282 000 книг, 71 000 авторов


Электронная библиотека » О. Палёк » » онлайн чтение - страница 2

Читать книгу "Ирония брони"


  • Текст добавлен: 22 ноября 2026, 10:20


Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Шрифт:
- 100% +

30–31 декабря, ночь. Глеб

К двум часам она уснула по-настоящему, это было слышно по дыханию: оно стало длиннее и сбивалось на вдохе, как у человека, который и во сне продолжает с кем-то спорить. Один раз она отчетливо сказала в подушку: «Горячее после второго тоста, не раньше», – и я едва не ответил, что понял. Сам я лежал на лежанке, спиной к теплому кирпичу, и слушал печь. Тепло шло неровно, толчками, в трубе гудело и стихало, и между этими вздохами было слышно, как ветер ищет щель в задвижке.

Ее чемодан так и стоял у печи, там, где она поставила его вечером. Поставила и тут же, кажется, на себя рассердилась: дернула плечом и отошла к столу, будто чемодан встал туда сам. Я тогда сделал вид, что ничего не заметил, и, по-моему, это было единственное, что я за весь вечер сделал правильно. Все остальное я говорил так, как кладут печь на плохой раствор: вроде стоит, а тронь – посыплется. Особенно про праздник, которого не будет. Сказать это было нужно, но говорить таким тоном человеку, который приехал один, было необязательно.

Диагноз я поставил еще вечером, а ночью только уточнял. Старость тут была ни при чем, печь была запущенная. Ее годами топили сырой осиной, от которой больше сажи, чем жара, и ни разу не открывали чистку. Колодцы внутри заросли так, что дыму оставалась узкая щель, а где-то наверху, судя по звуку, сажа стояла пробкой.

Я слез на пол и сел спиной к дверце, чтобы угли не светили ей в лицо. Фонарик на телефоне я прикрыл ладонью. Изразцы были белые, с голубым рисунком, многие в паутине трещин. Глазурь стерлась до черепка там, где к печи годами прислонялись поясницей. Потом я погасил свет и стал смотреть рукой: ночью рука надежнее глаз. Швы шли ровные, утопленные на глубину ногтя. На углу, где ряд поворачивает, изразец был подрезан с небольшим скосом, как почти никто не делает, потому что это долго, а заказчик все равно не заметит. Рука узнала этот скос раньше, чем я успел себе в этом признаться. Я постучал по нему костяшкой, два раза, и звук вышел глухой и плотный. Так клал один человек, которого я знал. Стучать дважды меня научил тоже он, так давно, что я уже не помню, когда эта привычка стала моей.

Узнал-то я кладку еще в начале декабря, по фотографии в объявлении: печь там сняли наискосок, этим самым углом вперед. Тогда я решил, что ошибаюсь, что похожих печей по Карелии сотни. Деньги я перевел в тот же вечер, а думал до самого отъезда. Теперь думать было не о чем.

Около полуночи она вставала к подоконнику, и экран осветил ей лицо снизу. Так светят себе фонариком под подбородок дети, когда рассказывают страшилку, только лицо у нее было такое, с каким читают письмо, заранее зная, что в нем написано. Она погасила экран, не дочитав. Мой телефон, пока я светил им на печь, показал то, что я весь вечер не хотел видеть: два пропущенных от мамы и пять от Ани, последний в половине двенадцатого. Я перевернул его экраном вниз. Перезванивать в два часа ночи было поздно, а днем, я знал, будет еще позднее.

В трубе снова загудело и стихло. Чистки и новой задвижки этой печи было мало. Ей нужно было перебрать колодцы: разобрать часть кладки, заменить прогоревший кирпич и сложить заново, а это работы дня на три, если найдется глина. Тепла от этого прибавится, но дело было не в тепле, и врать себе я не стал. Мне хотелось подержать эти кирпичи в руках и посмотреть, как они лежат изнутри.

К половине пятого дрова у печи кончились, и я пошел в сени за новыми. Там стоял настоящий мороз. Маленькое окно изнутри заросло инеем, толстым и пушистым, как мох на северной стороне сруба. Доски под валенками скрипели на каждом шаге. Где-то над головой дом выстрелил от мороза, и я по привычке прикинул, какая балка и не пора ли ее менять. Балки, судя по звуку, были еще крепкие, сосновые, а вот стропила весной я бы посмотрел.

