Текст книги "Цитадель"
![](/books_files/covers/thumbs_240/citadel-2426.jpg)
Автор книги: Октавиан Стампас
Жанр: Историческая литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Октавиан Стампас
Цитадель
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЧЕЧЕВИЧНОЕ ЗЕРНО
– Только безумец рискнет отправиться дальше в горы по этой дороге, – мрачно сказал хозяин харчевни, скребя щеку корявыми пальцами.
– Это самый короткий путь, – негромко ответил дервиш, на мгновение оторвавшись от еды. Ел он жадно, вылавливая свободной рукой кусочки мяса и фисташки из глиняной миски. Его длинный, засаленный, во многих местах прожженный халат, был одет на голое тело, грязный колпак из дейлемитского войлока путник надвинул на глаза. Самое сильное впечатление производили его ноги, выставленные на всеобщее обозрение, – черные от присохшей грязи, с каменными мозолями на ступнях. Сразу видно – святой человек.
Али Абдалла, хозяин харчевни, не отличался особой набожностью, и в другой ситуации ограничил бы свою щедрость ячменной лепешкой, но сегодня к нему зашли поиграть в кайяс (род игры в кости) весьма уважаемые люди здешней округи: кади и мераб. В их глазах харчевнику хотелось выглядеть поблагопристойнее. Смотритель колодцев и арыков Джафар и обладатель судебной власти Аттар, взирали на дервиша со смешанным чувством презрения и участия. Еще их раздражало то, что они никак не могли себе составить определенного мнения о возрасте этого человека. В движениях его была видна гибкость и легкость, присущая молодости, но, в иные моменты он вел себя подобно зрелому мужу.
– Напрасно ты не хочешь прислушаться к нашим словам, – слегка недовольным тоном сказал кади, – но еще до наступления темноты, клянусь знаменосцем пророка, ты получишь возможность оценить их правоту.
– Мне говорили в Хасмейне, что львы в этих местах давно не водятся, а для разбойников я не представляю никакого интереса, – дервиш дернул полу своего диковинного халата, показывая голую, загорелую до черноты грудь.
– Да, – усмехнулся толстяк Абдалла, подбрасывая дрова в очаг, – львов в наших предгорьях действительно извели, но зато живет неподалеку один лев…
Гости недовольно покосились на хозяина и он виновато осекся.
Дервиш не обратил никакого внимания на возникшую неловкость, поставил на кошму пустую миску, резко встал, собираясь уходить.
– Куда ты, святой человек, сейчас принесут финики, – неуверенно сказал харчевник.
– Я же сказал, что спешу, – глаза дервиша внимательно смотрели из-под опушки его колпака, – скоро вечер.
У выхода он остановился, повернулся и сказал:
– Да не покарает вас аллах за вашу доброту.
Дорога была присыпана белой, горячей пылью, слева от нее шумел прибежавший с гор ручей, над ним нависали широкие тенистые кроны сирийских чинар, справа начинался, поросший сухою травой, пологий подъем – отроги Антиливана.
Дервиш поднял свою грубую суковатую палку и решительно зашагал по направлению к отдаленным меловым вершинам, которые легко можно было принять за гряду облаков.
Он шел полдня и никто ему не встретился и никто его не перегнал. Местность приобретала все более дикий характер, дорога выглядела все более заброшенной. Портился нрав бегущего навстречу ручья, он ярился и сверкал, пологие травянистые всхолмия сменились нагромождениями раскаленных безжизненных камней. Дервиш миновал пояс кедрового леса с его прохладной храмовой тишиной, краем глаза увидел стайку косуль с серебристыми спинами, они мелькали в пасмурной чаще, наподобие рыбок в толще морских вод. Сразу по выходу из древесного полумрака засверкали великолепные луга. Дервиш не удостоил сколько-нибудь пристальным вниманием красоту разнотравья, сочащегося влагой, и решительно вошел в гулкое ущелье. Ручей расстался с ним, остались лишь шершаво-серые стены и недостижимые облака над головой. Здесь неутомимый путник пошел медленнее, а потом и вовсе остановился. Не потому, что ему здесь понравилось. Он услышал цокот копыт, там, далеко впереди. И это были не косули.
