282 000 книг, 71 000 авторов


Электронная библиотека » О. Палёк » » онлайн чтение - страница 1

Читать книгу "Ирония брони"


  • Текст добавлен: 22 ноября 2026, 10:20


Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Шрифт:
- 100% +

О. Палёк
Ирония брони

Annotation

Варя Синицына восемь лет устраивает чужие праздники и впервые решила устроить праздник себе: домик в карельской глуши, печка, тишина и никаких корпоративов. Тишина продержалась до первого стука в дверь. На пороге стоял хмурый мужчина с чемоданом и точно такой же бронью, а хозяин дома Генка перестал брать трубку.

Уезжать некуда, дорогу замело, ближайший магазин – один на всю деревню, и продавщица Люда уже всем рассказала, что «у Генки в доме молодожёны».

Новый год вдвоём с незнакомцем. Что может пойти не так? Всё.


Олег Палек

30 декабря. Варя

30 декабря, вечер и ночь. Варя

30–31 декабря, ночь. Глеб

31 декабря. Варя

31 декабря, вечер. Варя

31 декабря, ночь. Варя

1 января. Варя

1 января, ночь. Варя

2 января. Варя

2 января, вечер. Варя

3 января. Варя

3 января, вечер. Варя

4 января. Глеб

4 января, вечер. Варя

5 января. Варя

5 января. Глеб

6 января. Варя

6 января, поздний вечер. Варя

7 января. Варя

7 января. Глеб

8 января. Варя

9 января. Глеб

10 января. Варя

10 января. Глеб

11–12 января. Варя

13 января. Глеб

13 января. Варя

Год спустя, 30–31 декабря. Варя


Олег Палек
Ирония брони

30 декабря. Варя

До Сортавалы «Ласточка» шла четыре часа, и все четыре часа я делала вид, что еду отдыхать. Ноутбук я честно оставила дома, а телефон положила экраном вниз на откидной столик. Но он вибрировал так упорно, что столик под ним гудел, и я каждый раз его переворачивала. Писал заказчик последнего корпоратива, который мы отгуляли позавчера в лофте на Обводном. Его генеральный был в восторге и хотел так же через год, только без конкурсов, а фотографии нельзя ли прислать сегодня, а не после праздников? Я отвечала вежливо и с восклицательными знаками. Про себя же думала, что генеральному лучше не видеть, как в половине двенадцатого его главный бухгалтер танцевала на барной стойке.

Вагон я по привычке оценивала как площадку. Свет был отличный, белый и ровный, потому что снег за окном работал как огромный отражатель, и за такой свет на банкете я доплатила бы не торгуясь. А вот рассадку я бы поменяла. Компанию, которая с самого Финляндского вокзала спорила, кладут ли в оливье яблоко, я отправила бы в хвост вагона. Маму с мальчиком, пинавшим спинку кресла, я посадила бы поближе к выходу, чтобы им было где походить. Мужчину в пуховике, который мерз у тамбура, я пересадила бы туда, где не дует. Себе я ничего не меняла бы: место у окна, розетка у кресла, а соседнее кресло занимала коробка.

Билеты я покупала в октябре, сразу два, у окна и рядом. Тогда мне казалось, что в этом и есть смысл взрослой жизни: заранее знать, кто будет сидеть рядом с тобой тридцатого декабря. Теперь рядом со мной ехала картонная коробка с остатками реквизита. В ней лежали две гирлянды с чужого корпоратива, хлопушки, стеклянные шары без пары и моток мишуры, который жалко выбросить.

Проводница с заколкой-снежинкой в волосах проверяла билеты по планшету и у моего ряда задержалась.

– А второй пассажир у вас где? – спросила она, глядя то в экран, то на коробку.

– Второй пассажир передумал, – сказала я тем бодрым голосом, которым объявляю гостям, что горячее задержится, зато будет сюрприз. – А билет, как видите, оплачен, так что едет коробка, и она, в отличие от него, доедет до конца.

Проводница посмотрела на меня с осторожным сочувствием, как смотрят на невесту, у которой опаздывает жених. Ничего не сказав, она пошла дальше по проходу.