У самого порога я споткнулся о коробку и едва не полетел вместе с ней в поленницу. Коробку она, видно, вынесла сюда сама, когда уходила в холодную комнату, чтобы та не стояла у меня на виду. На боку черным маркером было написано: «НГ – корпоратив, остатки». Крышка от удара съехала, и я посветил внутрь проверить, не разбил ли чего. Сверху лежали гирлянды, свернутые кольцами, под ними мишура, хлопушки и какие-то шары в бумаге.

Она приехала праздновать, вот что я подумал первым делом, и мне это не понравилось. Человек, который едет встречать Новый год один, не везет с собой коробку гирлянд за триста километров. Значит, будет и елка, и музыка, и телевизор в полночь, сколько бы я ни говорил, что праздника не будет. Я уже собирался задвинуть коробку ногой в угол, но посветил еще раз и не задвинул.

Уложено все было так, как укладываю инструмент я сам. Каждый шар обернут отдельно газетой, плотно, по форме, чтобы не болтался. Гирлянды смотаны без перехлестов, концы проводов заправлены внутрь кольца, чтобы не цеплялись. Между слоями лежал картон, вырезанный ножницами по размеру коробки. Так собирает ящик человек, который знает, что везет, и уважает груз, даже если везет остатки чужого корпоратива. На изнанке крышки скотчем был приклеен список, написанный от руки: что лежит и сколько штук, и против каждой строчки галочка. Против строчки «шары» галочка была зачеркнута, а рядом приписано мелко: «минус один, разбили на Обводном».

Дрова у Генки были такие, как я и думал: осина, сырая до самой сердцевины. Я разобрал поленницу с краю почти до стены и только там, внизу, нашел березу, сухую, серую, с отставшей берестой. Видно, ее сложили сюда еще прежние хозяева, и Генка до нее просто не докопался. Я набрал охапку, подумал и набрал вторую, на утро. Эту березу я решил беречь, как хорошую глину.

С охапкой в руках я еще долго стоял над коробкой. Думал я, к своему неудовольствию, не о дровах. Думал о том, как она подчеркнула в блокноте «печь – Лосев» два раза, с таким нажимом, что ручка, наверное, продавила страницу. Сразу после этого она пошла к своей коробке, потому что рукам надо было чем-то заняться. Я это заметил, потому что сам весь вечер занимал руки кочергой. Думал о том, как она говорила в темноте: длинно, с оговорками, сама себя перебивая. И как ровно и коротко стала говорить, когда благодарила за кровать. Будто вынула из речи все лишнее, как вынимают из кладки треснувший кирпич, и стало видно, что лежит под ним.

«Ты сюда не за этим приехал, Лосев, – сказал я себе, – вот и не заглядывайся». Сказал и почувствовал себя дураком, потому что заглядываться было не на что: женщина спит, коробка стоит, дрова в руках. Чужая вещь, чужой праздник, чужой человек на три ночи. А потом дорогу расчистят, и каждый поедет в свою сторону.

Телефон в кармане коротко дрогнул. В сенях связи не было, но сообщение, видно, догрузилось еще у подоконника и только теперь вылезло на экран. Писала Аня:

Мама купила горошек на оливье, как всегда, на весь подъезд. Спрашивает, ты к тридцать первому будешь или нам опять тебя ждать до ночи? Глеб, ответь хотя бы мне.

Я прочитал его дважды и начал отвечать: набрал «Не ждите, я», стер, набрал «Ань», стер и это, выключил экран и понес дрова в дом. Березу сложил у печи отдельно, полено к полену, корой вниз, чтобы досохла снизу, а осину отодвинул к стене, на самый крайний случай. Подбросил в топку два полена, послушал, как они занимаются, и закрыл дверцу. Печь ответила ровнее, чем час назад, но до настоящего здоровья ей было далеко. Я снова лег на лежанку и до семи смотрел в потолок, где по доскам ходил красный отсвет из щелей дверцы.