Звук приближался. Ехали шагом. Опираясь на палку, дервиш спокойно смотрел перед собой. Из-за поворота ущелья появилось несколько всадников в белых тюрбанах и белых кафтанах, подпоясанных красными поясами. Они тоже остановились. В их позах отразилось скорее удивление, чем нерешительность. Кто этот безумец, посмевший сюда забрести? По сигналу старшего, двое всадников отделились от колонны и неторопливо подъехали к дервишу.
– Кто ты такой и что здесь делаешь? – высокомерно спросил один из них.
Ничего не отвечая, дервиш развязал пояс и что-то достал из складок.
– Передай это своему господину.
Рассмотрев поданное, всадник возмутился.
– Это чечевица. Ты смеешься надо мной!
– Во имя отца нашего и повелителя, покажи, – негромко, но убедительно произнес дервиш.
Всадник несколько раз подбросил на ладони зернышко чечевицы. Его мучили сомнения, но все же, в конце концов, он развернулся и поскакал к своим и показал старшему на раскрытой ладони темно-коричневое, приплюснутое зернышко.
– Отдай ему своего коня, – сказал старший.
Не выразив ни удивления, ни обиды, фидаин выполнил приказание. Дервиш, с непривычной для святого странника кавалерийской ловкостью, взлетел в седло. Весь разъезд мгновенно развернулся и поскакал вверх по ущелью. Никто из всадников не задал путнику ни слова, и он, судя по всему, ничуть этому не удивился.
Обещанный судьей Аттаром вечер начал вступать в свои права, когда показались стены замка. Они были сложены из камня, доставленного из-за перевала Аль-Рейби и, поэтому, в лучах заходящего солнца его инородность, по отношению к здешним скалам, была особенно очевидна. Замок Алейк напоминал собою некий гордый вызов, брошенный окружающему миру. Облака, проплывавшие над ним, казалось подгоняли себя, чтобы поскорее миновать это опасное и угрюмое место.
Замок стоял на, как бы, полуотвалившейся части плоской горной вершины. По дну разлома протекала шумная, быстрая река, старшая сестра того ручья, что выбежал навстречу дервишу еще там, в предгорьях.
Всадники в белых тюрбанах остановились на самом краю разлома. В замке раздался протяжный, противный крик и вслед за этим начал опускаться подъемный мост, это была единственная дорога, по которой было возможно попасть в замок.
Покрывая грохотом копыт грохот реки там, внизу, кавалькада въехала под своды, ощерившиеся сверху остриями поднятой решетки.
Дервиш спрыгнул с коня и живо вбежал по белым широким ступеням на просторную каменную веранду. Чувствовалось, что он отлично ориентируется здесь. Шел и поворачивал не задумываясь. Стремительно миновал три сетчатых павильона из обожженного алебастра, перевитого плющом. Пару раз опускался и поднимался по коротким трехступенчатым лестницам, и уже готовился войти в крепостной сад, угадывавшийся за тонкими каменными кружевами, но тут ему преградил дорогу невысокий полный старичок, он возник неожиданно, как будто ждал за поворотом.
– Погоди, Исмаил.
– Что ты хочешь сказать, Сеид-Ага?
– Только то, что баня для тебя готова. – Толстяк согнулся в легком полупоклоне.
– Есть нечто поважнее бани!
– Как далась тебе дорога? – Сеид-Ага всплеснул руками, на которых не было мизинцев. – Хвала Аллаху, ты остался цел. И заслужил отдых.
– Я найду время, чтобы отдохнуть, а сейчас у меня есть новости, которые наш повелитель желал бы узнать как можно скорее, Сеид-Ага.
Мягко улыбаясь, навязчивый собеседник сделал шаг назад, по-прежнему загораживая дорогу.
– Неужели ты думаешь, Исмаил, что есть что-то такое на свете, что можешь знать ты, и может не знать имам?
Исмаил понял, что настаивать бесполезно, евнух действует по воле господина, это сам Синан предлагает ему помыться с дороги.
Распластавшись на мраморной скамье и поручив свое тело заботам дюжего банщика, Исмаил размышлял об этом неожиданном капризе повелителя. Не может быть, чтобы он не горел желанием узнать о результатах встречи самого удачливого из своих фидаинов с самым заносчивым среди сирийских князей. Каждый раз, возвращаясь после выполнения смертельно опасного поручения, Исмаил попадал в теплые объятия имама, не только минуя баню, но даже не успев снять пропыленного или промокшего плаща. От прочих верных слуг Синана он отличался тем, что неизменно действовал в одиночку и никогда не давал осечки. Впрочем, в его деле любая, самая маленькая ошибка была равносильна смерти.
