Читать книгу "Ирония брони"
Автор книги: О. Палёк
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
31 декабря, вечер. Варя
Рукавицу я сняла с ветки и молча протянула Лосеву. Он так же молча взял ее, посмотрел на нее, потом на елку, упертую верхушкой в потолок, и сунул рукавицу в карман. С веток капало на пол, и через пять минут вокруг елки стояла лужа. По комнате пошел такой запах смолы и мокрой хвои, что у меня защипало в носу, как в детстве на елочном базаре. За окном было уже совсем темно, хотя часы показывали всего четыре.
Подставки, разумеется, не было. Я прислонила елку к стене и стала думать вслух, перебирая варианты. Ведро с песком, если в деревне бывает песок под снегом. Или кастрюля с камнями, или два стула, связанные шарфом. Лосев слушал меня, стоя у печи, и лицо у него делалось все мрачнее.
– Дайте сюда, – сказал он наконец, не выдержав, и забрал у меня елку. – Два стула и шарф – это не подставка, а будущий несчастный случай, и я вам его разгребать не нанимался.
Он ушел в сени и вернулся с двумя обрезками доски и молотком. Спилил с комля лишнюю ладонь, чтобы верхушка не гнулась о потолок. Потом сложил доски крест-накрест и в середине вырезал ножом гнездо под ствол. Сбил он все это четырьмя гвоздями, которые достал из кармана, как фокусник. Делал он это быстро и сердито, приговаривая что-то себе под нос. Я разобрала только «кто ж так пилит». Через десять минут елка стояла посреди комнаты прямо, как солдат на параде, на крестовине из двух досок. Сам Лосев отошел к печи с таким видом, будто к этой елке не имел никакого отношения. Я смотрела на крестовину и думала, что первую вещь для праздника в этом доме сделал человек, который этот праздник запретил. Сделал хорошо, на гвоздях, с гнездом точно по стволу, так, что елка стояла бы и без воды до самого Крещения.
– Спасибо, – сказала я, и он только дернул плечом.
Игрушки я доставала из коробки по одной и разворачивала из газеты. Коробка, кстати, стояла в сенях на лавке, хотя я точно помнила, что оставляла ее на полу. Остатки реквизита за весь декабрь выглядели как отчет о проделанной работе. Шары с логотипом стоматологической клиники «Белый клык», которые клиника заказала триста штук, а повесила двести. Золотые звезды с корпоратива нефтяников, у которых на каждой звезде было выгравировано «Вместе к новым скважинам». Снежинки из фетра с выставки детских товаров и десяток красных шаров с белой надписью «Дорстрой-Северо-Запад», о происхождении которых я предпочла не вспоминать.
– У вас тут что, рекламный щит? – спросил Лосев от печи, разглядывая «Белый клык», который я как раз вешала на видное место. – Я думал, на елку вешают игрушки, а не визитки.
– Это и есть игрушки, только с биографией, – сказала я. – Вот этот шар висел на корпоративе, где директор клиники пел «Белые розы» дуэтом с главным бухгалтером, а вот эта звезда была на столе у нефтяников, которые уехали домой на автобусе, но без своего генерального. Я про каждую игрушку могу рассказать историю, и некоторые даже приличные.
Последней я достала гирлянду, ту самую, которую вчера проверяла на коленях. Я обмотала ее вокруг елки сверху вниз, ровной спиралью, как учили на курсах декораторов. Вилку я воткнула в розетку с торжественным видом, как перед выходом гостей. Загорелась ровно половина: верхняя часть елки сияла, а нижняя стояла темная, как будто ей забыли оплатить электричество.
Лосев смотрел на эту полуосвещенную елку, качая головой. Потом вздохнул, ушел в сени и вернулся с налобным фонарем, ножом и мотком синей изоленты из своего ящика с инструментами. Сел на пол под елкой и надел фонарь. В комнате появился узкий белый луч, который скакал по веткам вслед за его головой.
– Паяльника у меня с собой нет, так что будем лечить народными средствами, – сказал он, вытягивая из-под веток темный конец гирлянды. – Держите лампочки вот здесь и не дергайте, они у них на честном слове.