Вадим ушел двенадцатого декабря, в самый разгар сезона, когда у меня было по два мероприятия за вечер. Объяснил он все спокойно и гладко, как на совещании: «Я устал жить в вечном празднике». Справедливости ради, праздник у меня не вечный, а сезонный, с середины ноября до Старого Нового года. Но поправлять его я не стала, потому что через час у меня был выездной банкет на сто двадцать человек, а опаздывать из-за собственной личной жизни непрофессионально. А ночью дома обнаружила, что свою зубную щетку он забрал, а мою передвинул на середину стакана, чтобы не падала. Над этим стаканом я простояла дольше, чем над всем разговором. Теперь я отвернулась к окну, где третий час тянулся один и тот же лес, и стала ждать, когда в нем покажется хоть что-нибудь, кроме елок.

Дом я нашла тогда же, в октябре, в группе во «ВКонтакте», где сдают домики в Карелии. Хотела подарить нам Новый год без людей, раз уж Вадим так любил тишину. Фотографию из объявления я до сих пор хранила в телефоне и сейчас зачем-то снова ее открыла. Деревянное крыльцо в снегу, а внутри большая печь в изразцах, с лежанкой сбоку. Если честно, я и выбирала-то по одной этой печи. Подарок, как теперь выяснилось, я угадала точно, просто получатель забрал свою тишину пораньше и без меня.

Телефон снова зажужжал, и на этот раз писала Катя:

Варь, если что, у нас раскладушка, оливье на роту и двое детей, которые будут счастливы. Приезжай, не геройствуй.

Катя, с которой мы с первого курса делили сначала комнату в общежитии, а потом все праздники, какие не выпадали на работу, прекрасно знала, что «не геройствуй» действует на меня ровно наоборот. Я ответила, что еду отдыхать от людей, причем от всех сразу, включая взрослых. А раскладушку попросила пока не продавать: она мне еще пригодится на старости лет. Потом я повторила про себя правило на эти дни, как повторяю тайминг перед выходом к гостям. Новый год я встречаю одна, впервые в жизни, ничьей гостьей, без Вадима и без работы. Перевернула телефон экраном вниз и на этот раз больше его не трогала.


В Сортавале уже были сумерки, хотя не пробило и четырех. Снег шел такой плотный, что фонари на привокзальной площади стояли в нем, как в молоке. Таксист, немолодой, в меховой жилетке поверх свитера, первым делом спросил адрес.

– А, так это вы к Генке! – сказал он и посмотрел на меня в зеркало с новым интересом. – Знаю, как не знать, у нас Генку все знают, он за всеми уехавшими домами присматривает, и за этим тоже. А вы, значит, одна к нему, на все праздники?

Багажник у него был занят канистрами и мешком картошки. Поэтому чемодан поехал рядом со мной на заднем сиденье, а коробку таксист пристроил впереди. Он даже пристегнул ее ремнем, потому что груз у меня, судя по звону, хрупкий. Радио пело одну новогоднюю песню за другой: «Кабы не было зимы», потом «Jingle Bells». Таксист говорил поверх него без остановки. Выходило у него так, что во всей округе не было человека, про которого он чего-нибудь не знал. Один держит корову, у другого сын в Мурманске, а третий в позапрошлом году провалился под лед и с тех пор не пьет.

– У Генки дома никогда не пустуют, – сказал он, когда мы свернули с трассы на лесную дорогу. – Он у нас мужик хозяйственный: и сдает, и следит, и снег почистит, если надо, только хозяйство у него, знаете, какое-то... с запасом.

Я кивнула и ничего не ответила. Все мое внимание ушло на дворники, которые еле успевали счищать снег со стекла, и на мысли о печи. Снег тем временем пошел гуще, и таксист заметно сбавил и скорость, и разговорчивость. На ухабе машину подбросило, и коробка впереди звякнула всем своим стеклом. Я расстегнула край чемодана и нащупала сквозь шарф то, что было в него завернуто. Целое, гладкое, на месте. Только застегнув молнию, я заметила, что все это время не дышала.