Перевернув истомленного путника на живот, банщик надел на руку жесткую ковровую рукавицу и с размаху обрушил на спину Исмаила, тот застонал от удовольствия.
Не может быть, чтобы кто-то его опередил, и повелителю уже известно, что эмир Хасмейна внезапно, со всем своим войском, повернул обратно, так и не посмев углубиться в горы, принадлежащие Старцу Горы. Никто бы не мог его опередить. Он покинул шатер эмира в полночь, и на рассвете был уже на большой Дамасской дороге. Здесь какая-то загадка, решил для себя Исмаил.
Из бани он вышел преображенным. Стало заметно, что возрастом он еще юн, двадцать два – двадцать три года, не более. Он был статен, но не по-франкски тяжеловесен, в нем чувствовалось особое сочетание силы и гибкости, свойственное сынам востока. Ликом он был миловиден, по чертам лица его нельзя было определить, к какому народу он принадлежит. Он мог быть и сирийцем и персом, и арабом. Немного портили его внешность сросшиеся на переносице брови и чуть не в меру массивный подбородок. Эти черты безусловно указывали на то, что Исмаил является натурой упорной и решительной.
В сопровождении загадочно улыбающегося Сеида и двух молчаливых фидаинов в белых халатах с красными поясами, Исмаил прошел через небольшой пышный сад, со всех сторон окруженный стенами, поднялся по узкой, шириной в одну грудь, лестнице на просторную веранду, пол которой был выложен большими черными и белыми квадратами. С нее уводило три разных коридора. У входа в каждый стояло по молчаливому фидаину, со спрятанными за спиной руками и отсутствующим выражением лица. Сопровождающие тоже молчали. Еще не полностью отвыкший от шума и суеты, царившей во внешнем мире, Исмаил вдруг заново пережил ощущение здешней тишины и заново поразился ему. В замке постоянно проживало несколько сот человек и несколько сот лошадей. Здесь готовили пищу, стирали одежду, упражнялись во владении оружием и пытали, но при этом в любой точке замка было тихо, как в склепе. Тишина – один из важнейших атрибутов иной, неземной жизни, поэтому обычные люди так боятся ее. Ребенок плачет, старик молится, воин гремит оружием, музыкант мучает флейту, чтобы не остаться один на один с нею. Только здесь, в замке, человека приучают не бояться ее, ибо здесь всем, а значит и тишиной, правит повелитель Синан, и бояться имеет смысл только его. И даже не столько гнева, сколько невнимания.
Сеид-Ага сделал знак четырехпалой рукой, и они вместе с Исмаилом, оставив сопровождающих, углубились в левый коридор.
Всякий раз, идя на встречу с Синаном, фидаин волновался, сейчас же у него были особые основания для волнения. Во-первых, странная задержка перед встречей, во-вторых, впервые его ведут по этому коридору.
Комната, куда его ввел Сеид-Ага, представляла собой верхнюю половину разрезанного шара, с белыми, абсолютно гладкими стенами и длинной прямоугольной прорезью на той части купола, что была обращена в сторону священного камня Каабы. По крайней мере, так решил Исмаил. На каменном полу лежала небольшая квадратная циновка сплетенная из морской травы. На ней Исмаил, оставленный в одиночестве своим сопровождающим, увидел лежащего ничком человека. Ноги подогнуты, руки распластаны.
Фидаин смутился, он впервые видел повелителя в таком положении. Время вечерней молитвы уже давно прошло. Впрочем, Исмаил догадывался, и уже довольно давно, что и сам имам, и его наместники в других замках Антиливана, молятся как-то по-своему. Мысль о том, что существует два обряда, один – для простолюдинов и профанов, другой – для избранных и мудрецов, волновала его. Об этом не было принято говорить в замке. Однажды он попытался в самой невинной форме завести разговор об этом со своим земляком, но тот шарахнулся от него, как от зачумленного. И вот теперь имам Синан сам открывает перед ним один из секретов этого высшего обряда. Исмаил почувствовал, что лицо его стало горячим. Было ясно, сегодня с ним должно случиться что-то важное. Не хочет ли старик приблизить его к себе? Тогда эту демонстрацию можно воспринимать как акт доверия.