Я села рядом на пол и держала лампочки. Он вытаскивал их по одной из патрончиков, смотрел на свет фонаря, что-то бормотал, щелкал ножом, зачищая проводки, и шуршал изолентой. Пальцы у него были быстрые и аккуратные, и сажа с них за день почти отмылась, только под ногтями осталась темная кайма.
– Китайская, – сказал он, разглядывая очередную лампочку на свет. – Ее делали люди, которые не рассчитывали, что она доживет до второго Нового года, так что мы с вами сейчас нарушаем им всю статистику.
– Она дожила до восьмого, – возразила я. – Я ее купила на свой первый корпоратив, когда у меня еще не было ни бюджета, ни подрядчиков, а были только я, эта гирлянда и сорок сотрудников страховой компании, которые хотели праздника. Так что не надо ее обижать, она ветеран.
– Я ее не обижаю, я ей ставлю диагноз, – сказал он, не поднимая головы. – У нее перетерся провод в многих местах, и одна лампочка сгорела, а когда в такой гирлянде гаснет одна, за ней из солидарности гаснет вся половина.
Наши руки над гирляндой то и дело оказывались рядом. Я каждый раз отодвигала свою на сантиметр, а он, по-моему, этого даже не замечал.
– Где вы этому научились? – спросила я. – Печник, который чинит китайские гирлянды изолентой, – это, по-моему, какая-то отдельная специальность, которую нигде не преподают.
– Был у меня один человек, который все в доме чинил сам, от утюга до гирлянды, – сказал он и надолго замолчал, зачищая проводок. – И меня заставлял держать лампочки, вот как вас сейчас, а я все время дергал.
Я подождала, не расскажет ли он еще что-нибудь про этого человека, но он уже снова щелкал ножом.
Пока он возился с проводами, я открыла чемодан, который так и стоял у печи, и достала из-под свитеров сверток в шарфе. Развернула его на коленях, не торопясь, слой за слоем. Внутри лежал шар, прозрачный, тонкий, с мой кулак. В нем на ватном снегу стоял крошечный домик с красной крышей и желтыми окнами.
– Это бабушкин, – сказала я, потому что Лосев поднял голову и луч фонаря уперся мне в руки. – Она вешала его на каждую елку, где встречала Новый год: в коммуналке, в больнице, один раз даже у совсем чужих людей, к которым ее позвали в последний момент. Говорила, что так у нее везде есть свой дом, хотя бы на ветке. Ну и я делаю так же, раз уж своего дома у меня пока тоже только на ветке.
Сказала я это быстро и с улыбкой, чтобы не успеть ничего почувствовать при чужом человеке. Лосев снял фонарь, чтобы не слепить, и протянул руку. Я помедлила и отдала шар ему, сама не зная почему. Он взял его так, как берут что-то очень горячее или очень хрупкое: снизу, на раскрытую ладонь, не касаясь стекла пальцами. Потом поднес к лампе.
– Выдувное, – сказал он негромко. – Тонкое, сейчас такое не делают, сейчас все литое, толстое, хоть футбол им играй. – Он повернул шар, разглядывая петельку наверху, через которую была продета старая медная проволока. – А вот петля у вас слабая, проволока перетерлась у самого колпачка. Я бы ее заменил, а то однажды он у вас сорвется с ветки, и будет жалко.
– Потом, – сказала я и забрала шар. – После праздников, может быть.
Я повесила шар на ветку спереди, на уровне глаз, и тут Лосев воткнул вилку в розетку. Гирлянда загорелась целиком, и шар засветился изнутри, домик в нем стал золотым. Я ахнула вслух, совершенно непрофессионально, как гостья, а не как организатор. Лосев сидел на полу с изолентой в руке и смотрел на елку. Наверное, полминуты в комнате было так хорошо, что я не решалась пошевелиться.
Это и было моей ошибкой. Я решила, что если гирлянда загорелась, то загорится и все остальное. Пока Лосев сматывал изоленту, я разложила на столе свои покупки, как раскладываю реквизит перед началом. Картошку к картошке, яйца в миску, банку горошка в центр, как главного гостя. Мандарины высыпала в эмалированную миску, и комната запахла ими поверх смолы. Потом я открыла блокнот и начала раскладывать план вечера, пока он не ушел к печи.