Деревню я толком не разглядела: несколько темных крыш, забор, фонарь на столбе. Потом таксист сказал «вот он», и я увидела дом. В двух окнах горел желтый свет, из трубы шел дым. Выглядело это так уютно, что у меня потеплели пальцы в перчатках. Хотя, может быть, это наконец прогрелась машина.

– Ну вот, и протопили вам, – сказал таксист с таким удовольствием, как будто сам это сделал.

Я решила, что это Генка позаботился к моему приезду. Мысленно я заранее простила ему все, что могу найти в доме, от продавленного матраса до тараканов. Я расплатилась и добавила сверху за снег. Таксист выгрузил чемодан с коробкой в сугроб у калитки и пожелал мне хорошего праздника. Развернулся он так быстро, что я не успела бы передумать, даже если бы захотела.

Под окнами горбился длинный ровный сугроб. Фары скользнули по нему, и под снегом проступил зеленый бок с одной серой дверью, явно снятой с другой машины. Кто-то бросил ее здесь на зиму, решила я: у Генки, видно, и машины водились с запасом. Красные огни такси мигнули за поворотом и пропали. Стало так тихо, что я слышала, как снег падает мне на капюшон.

Калитку замело почти до верха, и я протащила через сугроб сначала чемодан, потом коробку, проваливаясь по колено. Сапоги, которые продавщица в Петербурге называла «для севера», там явно ни разу не бывали. Дверь в дом оказалась не заперта, и это мне не понравилось, а еще больше мне не понравился дым. Он стоял в сенях между поленницей и ящиками с инструментом, сизый и неподвижный, и пахло сырым деревом так густо, что у меня сразу защипало глаза.

В комнате под потолком горела одна лампочка без абажура. Дым висел в ее луче ровным слоем, как в клубе перед выходом диджея, только без музыки. Печь, та самая, из объявления, занимала полкомнаты и кашляла, выбивая из-под дверцы дымные струйки. Перед открытой дверцей на корточках сидел мужчина в сером свитере. Он что-то говорил печи вполголоса, ровно и терпеливо, как уговаривают упрямую лошадь. Я стояла в трех шагах и не разобрала ни слова.

– Добрый вечер, – сказала я тем вежливым голосом, которым на площадке выясняю, почему горячее понесли раньше закусок. – Простите, а вы кто? Хозяин меня ни о ком не предупреждал, я, честно говоря, думала, что это он протопил к моему приезду.

Он сначала закончил то, что делал: подсунул под полено тонкую щепку, подождал, пока она займется, и только потом ответил, не оборачиваясь.

– Я здесь живу, – сказал он. – Снял этот дом до седьмого января. А если вы от Генки, то передайте ему, пожалуйста, что дрова у него сырые, а дымоход здесь, похоже, не чистили лет пять.

– Я не от Генки, я к Генке, то есть к нему, конечно, тоже, но вообще-то сюда, в этот дом, – сказала я, и слова посыпались одно за другим, как конфетти из хлопушки, которую уже не остановить. – У меня бронь с тридцатого декабря по седьмое января, оплаченная полностью еще в октябре, вот, пожалуйста, вот подтверждение, вот перевод, и вот даже фотография этой самой печи, которая, между прочим, в объявлении не дымила.

Я развернула к нему телефон, хотя через полкомнаты и сквозь дым он ничего не мог разглядеть. Он закрыл дверцу и встал. Оказалось, что стоя он занимает в комнате почти столько же места, сколько печь. Подойдя, он посмотрел на экран, потом на меня, потом на чемодан и коробку у порога. Смотрел он устало и без всякого любопытства. Я узнала этот взгляд: так я сама смотрю на генератор, заглохший за час до начала. Потом он достал из кармана свой телефон и вытер его о рукав, оставив на экране черную полосу. Там было то же крыльцо, та же печь в изразцах и те же даты. А сверху стояла фамилия – Лосев.