Такие мысли появляются прежде, чем какие бы то ни было подозрения.
Лежащий на циновке приподнялся. Постоял некоторое время на коленях. Затем встал и с них. В ожидании того момента, когда он обернется, сердце фидаина застучало сильнее. Его преклонение перед этим человеком не знало пределов, снискать его благосклонность было счастьем.
– Ну что ж, говори, Исмаил, – сказал имам довольно высоким, привычно-недовольным голосом. Такого тона он придерживался даже тогда, когда повода для недовольства не было.
– Твое повеление выполнено, – взволновано, испытывая чувство восторженной благодарности, громко произнес фидаин.
Имам повернулся к нему. Это был широколицый, безусый человек с заметным шрамом на подбородке. Его правое веко замерло в вечном прищуре – как и шрам на подбородке, следствие падения с коня в юности. Этот прищур придавал лицу Синана внимательное, изучающее выражение даже тогда, когда он не хотел этого. Впрочем, оно всегда шло человеку, обладающему огромной властью.
– Ты говоришь, что мое повеление выполнено, – в голосе имама появилась повествовательная интонация, клонящаяся в сторону сомнения.
– Аллах свидетель! – поспешил сказать Исмаил. – Уже завтра дюжина вестников примчится сообщить, что войско Хасмейнского эмира внезапно повернуло вспять.
– И что, эмир Бури мертв?
Фидаин смешался.
– Ты молчишь?
– Эмир Бури жив.
Имам прошелся по своей странной молельне, шаркая подошвами расшитых мелким жемчугом туфель по каменному полу.
– Надо понимать, что ты уговорил его не нападать на замок Алейк?
– Можно сказать и так, повелитель.
Прищуренный глаз впился в лицо фидаина, по губам тонкого рта пробежала едва заметная судорога, как будто с них слетело неслышное слово. На самом деле имам сказал:
– Продолжай.
– Я мог его убить. Я проник в его шатер и воткнул свой кинжал рядом с изголовьем его ложа.
– И ушел?
– Да, повелитель.
– Почему ты решил ослушаться моего повеления?
Исмаил сложил молитвенно руки на груди.
– Чтобы лучше угодить тебе, повелитель.
Синан подошел вплотную к своему слуге. Левое веко опустилось до уровня правого.
– Когда ты успел стать мастером словесных игр, Исмаил?
Тот опустил глаза, не в силах выдержать направленный на него взгляд.
– Молчишь? Молча ты не объяснишь смысл сказанного.
– Я рассудил, что страх Хасмейнского эмира будет нам лучшей защитой, чем его смерть. Ведь у него есть взрослый сын Джамшид, по слухам прекрасный воин. Он обязательно захотел бы отомстить за своего отца. Бури, увидев мой кинжал рядом со своею головой, понял, что в твоих силах, повелитель, убить его в любую минуту, если он поднимет меч против Алейка. Поэтому, пока Бури жив, Хасмейн нам не опасен.
Имам не сразу дал ответ на это рассуждение. Он снова прошелся из конца в конец своего бедного, ничем не украшенного храма. Он размышлял.
– Поверь, повелитель, только желание услужить тебе, заставило меня ослушаться тебя.
– Ну хорошо, если даже я сочту твои действия и объяснения разумными, что я должен думать о твоей удачливости, Исмаил? Невозможно прокрасться в шатер полководца, стоящий посреди его войска. Можно подкараулить его на охоте, воспользоваться оплошностью телохранителей…
– Так очень часто поступают наши люди. Но телохранители потом исправляют свою оплошность.
– Вот именно, Исмаил. В сущности меня занимает не то, как ты прокрался в шатер Бури, а то, каким образом ты ушел из него. Живым.
– Я подумал, что имеет смысл поискать союзников в лагере Бури. И искал я их среди людей, стоящих высоко.
– И нашел? – резко остановился прохаживающийся имам.
– Нашел.
– Кого, например?
– Визирь Мансур, как я догадался, является вашим тайным приверженцем, повелитель. Да и другие визири тоже сочувствуют делу исмаилитов и ненавидят потомков Аббаса.
– Как тебе удалось дознаться об этом?