В половине восьмого было еще совсем темно, и окна стояли синие. Я открыл чистку, маленькую дверцу сбоку у самого пола, и стал выгребать сажу. Делал это совком, медленно, стараясь не скрести по кирпичу, чтобы не разбудить ее. Сажа шла сухая, легкая, черная до синевы. Набралось полведра. Ведро я выносил на цыпочках, если можно ходить на цыпочках в валенках. На пороге я все-таки задел его коленом, и ведро звякнуло. Совсем негромко, но в утренней тишине этого хватило.

– Это вы гремите или дом сам по себе? – спросила она с кровати, не открывая глаз, хриплым со сна голосом. – Я спросонья не разберу, но если вы, то скажите хотя бы, что все нормально, а то мне снилось, что у меня на банкете обвалился потолок.

– Все нормально, спите, это я сажу выгребаю, – сказал я, стоя с ведром в дверях. – К обеду будет тепло, и дымить она перестанет. Потолок тоже на месте, я проверял.

– Потолок вы как проверяли, вы же печник? – пробормотала она уже почти из сна.

– Печник за потолок тоже отвечает, это входит в стоимость, – сказал я. – Спите, Варвара, еще темно.

Она что-то пробормотала, кажется, «хорошо», и снова затихла. Я поставил ведро в сени и вернулся затопить печь. Положил березы, той, что нашел ночью, и огонь занялся сразу, ровно, без дыма. Печь загудела низко и спокойно, первый раз за все это время. С крыши за окном съехал пласт снега и мягко ухнул в сугроб. Она вздохнула во сне и повернулась ко мне лицом. Спала она, подложив руку под щеку, а поверх одеяла было наброшено ее пальто. Значит, ночью все-таки мерзла, когда печь остыла, и вставала за пальто, а я не слышал. На подушке рядом лежал телефон, экраном вниз. Я посмотрел на все это так, как смотрю на чужую печь, до того как к ней прикоснуться. И не тронул ничего, даже пальто, которое сползало на пол.

Когда за окнами посерело, я взял лопату и пошел откапывать машину. Снега намело по пояс, «буханка» стояла под ним, как под периной, и только серая дверь торчала боком. Я расчистил ее до колес и заглянул внутрь. В кабине было холодно, как в погребе, и пахло, как пахло всегда, старым дерматином и сухим раствором. Бардачок я открывать не стал: что там лежит, я знал и так. Инструмент сзади был на месте: мастерки, расшивки, кельма, молоток-кирочка, ведро для раствора. Брал я все это, как говорил себе, на всякий случай. Теперь, глядя на этот всякий случай, разложенный по ящикам, я понимал, что сам себе не слишком верил.

Потом я вышел за калитку посмотреть на дорогу. Там, у единственного жилого дома, из трубы уже поднимался дым, ровный и светлый, березовый. По дыму было видно, что там топят правильно и что встали раньше меня. Дороги не было. От забора до леса лежало ровное белое поле, и по нему, не проваливаясь, бежала лиса. Посередине она остановилась, посмотрела на меня через все поле, решила, что я ей не помеха, и побежала дальше по своим делам, которые у нее, в отличие от меня, были.

Я стоял по пояс в снегу и ловил себя на том, что рад. Рад, что дорогу замело и что до второго никуда не деться. И что никто, ни мама, ни Аня, не может меня упрекнуть, раз уж так вышло. Радость эта мне не понравилась. Я знал, откуда она, и копаться в этом не хотел, тем более с лопатой в руках и на морозе.

Возвращаясь, я заметил в сенях то, чего не увидел ночью при фонарике. У стены, за которой шла труба, с потолка капало: печь наконец прогрела крышу, и снег на ней подтаивал. Капли падали на пол прямо рядом с ее коробкой, и картон с одного угла уже потемнел. Я стряхнул снег с рукавиц и взял коробку обеими руками, чтобы ничего внутри не звякнуло. Переставил ее на лавку у противоположной стены, подальше от капели, и подложил под дно сухую доску.

31 декабря. Варя

Проснулась я от тепла, и первые полминуты не могла понять, что не так. Потом поняла: не пахло дымом. Совсем, ни капли, и вчерашний вечер с кашляющей печью, двойной бронью и мужчиной у топки на секунду показался мне сном. Печь гудела ровно и низко, как хороший холодильник в дорогом ресторане. В окно било низкое розовое солнце, и иней на стекле горел так, что больно было смотреть. Где-то снаружи мерно скребла лопата.