– Лосев, – сказал он вместо «очень приятно» и, прочитав что-то на моем экране, добавил: – А вы, значит, Варвара Синицына. Выходит, Генка сдал его дважды, обоим на одни и те же числа, и деньги, я так понимаю, взял с обоих.

Фамилия подходила ему так точно, что это даже раздражало. Крупный, неторопливый, в свитере с растянутыми локтями, он держался так, словно это я забрела к нему в лес среди ночи.

– Прекрасно, и что мы теперь будем делать? – спросила я. – Позвоните ему, вы же приехали раньше, у вас наверняка и номер его есть, и переписка, и пусть он сам решит, кто из нас здесь лишний, потому что я, если что, лишней себя не считаю.

– Генке я звоню с обеда, – сказал он, – и телефон у него с обеда выключен, так что решать пока некому. Я ему за этот день написал больше, чем за весь прошлый год всем, кого знаю.

– Тогда давайте решим сами, – сказала я так, как говорю ведущему, что конкурс с апельсином мы вычеркиваем. – У вас же есть машина, – и тут до меня наконец дошло, чей это сугроб с серой дверью стоит под окнами, – вы можете сесть и уехать хоть сейчас, а я без такси, с чемоданом и коробкой, в сорока километрах от вокзала, и мне, согласитесь, деваться отсюда гораздо...

Он вернулся к печи, присел, вытер ладони о колени и ответил спокойно, глядя на закрытую дверцу:

– А мне некуда.

Все, что у меня было приготовлено дальше, рассчитывалось на спор. А спорить тут было не с чем. Поэтому я сделала то, что делаю всегда, когда на площадке что-то идет не по плану: вышла позвонить. На крыльце телефон показывал две палочки, снег сыпал в лицо. Таксист ответил с пятого гудка, сквозь радио и шум мотора.

– Девушка, милая, я уже на трассе, – сказал он, и по голосу было слышно, что он держит руль обеими руками. – Назад не поеду, там сейчас и трактор не пройдет, я сам не знаю, как выбрался. А что, Генка не встретил? Там же мужик в окне был, я видел, ну вот и договоритесь с ним как-нибудь, там места много.

– Он не Генкин, он тоже жилец, и мы с ним, между прочим, вообще не знакомы... – начала я, но в трубке уже были короткие гудки, и вторую половину фразы я договорила снегу.

Когда я вернулась, он сидел у печи и разбирал поленья, сваленные у стены. Брал каждое, взвешивал на ладони, одни откладывал, другие клал в топку. Рукава свитера были закатаны, руки до запястий черные от сажи. Двигались они точно и бережно, без единого лишнего движения, как руки хорошего бармена в час пик. Дверцу топки он прикрыл двумя пальцами, и она даже не звякнула. Я прошла мимо него к столу, и от него пахло дымом и мокрой шерстью.

Чемодан я собиралась поставить у двери, демонстративно, чтобы было видно, что я здесь по недоразумению и ненадолго. А поставила почему-то у самой печи, на теплые половицы, рядом с его валенками. Разозлилась я на себя так, что даже не стала переставлять: переставлять было бы еще глупее.

Он посмотрел на чемодан, потом на меня, поднялся и отряхнул колени, оставив на джинсах два черных следа ладоней.

– Ну что ж, Варвара, значит, будем жить вдвоем, пока Генка не объявится. И сразу вас попрошу, чтобы потом не было разговоров: печь не трогайте, вьюшку, если я ее закрыл, не открывайте.

30 декабря, вечер и ночь. Варя

Связь в доме ловила ровно в одном месте: на подоконнике у печи. Да и там была всего одна палочка, которая гасла, стоило отвести телефон на ладонь в сторону. К шести часам мы с Лосевым выяснили это опытным путем и теперь стояли у подоконника вдвоем. За окном было черно, только над крыльцом в свете лампы кружились снежинки. За спиной трещала печь, которую Лосев время от времени шевелил кочергой, и каждый раз из нее выкатывалось облачко дыма.