– Значит, так. Салаты я начну резать часов в восемь: оливье, конечно, с тушенкой вместо колбасы, я уже все продумала, и что-нибудь из свеклы. В начале десятого начнется «Ирония судьбы», я проверю программу. Потом куранты, шампанское у меня есть, бутылка, я из Петербурга везла. Вы, конечно, можете не участвовать, но...
Я взяла пульт и включила телевизор, чтобы проверить программу. Экран засветился голубым, кто-то запел про новогоднее настроение. Лосев встал с пола, подошел, забрал у меня пульт и выключил телевизор. Сделал он это без злости, спокойно, как выключают за собой свет, выходя из комнаты.
– Варвара, давайте договоримся по-хорошему, – сказал он, положив пульт на телевизор. – Вы празднуете, раз вам это нужно, я понимаю, это ваше право. А я посижу на кухне, и не надо меня звать, не надо мне накладывать и не надо выключать свет на куранты. Мне это правда не нужно.
– Но вы же даже не знаете, от чего отказываетесь, – сказала я, и голос у меня стал выше и быстрее, я это слышала. – Я не прошу вас танцевать или петь, я прошу просто посидеть за столом, съесть ложку оливье и посмотреть кино, которое все смотрят тридцать первого. Это даже не праздник в полном смысле, это минимальный набор, это как зубы почистить, я вам больше скажу, у меня бывали заказчики, которые тоже говорили, что им ничего не надо, а потом плакали на последнем танце и звонили мне в январе сказать спасибо, и вообще, Новый год один раз в году, вы же сами елку подпилили, и крестовину сделали, и гирлянду...
Один раз он сказал «Варвара», вежливо, как поднимают руку на собрании, потом еще раз, громче, и оба раза я проехала мимо, как мимо своей остановки. Я слышала себя со стороны и не могла остановиться. Слова выходили из меня одно за другим, как шары из коробки, все с логотипами, все лишние. Я понимала, что каждое новое делает только хуже. А он стоял и ждал, пока я кончу, как ждал вчера у подоконника.
– Вы всегда так... много? – спросил он, когда я наконец выдохлась. Спросил без всякой злости, почти с удивлением, глядя мне в лицо. – Я не в обиду, честное слово. Я просто не привык, что от одного человека в доме столько шума, что печь не слышно.
У меня пересохло в горле. Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь остроумное, и ничего не нашла, и так же, с открытым ртом и без единого слова, я стояла последний раз в прихожей двенадцатого декабря, пока там застегивали пальто на все пуговицы.
Лосев отвернулся и посмотрел на елку. Смотрел он на горящую гирлянду долго и неподвижно. Лицо у него в разноцветных отсветах было совсем чужое, закрытое, как дверь, у которой не стучат. Потом он резко отвел глаза и ушел к печи, к своему углу. Так отворачиваются гости, которым не понравилось все сразу: и зал, и меню, и ведущая. Ведущей, судя по всему, была я, вместе с моим блокнотом.
Я накинула пальто и вышла на крыльцо, хлопнув дверью ровно настолько, чтобы это не выглядело как хлопок. Мороз сразу схватил за щеки и за мокрые ресницы. Над деревней проступали звезды, крупные, частые, такие, каких в Петербурге не бывает никогда. Через дорогу у Нины Павловны горело окно, и где-то далеко, в соседней деревне, кто-то уже запускал фейерверки.
Вадим ушел из дома в тот вечер, когда у меня был банкет. Ключи он оставил на полке в прихожей, аккуратно, рядом с моими перчатками. Я нашла их в два часа ночи, вернувшись с работы, и почему-то первым делом подумала, что перчатки надо бы постирать. Сейчас, на морозе, у меня снова заныли пальцы, хотя перчатки были на мне. Плакать на морозе было глупо, слезы тут же стыли, и я не стала. Я стояла, засунув руки в рукава, и прикидывала, сколько поставлю на стол тарелок. Одну. Свою тарелку на стол, к елке, а его пусть стоит на кухонной полке, раз ему так нужно. А салаты я все равно нарежу, оба, и оливье с тушенкой, и свеклу. И порции сделаю как на двоих, потому что меньше я резать не умею.