Я лежала под одеялом и под собственным пальто, которое зачем-то натянула ночью, и складывала в голове то, что помнила. Сквозь сон звякало ведро. Значит, пока я спала, он вычистил эту печь, вылечил ее или уговорил, и теперь в доме тепло и чисто. Как к этому относиться, я не знала. Благодарность у меня в голове никак не хотела помещаться рядом со вчерашним «праздника не будет». Они толкались там, как два ведущих, которым по ошибке выдали один микрофон.

Решение я приняла, пока умывалась ледяной водой из рукомойника, отчего оно вышло особенно твердым. Новый год сегодня все равно наступит, хочет того Лосев или нет. Я профессионал, и встречать его в доме с голыми стенами, под тиканье часов, я не буду. Устрою все для себя, как для самого капризного заказчика. А он пусть сидит в своем углу у печи и делает вид, что его здесь нет.

Он вошел, когда я ставила чайник, и принес с собой облако морозного воздуха и запах снега. Кухней в доме служил угол у окна: стол, полка с посудой и электроплитка, у которой из двух конфорок работала одна. Лосев молча положил на стол буханку хлеба и кусок сыра в бумаге, из своих запасов. Потом достал из-за печи кастрюлю, в которой, как выяснилось, с утра томилась гречка. Себе он положил в миску и стал есть стоя, у печи, как едят люди, которые зашли на минуту и вот-вот уйдут.

– Вы так и будете есть стоя? – спросила я, садясь за стол со своей кружкой. – У нас, между прочим, есть стол и две табуретки, и одна из них ваша по праву первого заезда.

– Сидя я засыпаю, – сказал он. – Я с четырех на ногах, так что если сяду, то до вечера.

– Тогда слушайте стоя, – сказала я и раскрыла блокнот. – Объявляю войну унынию. Сегодня тридцать первое декабря, и я собираюсь встретить Новый год как положено: елка, салаты, что-нибудь по телевизору. Вас это ни к чему не обязывает, сидите в своем углу и игнорируйте меня сколько угодно, но мешать не надо. Для начала мне нужен магазин.

Лосев доел гречку, вытер ложку хлебом и только потом ответил, глядя в окно:

– Магазин в конце улицы, у остановки, вывеска «Продукты», я видел, когда ехал, – сказал он. – А войну унынию вы объявляете зря, оно тут местное, у него тут все схвачено.


Деревня при дневном свете оказалась больше, чем вчера в темноте, домов на двадцать, из которых дымило от силы шесть. По улице кто-то с утра прошел трактором, и по колее можно было идти, не проваливаясь. Магазин стоял у остановки, бревенчатый, с крыльцом и с вывеской, у которой отвалилась буква «т». Над дверью звякнул колокольчик, и меня обдало теплом, запахом хлеба и стирального порошка сразу.

Внутри горела еще советская лампа дневного света, одна из трубок мигала. Гудел холодильник, обклеенный магнитами из Анапы и Сочи. На прилавке стояли весы с гирьками, настоящие, каких я не видела с детства. За ними возвышалась пирамида из банок с килькой в томате. У прилавка две женщины в пуховиках обсуждали чью-то козу. Продавщица, полная, румяная, в розовой кофте поверх белого халата, увидела меня и мгновенно забыла про козу.

– А вы, значит, у Генки живете? – спросила она, и обе покупательницы повернулись ко мне одновременно. – Вдвоем, значит? Мне Витька-таксист с утра звонил, говорит, вез девушку до Генкиного дома, а там мужик в окне, и девушка такая, говорит, растерянная.

– Я не растерянная, – сказала я как можно приветливее и тут же поняла, что в деревенском магазине опровержение звучит как подтверждение, только с подробностями. – Я за хлебом. И Генку ищу, если честно, у меня к нему дело по дому, а телефон у него выключен. Вы не знаете, где он может быть?

Продавщицу звали Людой, это я прочитала на бейджике, приколотом к кофте. Генку здесь знали все, а где он, не знал никто. Каждая высказала свою версию, и версии эти, как на хорошей планерке, друг другу не противоречили, потому что никак не пересекались.