– Я не в первый раз выполняю поручения и твои повеления. У меня есть глаза и уши, поэтому я смотрю и слушаю.
Имам подошел к проему в стене и некоторое время занимался тем, что рассматривал облака, проплывающие над замком. Или делал вид, что рассматривает.
– Ты удивляешь меня, Исмаил, – сказал, наконец, он, – возможно ты заслуживаешь награды. Благословение Аллаха, враги наши сторонятся нас.
– Слава Аллаху и… – начал было фидаин.
– Но не все, – резко прервал его имам и голос его был пропитан особенно капризным видом неудовольствия.
– Ты имеешь в виду назореев, повелитель?
– Завтра прибудет посольство от Иерусалимского короля. И знаешь, чего они будут требовать от нас, эти франки – дани!
– Дани?! – Фидаин сделал возмущенное движение вперед.
– В противном случае они грозят нам войной. Впрочем, нам все грозят войной, – задумчиво сказал имам.
– Но разве не можем мы…
– Ты имеешь в виду наш обычный путь неотвратимого кинжала? Возможно до этого и дойдет, и тогда ты мне можешь понадобиться, удачливый Исмаил.
– Приказывай! – знакомый Синану, фанатический блеск зажегся в глазах юноши.
– Прикажу, – усмехнулся имам, и эта усмешка отвратительным образом преобразила его лицо, из значительного оно стало отталкивающим. – Но сначала я хочу попробовать нечто иное. Не знаю, поймешь ли ты меня. В одной из старинных книг описывается, как послы нубийского царя прибыли к египетскому фараону. Ты знаешь, где находится Нубия?
– Нет, повелитель.
– А кто такой фараон?
– Нет, повелитель. Может быть, царь?
– В общем, да. Так вот, прибыли они требовать дани, угрожая нападением. Чтобы их образумить, фараон велел показать им лучшие свои полки. Они сказали, что их воины ничуть не хуже этих. Им показали лучшие боевые корабли. Послы сказали, что их корабли больше этих. Тогда фараон приказал отвести послов к пирамидам. Посмотрев на них, послы сказали, что нападать они не станут. Ты понял, что я хотел тебе сказать?
– Я не знаю, что такое пирамиды.
Имам вздохнул.
– Может быть это и хорошо. Дело в том, что пирамиды есть и у меня. И завтра я покажу их франкам.
ГЛАВА ВТОРАЯ. ПИРАМИДЫ СИНАНА
Посольство иерусалимского короля не торопясь продвигалось по гулкому ущелью. Оно состояло примерно из двух десятков человек. Возглавляли его граф де Плантар и барон де Бриссон. Все были в полном рыцарском облачении, крупы коней покрывали белые плащи с нашитыми на них черными крестами. Барон де Бриссон отличался от всех тем, что крест на его плаще был красного цвета. Это свидетельствовало о том, что он является не просто крестоносцем, но рыцарем ордена храмовников.
Замыкали кавалькаду оруженосцы и слуги. Цокот копыт далеко разносился по ущелью и это раздражало графа де Плантара, его одутловатое лицо, поросшее рыжей бородой, выражало крайнюю степень неудовольствия.
– Какие мысли заставляют вас хмуриться, граф, – спросил де Бриссон, – что вам здесь так уж не нравится?
– Многое, сударь, многое. Например то, что мы с самого утра не видели ни одной хижины, ни одного землепашца, хотя земли на вид плодородны. Мне не нравится, что именно меня отправили договариваться с этим отцом наемных убийц. Наконец мне не нравится, что мы так шумно возвещаем о своем приближении.
Де Бриссон согласно покачал головой.
– Этот край при всей его живописности как бы пропитан духом мертвецкой. Крестьяне бегут из этих мест. Кому охота иметь в соседях такого человека, как старец Синан.
– Вот именно.
– А что до создаваемого нами шума – мы посольство, и было бы странно, когда бы мы стали прокрадываться к замку Алейк тайно. Мы не шайка ночных грабителей, нам нечего скрывать. Чем-то же мы должны отличаться от фидаинов этого пресловутого старца.
Граф что-то пробурчал, возясь с пряжкой, которой был закреплен на плече его плащ.
– Кроме того, – продолжал говорить ровным голосом барон, – нас обнаружили задолго до въезда в это ущелье. И тайно сопровождают.
