Книга: Степь - Оксана Васякина

Степь, видимо, как отсылка на время, которое перетирает всех нас в пыль, забирает и без следа переваривает. И автору хочется запомнить отца, увековечить, каким он был, смириться с тем, что это все, хоть и косвенно, часть и ее истории - и тюрьмы, и зависимости, и такой примитивный его внутренний мир с аскетичным образом жизни, бабами и шансоном. Может, ей хочется через него понять себя, присвоить свое "наследство", уж какое есть. Может, хочется понять, что делает людей такими, какие они есть, виноваты ли они, или их родители, или среда, или место? Как принять их такими? Они живут и не думают, как потом их детям относиться к их жизни? стыдиться тюрем, воровства, насилия, смерти от спида? Ей неприятно видеть отца таким, и она пытается заставить себя почувствовать в нем что-то родное, но как можно считать родным человека, который так не похож на тебя, будто с другой планеты? Она то пытается со страхом найти в себе его черты, неприглядные, уродливые, то пытается в нем найти хоть что-то условно благородное - что он романтик, ценит стихи и т.п. Метается между очернением себя за счет признания родства с ним и обелением его, чтобы хоть как-то принять, оправдать. Но вот как-то не проняло меня.

К середине я устала. Бесконечные описания - поели, поспали, умылись, поехали, побродили, бухнули, отец сделал то, отец сделал это, почитал газету, покурил, поковырял в зубах, был одет в рубашку, в футболку, такого-то цвета, такого-то материала, и так по кругу. Заметила в книгах подобного жанра эту особенность - очень подробные описания в стиле "что вижу, то пою", куча деталей ради деталей, они создают конечно атмосферу, но через какое-то время начинают подгружать, и хочется все это пропустить. Специфика жанра и так часто включает в себя отсутствие сюжета, и очень легко потерять внимание читателя, если только лить воду и растекаться мыслью по древу. И все такое грязное, чернушное, метафоры, сравнения с чем-то гнилым, неприятным, уродливым.

Не первая книга, о которой остается только чувство окунания в гнилое болото, в котором нет ничего живого и полезного. Чужая чернуха и смрад. Да, разные стили и жанры существуют и в книгах, и в музыке, и в кино и т.д. Я не говорю, что все это не должно существовать, не обобщаю, что раз мне не понравилось, значит никому не должно. Из впечатлений осталось только чувство стыда, будто залезла и прочитала чужой дневник про бесконечную грязь, покрывающую все вокруг. Интересных мыслей было мало, они потерялись во всей остальной воде текста. Видимо, надо завязывать с этим жанром. Или сделать перерыв.

«Я не вижу его лица, отец всегда сидит ко мне спиной, смотрит на дорогу», – этот говорящий образ... Степь и свобода, фура и шансон – и он, смотрящий только вперёд. Но было ведь и другое время, лихое. Братки, наркотики, алкоголь. Анализ жизненных установок братвы, вот это вот их кредо, мол, вы не понимаете, они восстанавливают справедливость, они имеют право грабить, насиловать и убивать, после чего, разумеется, сентиментально раскаются и сами себя простят. Отец Рассказчицы в таком образе жизни не видел ничего плохого, в его понимании это была честная – “честная”... просто вдуматься – жизнь простого работящего мужика. Теперь же отец жил по другим правилам, потому что то время прошло, вот только действительно ли оно прошло лично для него? ВИЧ его разрушал, но он ничего с этим не делал (стыд, стыд, стыд), более того, он заражал других (тут стыда, видимо, не было). Дорога приносила ему успокоение, но труд это был тяжёлый. Пьянство доводило его до звериного исступления. Такой молодой, но уже такой старый, такой мёртвый. «В нём была темнота, но эта темнота не делала его романтическим героем или тем, кого нужно жалеть и спасать», – и темнота эта поглощала и других, ту же любовницу, которую он заразил, ту же дочь, которая его боялась. Ближе к финалу понимаешь, что это не столько история писательницы о себе, сколько история о таких вот поломанных людях, которые шли/идут/будут идти подобной дорогой. «Был отец, была степь. А меня и слов не было».