– Может, на озере сидит, он рыбалку любит больше жены, – сказала одна из покупательниц. – А может, у тещи, хотя от тещи он сам обычно прячется.

– А может, и нигде, – подытожила Люда с удовольствием. – С Генкой оно так бывает. Он как деньги заведутся, так его и нету, а как кончатся, так он тут как тут, всем заборы правит.

Я взяла корзинку и пошла вдоль полок, прикидывая меню, как прикидываю его, когда кейтеринг подвел за три часа до банкета. Тридцать первого декабря в сельском магазине выбирать уже было не из чего. Зеленого горошка нашлась последняя банка, слегка помятая. Майонез был только в маленьких пачках, и я взяла все четыре. Картошка, морковка, лук и яйца, к счастью, были. Колбасы для оливье не нашлось, зато нашлась тушенка. На банкетах я и не такое заменяла, однажды даже жениха на его брата. Сверху я положила сетку мандаринов, потому что Новый год без мандаринов я не умею, это у меня профессиональное.

Люда взвешивала мандарины на весах с гирьками долго и вдумчиво, перекладывая гирьку то туда, то сюда. Все это время она не сводила с меня глаз.

– Четыре майонеза, значит, – сказала она, укладывая пачки в пакет так бережно, будто это были улики. – Салаты, значит, будут? На двоих, значит?

– На одну меня... значит, – сказала я, – но с запасом, на случай если объявится Генка и его придется кормить, пока он не вернет деньги.

– А правду говорят, что он вас на руках из такси в дом нес? – спросила она таким тоном, будто спрашивала, почем нынче сахар. – Значит, вы его по фамилии называете, как начальника? Нет, я ничего, я просто спрашиваю, у нас тут без новостей скучно, особенно на праздники.

– На руках меня никто не нес, такси уехало, когда я еще стояла у калитки, – сказала я, чувствуя, как начинают гореть уши. – А по фамилии я его называю, потому что мы с ним познакомились вчера в пять часов вечера, при обстоятельствах, когда на «ты» не переходят.

– Ну да, ну да, – закивала Люда, отсчитывая сдачу. – Двое, значит, а не женаты. Ничего, у нас и не такое бывало.

Обе покупательницы закивали вместе с ней. Колокольчик над дверью звякнул, когда я выходила, и мне показалось, что за спиной разговор про козу так и не возобновился. Я шла по колее с сумкой, оттягивающей руку, и понимала, что к обеду новость про двоих неженатых у Генки обойдет всю деревню. А к вечеру обрастет подробностями, которых не было. Похоже, я попала в местное реалити-шоу, причем вне кастинга.


У калитки напротив нашего дома меня окликнули. Там стояла маленькая старушка в валенках, в мужском ватнике и в цветастом платке поверх меховой шапки. Махала она мне так решительно, что пройти мимо было невозможно.

– Ты, что ли, у Генки живешь? – спросила она, когда я подошла. – Дак заходи, девка, чего на морозе стоять, у меня как раз калитки из печки, горячие еще, а одной мне их и не съесть.

Нина Павловна – так она представилась – жила в этом доме с самого замужества, то есть, по ее словам, «с тех пор, как Брежнев был молодой». Дома у нее пахло печеным тестом и сушеной мятой. На подоконниках стояли герань и банки с какими-то настойками. Калитки лежали на столе горкой, завернутые в вышитое полотенце, круглые, с пшенной кашей внутри и подрумяненными краями. Я съела три и только тогда вспомнила о приличиях.

– Ешь, ешь, – говорила Нина Павловна, подкладывая четвертый. – Ты худая, тебе надо. Генку-то твоего я с малолетства знаю, шалопай он, но не злой, это ты не думай. Третий год мне обещает забор поправить, а забор у меня как стоял кривой, так и стоит. А у Петровых в том конце внук приехал, тоже с подругой, так те хоть женатые, – добавила она без перехода и посмотрела на меня поверх очков.

