наступление способно существенно отвлечь немецкие войска с запада, и план № 19 предполагал серьезное наступление. Однако, понимая, что Восточная Пруссия создаст серьезные тактические трудности, Данилов готовился выделить для атаки на эту провинцию 4 армии с 19 из 28 армейскими корпусами. Остальные 9 должны были сдержать все, что решат направить против России австрийцы. В сложившихся обстоятельствах не стоило тратить деньги на содержание крепостей, и Данилов предложил их снести. Его программа получила полную поддержку Сухомлинова.

Но тут же раздались возмущенные голоса, которые звучали тем громче, что неучтенными оказались интересы влиятельных армейских и общественных групп. Все враги Сухомлинова в армии и Думе объединились для спасения крепостей, а люди великого князя в Варшавском и Киевском военных округах были мобилизованы, чтобы похоронить план, который в противном случае им пришлось бы выполнять. Некоторые, в том числе Стогов из Генерального штаба, считали, что французы будут непременно разгромлены в течение трех месяцев. Тогда России придется сражаться с Германией в одиночку, и, возможно, лучше на начальном этапе разгромить Австро-Венгрию, тем самым обеспечив себе свободу действий в последующей русско-германской войне. «Разношерстная армия Австро-Венгрии не выдержит удара», поскольку, «как можно предположить, в случае победы России славяне потянутся к ней». Более того, восточнопрусское наступление, начатое четырьмя армиями, обречено страдать слабостью своего фланга на юге, и стремительный бросок Австро-Венгрии может пробить этот фланг и сорвать продвижение в Восточной Пруссии. «Изучение» этой возможности показало, что к двадцатому дню мобилизации австровенгерские войска способны продвинуться далеко вглубь Волыни и вскоре после этого могут даже захватить Брест-Литовск. Такие предположения, хотя иногда они встречали понимание в австро-венгерском Генеральном штабе, были чистой фантазией. К двадцатому дню мобилизации австровенгерские армии все еще находились намного южнее своей собственной границы. И хотя на пятнадцатый день состоялся австро-венгерский кавалерийский рейд, ему не удалось прорвать даже кордон жандармерии. Тем не менее Клюеву в Варшаве и Алексееву в Киеве удалось настроить Генеральный штаб против Данилова. Были проведены совещания начальников штабов военных округов, на которых выдвигались требования о переработке плана с учетом действий против Австро-Венгрии. Тем временем политические события привели к австро-русскому, а не русско-германскому кризису, и теперь планировщики считали, что им нужно готовиться к войне с Австро-Венгрией. Соответственно, в мае 1912 года появился «измененный» план № 19. Теоретически существовало два варианта: вариант «А» на случай нападения Германии на Францию и вариант «Г» на случай нападения Германии на Россию. Реальным, как известно, оказался первый. Он предусматривал сосредоточение русских войск не против Германии, а против Австро-Венгрии. На германском фронте оставалось 29,5 пехотной дивизии, на австро-венгерском – 46,5, а в конечном счете гораздо больше. Восточнопрусское наступление Данилова осталось в силе, но, не получив двух предназначенных для него армий, оно неизбежно оказалось слабее, чем требовалось для его безопасной реализации. Опора на крепости тоже сохранилась, и с тех пор планирование и крепости держали друг друга в смертельном объятии.

Первоначальные неудачи России в войне были гораздо сильнее связаны с ошибками в планировании, чем с ее материальной несостоятельностью или предполагаемой неготовностью к 1914 году. Компромисс между соображениями Данилова и Алексеева привел к тому, что ни восточнопрусский, ни галицийский фронт не получили достаточно сил. Эта борьба между «северянами» и «южанами» в России была сродни спору между «западниками» и «восточниками» в Англии. «Южане» представляли собой выразителей традиционных целей: панславизм, Константинополь, Балканы. В отличие от них сторонники Сухомлинова понимали, что сейчас реальная опасность исходит от Германии и что для России было бы нелепо начинать европейскую войну с наступления на противника, не представляющего серьезной угрозы. Вес предвоенных вложений в поддержание крепостей – и, конечно, в планирование, поскольку составление плана дело непростое, которое нельзя повторять слишком часто, – естественным образом склонил чашу весов в сторону традиционалистов, а политический кризис 1912–1913 годов подтвердил эту тенденцию. Вся машина планирования перестала работать в соответствии с логикой ситуации, превратившись в своего рода сейсмограф замедленного действия, регистрирующий дипломатические колебания предыдущих месяцев. К 1912 году русская армия уже была фатально разделена между северной и южной операциями. Связи между ними были слабыми. В связи с этим в военное время пришлось создавать две отдельные группы командования соответствующими армиями – фронтами. Однако это не означало понимание того, что командование стало слишком сложным, и для управления сухопутными войсками требовались не только командование отдельными армиями, но и командование группами армий. Скорее это было осознание необходимости разделить армию на две части в соответствии с несовместимостью задач, которые им придется выполнять. Создание двух отдельных групп, как показали события, стало практически непреодолимым препятствием для разработки целостной стратегии. Таким образом, не план Данилова, а скорее отказ от него проиллюстрировал слабость командной структуры русской армии.