Генке мы звонили по очереди. Сначала он, потом я, как будто от смены телефона у Генки мог включиться его собственный. Механический голос оба раза сообщил, что абонент недоступен. Тогда я открыла группу во «ВКонтакте», где в октябре нашла этот дом, и написала Генке в личные сообщения. Написала сдержанно, почти без восклицательных знаков, что для меня подвиг. Под его именем серым стояло: «был в сети 29 декабря».

Лосев молча развернул ко мне свой экран. У него была переписка на «Авито», короткая, как телеграмма: «Дом свободен на праздники?» – «Свободен, бронируйте». Тот же Генка, та же печь на фотографии и та же серая строчка про двадцать девятое.

– Подождите, а платили вы кому? – спросила я и уже листала банковское приложение, потому что с нехорошими предчувствиями привыкла разбираться сразу, пока они не превратились в сорванный банкет. – Вот у меня перевод, двадцать третьего октября, получатель Геннадий Р., и я еще тогда подумала, какая милая деревенская скромность, даже фамилию человек не пишет.

Лосев открыл свое приложение и снова повернул ко мне телефон. Получатель был тот же, Геннадий Р., а дата стояла третье декабря.

– Ну вот, – сказала я с торжеством, которое мне самой показалось неуместным, но остановиться я уже не могла. – Я заплатила в октябре, а вы в декабре, на полтора месяца позже, значит, по всем законам, и человеческим, и гостиничным, дом мой, а вы, извините, второй в очереди, хотя я понимаю, конечно, что очередь тут понятие условное, потому что Генка, судя по всему, никакой очереди не вел, а просто брал деньги у всех, кто предлагал...

Лосев дождался, пока я договорю, и только тогда ответил. Ждать он умел, это я уже поняла, и это бесило отдельно.

– Очередь тут ни при чем, и ошибки никакой нет, – сказал он ровно, как о погоде. – Это у него расчет. Из десяти праздничных броней две всегда отваливаются: кто заболел, у кого теща передумала, кто с женой поругался, и предоплату обратно почти никто не просит, неловко же звонить человеку тридцать первого и требовать деньги. На такой случай у него наверняка и запасной дом есть, только где его теперь искать, если сам он в сети последний раз был позавчера.

– И вы так спокойно об этом говорите? – Злилась я, конечно, на Генку, но его здесь не было, а Лосев стоял рядом. – Человек взял деньги у двоих, выключил телефон и сидит где-нибудь в тепле, а мы тут торчим у подоконника, как два дурака у сломанного банкомата, и вы мне объясняете его бизнес-модель!

– Я не оправдываю, я объясняю, – сказал он и закрыл дверцу печи. – Чтобы вы не ждали, что он сейчас перезвонит и извинится.

Потом он надел куртку и пошел посмотреть дорогу, а я принялась обзванивать гостиницы Сортавалы. Звонила по списку из поисковика, сверху вниз, держа телефон над подоконником, как свечку. В первой мне вежливо сказали, что все занято до девятого. Во второй засмеялись, в третьей не взяли трубку. В четвертой девушка с очень усталым голосом спросила, понимаю ли я, какое сегодня число. Таксисту я позвонила последним, хотя бы узнать про завтра. Он был уже дома, судя по звону посуды и телевизору, и говорил со мной ласково, как с больной.

– Завтра? Да вы что, милая, туда до второго никто не пойдет, – сказал он. – Грейдер у нас на праздники отдыхает, как все люди, а вашу дорогу замело так, что я сам еле выбрался, я ж вам говорил. Второго почистят, тогда звоните, приеду.

Лосев вернулся минут через двадцать, белый от снега до пояса, и на пороге долго бил валенком о валенок. По его лицу было видно, что новостей у него нет, вернее, есть, но такие же.

– Дальше калитки не пройти, – сказал он, стряхивая снег с шапки. – У поворота выше колена, а за поворотом, думаю, по пояс, так что до трассы не дойти и не доехать, и машину откапывать пока нет смысла.

– Таксист говорит, до второго не почистят, – сказала я. – А гостиницы в Сортавале заняты все до одной, я обзвонила четыре, и в последней мне объяснили, какое сегодня число, на случай если я забыла.