Про мужчину в доме Нина Павловна спросила напрямую, с той же интонацией, с какой предлагала калитки. Я ответила уклончиво, что жилец, что из Петербурга, что недоразумение и что Генку мы ищем вдвоем. Нина Павловна выслушала и кивнула с таким видом, будто уклончивые ответы ей давали последние лет шестьдесят. Переводить их на русский она, судя по всему, давно научилась.

– Дак ты его приводи, погляжу, – сказала она. – Я людей сразу вижу, мне только глянуть. А елка-то у вас есть? Нету? Дак ты руби у меня в ельнике, за огородом, чего добру пропадать, мне одной елки много не надо, а Генка твой пускай хоть так за забор расплачивается.

Пилу она принесла из сеней и объяснила, как пройти: через огород, по тропке, до самых елок. Сама идти отказалась наотрез. Сказала, что на мороз в ее годы ходят только по делу, а елка – это не дело, это баловство, и ушла в дом, к печке.

В ельнике снег был мне по пояс, и тропка, которую обещала Нина Павловна, закончилась шагов через двадцать. Солнце уже садилось, било сквозь стволы золотом, и снег под ним был розовый и синий одновременно. Я выбрала невысокую пушистую елку, ровную со всех сторон, как с открытки, и взялась за ножовку. Пилить, как выяснилось, надо было не так, не там и не с той стороны. Ножовка застревала, я дергала ее, елка качалась и сыпала мне за шиворот снег. А потом с треском, которого я совсем не ждала, накренилась и легла прямо на меня.

Я сидела в сугробе под елкой, с иголками в волосах и снегом в рукавах. Только я собралась выбираться, как надо мной раздался голос.

– Вы пилите по живому, и пила у вас не разведена, поэтому ее и зажимает, – сказал Лосев. Он стоял на краю ельника в шапке, надвинутой до бровей, и смотрел на меня без улыбки, но и без особого сочувствия. – Вылезайте, только руками за ствол не беритесь, он на щепе держится.

Я выбралась сама, хотя он протянул руку, и отряхнулась с таким достоинством, какое только можно сохранить, вылезая из-под елки. Лосев забрал у меня инструмент, присел, сделал несколько коротких движений, и елка отделилась от пня легко и почти беззвучно. Шел он, как потом выяснилось, по моим следам. Вышел за дровами, увидел, как я с пилой иду через огород, и пошел следом, «на всякий случай».

– Вы же говорили, что праздника не будет, – сказала я, стряхивая иголки с рукава. – А сами пилите мне елку, Лосев, это как-то непоследовательно, вам не кажется?

– Я вам не помогаю, – сказал он, поднимаясь с деревом в руке. – Я просто не хочу, чтобы вы тут замерзли под этой елкой, а мне потом объяснять участковому, почему я все видел и не вышел.

– Ну конечно, участковому, – сказала я. – Тогда давайте вы и дальше будете не помогать мне, а заботиться о своей репутации перед полицией, и для этого понесете елку, потому что если я понесу ее одна, то упаду где-нибудь на середине огорода, и участковому придется объяснять уже два эпизода.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором мне почудилось что-то похожее на смех, но ничего не сказал. Взял елку за ствол и кивнул мне на верхушку.

Первые шагов десять мы шли вразнобой. Он шагал широко, а я не попадала в его следы, и елка дергалась между нами, как упрямая собака на двух поводках. Потом я стала подлаживаться под его шаг и наступать туда же, куда он, и елка пошла ровно. К калитке Нины Павловны мы подошли уже в ногу, оба с одинаковой одышкой, и пар от нас поднимался двумя облаками. Уже смеркалось, и окна у Нины Павловны горели желтым. За занавеской мелькнул ее платок, но выходить она не стала, только махнула нам издалека.

Ножовку я вернула на крыльцо, прислонив к двери. Через дорогу мы перешли так же, в ногу, не сговариваясь. В доме елка застряла в дверях, а потом выяснилось, что она выше комнаты на добрую ладонь. Верхушка уперлась в низкий потолок и согнулась, как человек, который вошел в чужой дом и боится задеть головой притолоку. На нижней ветке, зацепившись большим пальцем за иголки, висела рукавица Лосева, серая, вязаная, которую он, видно, обронил еще в ельнике и так и не заметил.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 | Следующая
  • 0 Оценок: 0


Популярные книги за неделю


Рекомендации