31 декабря, ночь. Варя
Салаты я начала резать ровно в восемь, как и собиралась, потому что тайминг – это единственное, что у меня остается, когда все остальное идет не по плану. Над столом горела лампа, у елки светилась гирлянда, вся, до последней лампочки, и я старалась на нее не смотреть. Картошка, морковка и яйца сварились в одной кастрюле, яйца я опустила к овощам за десять минут до конца, потому что у плитки работала одна конфорка, а свекла ждала своей очереди. Я резала их на доске, которая была мне мала. Делала я это громко и бодро, с такой энергией, будто меня снимала камера для рекламы майонеза.
Лосев сидел в своем углу у печи и читал что-то в телефоне, хотя связи там не было. Время от времени он вставал, подкладывал полено, смотрел на огонь и снова садился. Мы не разговаривали с семи часов. Было одно «извините», когда я прошла к рукомойнику мимо его колен, но и оно, по-моему, прозвучало как упрек. Я включила телевизор, негромко, для фона. Там шел концерт, и кто-то в блестках пел о любви так старательно, что даже верилось в его чувства.
В начале десятого Лосев поднялся и пошел к плитке ставить чайник, но единственную конфорку занимала свекла. Встал он у меня за спиной, дожидаясь, пока она сварится. Я чувствовала его взгляд на своих руках, на ноже и на доске. Сначала он молчал. Потом молчал уже как-то по-другому, напряженно, как молчит гость на банкете, когда официант при нем наливает вино в бокал для воды.
– Картошку надо мельче, – сказал он наконец, не выдержав. – Кубиком мельче, с горошину, иначе это не оливье, а гарнир, который случайно встретил майонез.
– Я, между прочим, этот салат резала на свадьбах, где гостей было больше, чем жителей во всей этой деревне, – сказала я, не оборачиваясь. – И никто не жаловался, все ели и просили добавки, а один свидетель даже унес с собой в контейнере.
– Значит, они ни разу не видели, как правильно, – сказал он, взял второй нож, сдвинул мою доску в сторону и положил на стол свою. – Дайте сюда картошку. А вы морковку режьте, ее тоже мельче, и огурец отдельно, его кладут в самом конце, чтобы не дал сок раньше времени.
Свекла давно сварилась, а Лосев так и остался у стола. Картошку он резал быстро, ровными мелкими кубиками, одинаковыми, как кирпичи в кладке. Нож держал так, как держат его люди, у которых руки привыкли к инструменту. Потом, не спрашивая, высыпал тушенку в миску и размял ее вилкой. Слил лишний жир, попробовал, посолил и сказал, что на крайний случай сойдет, но колбаса была бы правильнее.
– Яйца трут, а не режут, – сказал он, когда я взялась за яйца. – И горошек промывают, иначе он кислит от рассола. А майонез кладут перед самым столом, не раньше, а то к полуночи все поплывет.
Я смотрела на него и не понимала. Угрюмый мужик из лесной избы, который вчера запретил праздник, знал про оливье больше, чем шеф-повар половины моих ресторанов. Знание это было слишком уверенное, слишком домашнее для холостяка, который ест гречку стоя. Так режут салат люди, которых этому учили за одним столом, много лет подряд, тридцать первого числа. Я записала эту загадку себе в голову, рядом с «одним человеком, который все чинил сам». И ничего не спросила.
Салат с тушенкой получился лучше всех, какие я ела за весь декабрь, а ела я их на каждой площадке. Я разложила его в миску и пошла к столу ставить тарелки. Своя тарелка стояла там с семи часов, одна, как я и решила на крыльце. А когда я вернулась от плитки со свеклой, рядом с ней стояла вторая. Лосев сам взял ее с полки и поставил, не говоря ни слова, и положил рядом вилку. Я тоже ничего не сказала, только подвинула к его тарелке хлеб. Ели мы молча, но это было уже другое молчание, чем в семь часов. Так молчат за столом люди, которые вместе что-то сделали руками и теперь проверяют, получилось ли. Лосев съел свою порцию, подумал и положил себе еще, и для меня это было лучше любого отзыва в книге жалоб и предложений.