Мы посмотрели друг на друга поверх подоконника. До второго января оставалось три дня, и провести их одной, как я собиралась, теперь не получалось.


Вторую комнату я заняла из гордости, и Лосев, надо отдать ему должное, отговаривал меня всего один раз. Комната была маленькая, с железной кроватью, тумбочкой и обогревателем. Обогреватель при включении пах горелой пылью и грел, кажется, только сам себя. Лампочка под потолком перегорела, и я осматривалась с фонариком телефона. Изо рта шел пар, а на стекле изнутри уже белел иней, ровный, как узор на скатерти.

– К ночи она промерзнет, – сказал Лосев, стоя в дверях и не заходя. – Обогреватель тут для вида, а стена с этой стороны наружная, и утеплять ее, похоже, никто не собирался. Но решать, конечно, вам.

Я ответила, что в моей питерской однушке зимой бывает не теплее и холода я не боюсь. Прохладно у меня и правда бывает, потому что окна выходят во двор-колодец, куда солнце не заглядывает с девятнадцатого века. А вот холода я боялась всю жизнь. Лосев кивнул и спорить больше не стал. Это задело меня сильнее, чем если бы он спорил.

Потом мы сели за стол у окна договариваться о быте. Я достала блокнот, потому что без блокнота не умею договариваться даже с собой, и стала записывать, как на планерке перед мероприятием.

– Так, слушайте, давайте сделаем вот как, – сказала я и постучала ручкой по блокноту. – Воду из колодца носите вы, у вас руки длиннее и валенки есть, дрова тоже вы, а я за это готовлю и мою посуду. Туалет во дворе, это я уже поняла и морально готова. Встаем кто как хочет, но кто первым встал, тот и топит печь, по-моему, это честно.

– Воду и дрова – да, посуда – спасибо, вставать – как хотите, – сказал он, загибая черные от сажи пальцы. – А печь буду топить я, кто бы ни встал первым, и это не обсуждается.

– Это почему же? – Я подняла глаза от блокнота. – Я, между прочим, умею топить печь, я однажды делала свадьбу в усадьбе под Псковом, и там была печь размером с эту комнату, и ничего, никто не угорел...

– Потому что эта печь больная, – перебил он всерьез, без грубости. – Если ее сейчас неправильно затопить, то или угорим, или до утра останемся без тяги. Когда я ее вылечу, топите сколько хотите, хоть свадьбу на ней делайте.

Я записала в блокнот «печь – Лосев» и подчеркнула два раза, чтобы он видел, как дорого мне это далось. Потом пошла разбирать коробку, потому что надо же было чем-то занять руки. Сверху лежали гирлянды, и я вытащила одну проверить, не побилась ли она в такси. Гирлянда свернулась у меня на коленях блестящим клубком.

– Сразу скажу, чтобы потом не было обид, – сказал Лосев от печи, и голос у него стал тверже, чем за столом. – Праздника здесь не будет. Ни елки, ни салатов, ни телевизора в полночь, я сюда не за этим ехал, и вы, судя по всему, тоже, раз приехали одна.

Я собиралась ответить, что и не планировала никакого праздника. Это была правда: я ехала встречать Новый год одна и никого звать не собиралась, тем более незнакомого мужчину с черными руками. Но он сказал «не будет» тем тоном, каким заказчики сообщают мне, что бюджет кончился и фейерверка не будет. А я много лет делаю фейерверки из ничего. Ничего не ответив, я аккуратно свернула гирлянду, положила ее обратно и закрыла коробку крышкой.

К десяти выяснилось, что Лосев был прав, и это было хуже всего. Пальцы перестали гнуться, нос я уже не чувствовала. Вода в стакане на тумбочке затянулась тонким ледком, который хрустнул, когда я ткнула в него пальцем. Я продержалась еще минут десять, исключительно из принципа. Потом сгребла одеяло вместе с подушкой и пошла в теплую комнату, на ходу придумывая, что скажу.