«Было невыносимо жалко нас всех за то, что мы все здесь оказались», – жалко и правда всех... Честная и острая книга, после которой остаётся ощутимый такой осадок. Откровенно о стыде, обиде и жалости, и ведь Оксана Васякина никого не укоряет (хотя есть за что) и тем паче не обвиняет (опять же), нет, она просто рассказывает – и делает это мастерски. Чувствуешь, что это всё о ней, но вместе с тем видишь и другую героиню – других героинь и героев, многим знакомо вот это «грустное сиротство», когда родные – чужаки, и именно поэтому подобные романы важны – чтобы кто-то, испытывающий подобное и переживающий страшное, мог прочесть и понять, что он не один; лучше уж писать и читать о таком, нежели заменять собственные воспоминания и заниматься замалчиванием, ни к чему хорошему это привести в принципе не может, потому что ладно человек, как та же Илона, пытается скрыть от других своё “постыдное”, но многие ведь и сами закрываются от правды, как это делала и она, действительно считая, что это её вина (эта кошмарная просто сцена с кровью... несчастная женщина). Вообще, вспомнилась чеховская «Степь», и даже не самой степью, а финальным повести: «Какова-то будет эта жизнь?». Потому что так на протяжении всей книги хотелось сказать героине: ты – не он, ты – это ты. И только. Вот почему прошлое нужно перебарывать и преодолевать, дабы оно не захватило настоящее и не украло будущее. Наглядно. «...пусть здесь будет степь».

Мне не нравится зацикленность на «травмах». Когда я слышу слово «травма», мне хочется перейти улицу. У многих из нас было непростое детство, проблемы с родителями, трудности осознания своей сексуальности et cetera et cetera. Но довольно ли этого, чтобы написать книгу? Отнюдь нет.

Мне не нравится пренебрежение сюжетом. В девяти из десяти случаев книга со слабым сюжетом (или без сюжета вовсе) — негодная книга. Литература — forever and ever — это прежде всего интересно рассказанная история, и здесь мало что поменялось со времен Гомера.

«Степь» Васякиной — лишенный сюжета autofiction о травмах. Звучит как приговор. И тем не менее это хорошая книга.

Во-первых (и в главных), она хорошо написана. Точно, наблюдательно, лаконично. Без соплей, длиннот, ложного надрыва. Это жестокий текст, однако он не упивается собой — просто фиксирует. Здесь есть и прозрачная чеховская деталь, и отталкивающий натурализм Золя. Странное сочетание, но оно работает:

«Я бросила брюки в стиральную машину и залезла в ванну. Лицо и руки саднило от солнцепека. В желтом свете мое тело было белым, как кусок мыла. Я наклонилась, чтобы намылить ступни, и на внутренней стороне левого колена увидела несколько темных пятен варикоза. Столкновение с собственным телом напугало меня. Мне 32 года, я не была беременна и у меня нет хронических болезней; есть астигматизм и тяжелый предменструальный синдром. И каждый раз, открывая и закрывая глаза, чтобы моргнуть, я чувствую, что мои веки — они как часы. Моргни прямо сейчас: мгновение прошло и толкнуло твое тело вперед во времени. Я чувствую как медленно и тяжело двигается время и мое движение в нем отражается изменением моего тела. Время вымывает из меня жизнь. Время идет сквозь меня как желтый, мутный от ила и песка Бахтемир. Я слышу его движение и шум».

Во-вторых, это честная книга. Она не пытается казаться больше, чем есть, но все, что в ней есть, — уместно и к месту. Нефальшивая интонация дает прочувствовать внутренний нерв, напряжение, силу. Автор проговаривает все до конца — редкое качество.

В-третьих, это зоркая книга. Быт дальнобойщиков, криминальная сибирская глубинка 90х да и сама Степь выписаны исключительно правдиво, ясно, с погружением и, одновременно, с экзистенциальной отстраненностью. Пассажи про шансон, сериал «Бригада» и уголовное сознание так и просятся в цитатник.