«Ирония судьбы» началась, когда мы доедали свеклу. Лосев к этому времени снова ушел в свой угол, на лежанку, и сидел там с кружкой чая, делая вид, что смотрит в окно. Свет в комнате я погасила, оставила только гирлянду и телевизор, и экран заливал все голубым. В этом свете бабушкин шар на ветке блестел, как настоящая луна, а домик внутри казался совсем крошечным и очень далеким.
Минут двадцать Лосев смотрел в окно. Потом, когда Женя с друзьями пошел в баню, он стал смотреть на экран, но поверх кружки, вроде бы случайно. Еще через полчаса он перебрался с лежанки на край лавки у стола, ближе к телевизору.
Когда Женя в Ленинграде подходил к своему, то есть к Надиному дому, Лосев заговорил. Он хмуро сказал, что швы у этой панели заделаны отвратительно и что в таком доме зимой из каждой розетки дует. Я посмотрела на него с уважением. Он был первым человеком на моей памяти, который посмотрел «Иронию судьбы» и высказался о качестве панельного домостроения. Я хотела сказать ему об этом, но он уже снова делал вид, что смотрит в окно.
Я смотрела этот фильм, наверное, раз тридцать, и всегда с кем-то. С бабушкой, с мамой, с Катей в общежитии, с Вадимом на диване. Однажды даже с целым залом сотрудников страховой компании, которые хором кричали Ипполиту, чтобы не лез под душ. И впервые смотрела его с человеком, который делал вид, что его нет в комнате.
Когда на экране Надя в который раз выгнала Женю и в который раз вернула, Лосев вдруг сказал, глядя в телевизор:
– А в продолжении они так и не поженились, между прочим, так что вся эта баня, самолет и поход в чужую квартиру были, если разобраться, зря.
Сказал он это как-то странно, ровно и привычно, будто повторял за кем-то фразу, которую слышал много раз. Голос у него на секунду стал другим, ниже и мягче, с какой-то ворчливой интонацией, которой я раньше у него не слышала. Но я была слишком возмущена, чтобы об этом думать.
– Продолжение не считается, – сказала я и повернулась к нему всем корпусом, забыв про всякое перемирие. – Его сняли через тридцать с лишним лет совсем другие люди, и вообще, Надя в здравом уме к Ипполиту бы не вернулась, это я вам говорю как человек, который видел четыреста свадеб и знает, к кому возвращаются, а к кому нет.
– Кино есть кино, – сказал он спокойно, как прораб на приемке, у которого все записано. – Если есть продолжение, значит, история не закончилась на самолете. Кончилась она тем, что они разошлись, а раз разошлись, значит, в первом фильме что-то было сделано не так. Я бы такую работу не принял, Варвара, извините, у нее трещина в основании.
– Трещина?! – Я даже пульт отложила. – Да какая трещина, там любовь с первого взгляда, точнее, со второго, с первого он ее не разглядел, потому что был пьяный! А продолжение снимали ради денег, это все знают, и называть его концом истории – это все равно что называть концом свадьбы утро, когда жених ищет свои ботинки под столом, а невеста пересчитывает конверты!
– А по-вашему, конец свадьбы – это когда все кричат «горько»? – спросил он. – Удобно, конечно, только жить-то потом приходится не в «горько», а с ботинками под столом.
– А по-вашему, если в конце ботинки, то и «горько» кричать не надо? – возмутилась я. – Так тогда вообще ничего не надо, ни свадеб, ни Нового года, ни бани, сидите себе у печки и ждите, пока все разойдутся, раз все равно когда-нибудь разойдутся!
– Ждать я не предлагаю, – сказал он, и по тому, как серьезно он это сказал, я поняла, что сейчас будет хуже. – Я предлагаю для начала поменять Наде замок, раз к ней можно войти любым ключом из Москвы, а уже потом решать, кого туда пускать, Женю или Ипполита.
Тут мы оба услышали, до какой ерунды договорились. Мы спорили о бане, ботинках и замках в одиннадцатом часу вечера, в избе, которую нам обоим сдал один и тот же жулик. Он посмотрел на меня, я на него, и у него сначала дрогнул угол рта, а потом он засмеялся, коротко, глухо, отвернувшись. И я засмеялась тоже, до слез, до икоты, уткнувшись лбом в стол рядом с миской оливье. На экране Надя как раз плакала у окна, и двое в избе под Сортавалой хохотали над ее горем, что было, конечно, бессовестно. Смеялись мы долго, и каждый раз, когда кто-то из нас затихал, второй говорил «ботинки» или «замок», и все начиналось сначала.