Говорить ничего не пришлось. Кровать в теплой комнате была застелена, с откинутым углом одеяла, как в хорошей гостинице. Сам Лосев лежал на лежанке у печи, лицом к стене, под своей курткой, и не шевелился. Вещи с кровати он убрал все до одной. Я постояла в дверях с подушкой в обнимку, чувствуя, как горят щеки, и злилась, что он все предвидел. Злилась минуты две, а потом разглядела, что простыня свежая, с острыми складками от сгибов. Значит, он нашел ее где-то в шкафу и застилал, пока я там мерзла из принципа, и злиться после этого стало заметно труднее.


Мы оба делали вид, что спим, и оба делали это плохо. Печь остывала и потрескивала, в щелях дверцы краснели угли, а окно было светлым от снега. Через дорогу горело одно-единственное окно, маленькое и желтое, и я смотрела на него, потому что больше смотреть было не на что. Лосев дышал слишком ровно, так спящие не дышат.

Будь это мероприятие, я записала бы его в провалы: гости разошлись по углам, музыки нет, горячее не подавали, а единственный тост за вечер произнес механический голос про недоступного абонента. Я перевернулась на другой бок, кровать подо мной пружинно охнула, и лежанка у печи тут же отозвалась скрипом, хотя Лосев, по его версии, спал.

– Вы не спите, можете даже не притворяться, – сказала я в темноту. – Я по дыханию слышу, у меня работа такая: понимать, кто сейчас уйдет с банкета, не попрощавшись.

Он помолчал, и я уже решила, что не ответит.

– А какая у вас работа? – спросил он наконец. – Вы весь вечер говорите «площадка», «заказчик», «тайминг», я думал, вы прораб, а потом вы достали гирлянду.

– Я делаю праздники, – ответила я. – За деньги, для чужих людей: корпоративы, свадьбы, юбилеи, один раз даже развод, очень веселый, кстати, получился. Весь декабрь у меня по два корпоратива за вечер, так что я тут, можно сказать, в отпуске от Нового года. А вы?

– Печи, – сказал он. – Кладу и чиню старые печи в городе, в квартирах, где их еще не сломали, изразцовые в основном.

– А сюда тогда зачем, если печей вам и в городе хватает? – спросила я в темноту.

– Хотел, чтобы хотя бы неделю никто не звонил и ни о чем не спрашивал, – сказал он, и лежанка под ним скрипнула. – Как видите, почти получилось.

Я подождала, не скажет ли он что-нибудь про свое правило, раз уж выяснилось, что под одной крышей с ним живет человек, у которого праздник – профессия. Он не сказал. Я тоже промолчала, хотя мне очень хотелось.

Телефон лежал на подоконнике, и я все-таки встала за ним, на цыпочках, по холодным половицам. Одна палочка, ни одного нового сообщения. Я открыла переписку с Вадимом. Последнее сообщение было от двенадцатого декабря, длинное, правильное, с точкой в конце каждой фразы, и первая строчка была видна целиком: «Варя, я долго думал и хочу, чтобы мы поговорили спокойно и без эмоций». Дальше я читать не стала, я и так помнила его наизусть. Погасила экран, положила телефон обратно и вернулась под одеяло.

– Ее не состарили, – сказал вдруг Лосев из темноты, и я не сразу поняла, о ком он. – Печь. Я сначала думал, она дымит от старости, а она еще сто лет простоит, кладка там такая, какую сейчас никто не делает. Ее загубили: топили сырой осиной, не чистили, вьюшку держали как попало.

Я хотела спросить, откуда он знает, какая там кладка, если только сегодня приехал. Но он уже повернулся на другой бок, и лежанка под ним скрипнула. Окно через дорогу погасло ровно в полночь. Я лежала и думала, что так и не сказала ему спасибо и что говорить сейчас глупо, а не говорить еще глупее.

– Спасибо, – сказала я в темноту, когда уже можно было не отвечать. – За кровать, и за простыню тоже, я видела, что она свежая.

– Спите, Варвара, – ответил он не сразу. – Печь до утра продержит, я проверил.


Страницы книги >> 1 2 3 4 | Следующая
  • 0 Оценок: 0


Популярные книги за неделю


Рекомендации