Наконец, «Степь» — талантливая книга, за счет чего этот, в общем-то, типический образчик малоинтересного (мне) жанра превращается в цельное художественное высказывание, возвышаясь над среднерусским литературным унынием. A wonder.

Книга, как бы это правильно сказать, натуральная что ли. Язык автора очень сухой и даже колючий, но в этом его красота. Автор подмечает такие мелочи и детали, при упоминании которых я с головой проваливаюсь в собственные воспоминания. Мне кажется у каждого ребенка 80-90х годов эта книга найдет отклик в душе. Она как наше общее прошлое. Как та рана, которая вроде затянулась, но заденешь и она начинает болеть и кровоточить

Рассказ о жизни в 90е откликается пониманием, хоть и бандитская тема обошла меня стороной, звучит все это до странного знакомо.

Что касается заглавное темы - степи - то, кажется, что у Оксаны есть одно сильное сильное впечатление, его-то она и несколько раз повторяет.

Понравилось рассуждение о том, почему авторка пишет о матери, об отце, о тете, но никогда о себе; все потому, что никакой себя в отрыве от истории семьи у Оксаны нет. И, мне кажется, что это очень верная и справедливая мысль для каждого.

Идейно продолжая «Рану», Васякина в приемах и общем настроении отходит от первого романа. Да, тут есть и путешествие с отцом (еще живым, но рифма с первым романом, где героиня перевозила прах матери, читается), и раскапывание памяти о его смерти и похоронах. Однако рассказчица в художественном отношении не стесняется бегать за красотами. Тут же растушевывает их бесстыдным описанием какого-нибудь физиологического процесса. Не без эпатажности, не без вызова целомудренной публике. А что такого? Что естественно, то не безобразно. Впрочем, безобразно. И живите с этим.

И все же разбираться в художественном языке Васякиной не тянет. Он местами цепляет объемом, умением передать в первую очередь суровый простор южнорусских степей, их самодостаточную гибельность для одиноких, грязных, уставших людей, гниющих в бесполезности существования по собственной воле.

Колышется ли в бэкграунде «Степь» Антона Чехова? Безусловно. Вплоть до ощущения травестирования натурной чеховской лирики. «Натуризм» Васякиной имеет другую природу и старается отцепить корни от почвы русской литературоцентричности прошлого. Это уже не литература, а письмо, что-то пространственно-процессуальное, фиксирующее новые отношения слова с реальностью, аудитории со словом.

Впрочем, в этом романе, как уже было отмечено в начале, Васякина меняет координаты. У повествования появляется адресат. Он добавляет письму некоторой старомодности, актуализирует читателя-собеседника. Героине требуется непосредственным обращением удержать внимание читателей-наблюдателей и в то же время сформировать им маску. Нарочито грубоватая, разговорная интонация сразу же лишает адресата какого-либо социального статуса и формирует ему гендер. Это подружка, с которой делятся самым сокровенным небрежно, предлагая этакое «панисестринство». При этом, конечно, реципиент лишен голоса и права на позицию, кроме одной – перестать читать.

Формирует ли Васякина в романе какую-то принципиально иную по значимости картину мира? Пожалуй, это уже привычный запрос на фиксацию постсоветской действительности, оставившей токсичные следы на фрустрированных личностях современных тридцатилетних. Это и стремление удержать от мифологизации и романтизации, и в тоже время выработка общецехового нарратива, который письменной коркой осядет на теле российской прозы.

Проблема, кажется, в том, что если не рассматривать письмо как систему знаков и триггеров для выявления сопричастности адресата к транслируемому нарративу, то структурно текст зияет пустотами. Они порождены интуитивным чувствованием создателя с опорой на частный опыт, отшлифованный не методологией, но практиками. Текст порожден тренировками, подстроенными под параметры индивидуализированного сознания. Некий биомеханический комфорт отказывается от конструктов, догматов, укореняющих литературу на ее привычном месте. Это ближе к культуре блоггинга с купированной рекреационной функцией.