Без пяти двенадцать я достала шампанское. Бокалов в доме не нашлось, зато на полке стояли две эмалированные кружки, белые, с синим ободком. У каждой был скол на одном и том же месте, как будто их роняли вместе. Лосев открыл бутылку так аккуратно, что пробка вышла почти без звука, только с коротким шипением. Я зажгла на столе свечу, найденную в ящике, и в комнате стало совсем как в кино. По телевизору пошли куранты, и за окном, далеко, в соседней деревне, в небо взлетели первые огни, бледные, беззвучные из-за расстояния.
– С Новым годом, – сказала я и подняла кружку, а он молча стукнул по ней своей, глухо, по-эмалированному.
Телефон на подоконнике зажужжал на шестом или седьмом ударе. Экран засветился, и на нем крупно было написано: «Вадим». Я смотрела на это имя, пока куранты били до конца, и не двигалась. Лосев стоял ближе к подоконнику и тоже его видел, я это знала, хотя он смотрел в сторону. Телефон жужжал долго, потом затих, а через минуту коротко дрогнул еще раз, и на экране появилось сообщение. Я подошла и прочитала его, не беря телефон в руки. В правилах, которые я придумала себе в «Ласточке», было написано: одна, ничьей гостьей, без Вадима. Вадим, судя по всему, этих правил не читал.
Варя, с Новым годом. Я все взвесил и понял, что поторопился. Давай начнем сначала. Позвони, когда сможешь.
Все фразы с точкой в конце, ни одной ошибки, как в протоколе совещания. Я перевернула телефон экраном вниз и вернулась к столу. Не успела я сесть, как на подоконнике зажужжал второй телефон, его. На экране было написано «Мама».
Лосев взял трубку не сразу. Он посмотрел на экран, как смотрят на дверь, за которой, точно знаешь, ждет тяжелый разговор. Потом взял телефон и вышел на крыльцо, накинув куртку. Через окно я видела его спину, освещенную лампой над крыльцом. Пар от его дыхания поднимался в морозном воздухе и таял. Говорил он, судя по всему, коротко: несколько фраз, долгие паузы, снова пара слов. Один раз он поднял руку и потер лоб, не снимая рукавицы.
Вернулся он минут через пять, с инеем на воротнике, положил телефон обратно на подоконник, рядом с моим, и ничего не сказал. Я тоже ничего не сказала. Мне очень хотелось спросить, почему мама звонит ему в полночь, а он стоит на морозе и трет лоб, как школьник у доски. И почему он вообще здесь, а не там, где его ждет мама. Ему, наверное, хотелось спросить про Вадима, имя которого он видел. Но он не спросил, и я поняла, что не спрошу тоже. На этом обоюдном молчании, как на крестовине из двух досок, держалось сейчас все наше перемирие.
– Будете еще шампанского? – спросил он, взяв бутылку. – Оно в кружке теплое, конечно, и выдохлось наполовину, но лучше теплое, чем никакого, тем более что другого у нас до второго не будет.
– Буду, – сказала я. – Только наливайте до краев, раз уж до второго не будет, это у меня профессиональное: если праздник, то полная кружка, а если не праздник, то тем более.
Он налил до краев, себе и мне, и сел наконец за стол, напротив. Впервые за весь вечер он сел по-настоящему, не на краешек. Гирлянда мигала, свеча оплывала, бабушкин шар на ветке ловил отсветы. По телевизору уже пели что-то новое, бодрое, и я убавила звук, чтобы было слышно печь. Она гудела ровно и спокойно, как гудит хорошо отлаженный зал, когда гости расселись, все блюда поданы и можно наконец присесть за кулисами. Я присела, обхватила кружку со сколом обеими руками и вытянула ноги к печи.
– С Новым годом, Варвара, – сказал он, поднимая кружку с отбитой эмалью. – Только вы не думайте, что я праздную, я просто не сплю, а это, если разобраться, совсем разные вещи.