– Что?! – граф стал вертеть головой.
– Обратите внимание во-он на тот валун и на растущий рядом куст, не кажется ли вам, что в просвете мы можем различить нечто, весьма напоминающее сарацинский тюрбан?
Граф де Плантар внимательно смотрел в указанном направлении, лицо его постепенно наливалось кровью.
– Клянусь крестными муками Спасителя, там кто-то сидит. И смотрит на нас!
Лошадь графа остановилась. Некоторое время рыжие усы посла топорщились, спадали и снова топорщились. Столпившиеся за его спиной всадники, недоуменно крутили головами и переговаривались. Никто не чувствовал себя в безопасности.
– Думаю, что при желании они легко могли бы покончить с нами, – негромко сказал барон.
– Каким образом? – надменно спросил граф, опуская ладонь на рукоять меча.
– Например, завалить камнями. И то, что они этого не делают, свидетельствует о том, что они догадались о том, кто мы такие. Они признают нас посольством и нам ничего не грозит.
– С каждым шагом мне нравится здесь все меньше, а это значит, тем труднее будет договориться со мной этому старику с гор.
Посол рванул свой повод, заставляя коня двинуться вперед и оставшийся путь всадники проехали без остановок.
– О лошадях и слугах позаботятся, а я провожу вас, – на великолепном лингва-франка сказал, приятно улыбающийся, превратившийся в саму услужливость, Сеид-Ага. Приближенный старца Синана, встретил посольство во внутреннем дворе замка.
Крестоносцы мрачно оглядывались. Им не нравилась тишина и безлюдность замка. В том, что он хорошо охраняется, сомнений не было, подъезжая к нему, они отлично рассмотрели воинов в белых тюрбанах и халатах, стоящих вдоль стен. Не может же быть, чтобы они охраняли пустую каменную скорлупу.
– Сюда, прошу вас, сюда, – пятился в полупоклоне Сеид.
Придерживая свой шлем на сгибе закованной в латы руки, стараясь придать своему лицу суровое, непреклонное выражение, граф де Плантар решительно надвигался на слишком услужливого евнуха. Вслед за графом, барон де Бриссон и еще пятеро высокородных рыцарей, входивших в королевское посольство, решительно шагнули на камни ассасинского логовища. Вкупе они представляли собой чрезвычайно внушительное зрелище. Естественная неуклюжесть спешившихся кавалеристов лишь добавляла им внушительности и мощи. Плащи колыхались в такт тяжелым шагам. Перед посольством катилась волна воинственного грохота. Жалкий четырехпалый прислужник Синана торопливо семенил впереди, изредка улыбчиво оглядываясь.
Пройдя по пустынным залам, украшенным ажурными чудесами каменной вязи, прогрохотав по залам с зеркальными каменными полами, посольство оказалось во внутреннем саду замка. Сеид предложил высоким гостям подождать, ибо повелитель еще не закончил свою молитву. Им самим нужно было время, чтобы осознать увиденное. Воюя на востоке, они были наслышаны о чудесах и богатствах, скрывавшихся во дворцах здешних владык.
Но та роскошь, что предстала их глазам только что, была за гранью представимого. Такого количества золота, жемчуга, бирюзы не набралось бы во всех рыцарских замках по их сторону Иордана. Тем справедливее казались им те требования, на исполнении которых они собирались настаивать.
Некоторое время франки тяжело топтались на хрустящем песочке, разглядывая растительные диковины и цветочные чудеса. Особенно их внимание занял небольшой изящный фонтан, напевавший в полной тишине какую-то хихикающую песенку. Почти все подумали о том, откуда здесь на вершине скалы берется столько воды, чтобы кормить его досыта. Стоило обратить взгляд и на многочисленные золотые клетки с носатыми сине-желтыми птицами, висевшие по углам восьмиугольного сада. Они, по очереди, что-то бормотали на своем птичьем наречии. Создавалось ощущение, что они переговариваются, обсуждая странных гостей.
– Нечто подобное я видел в молодости в Андалузии, – сказал Ролан де Борн, пожилой, неразговорчивый эльзасец, состарившийся на войнах с сарацинами.
Один из попугаев громко и очень оскорбительно захохотал. Все железное посольство резко повернулось в его сторону.
– Это всего лишь птица, – раздался высокий голос у них за спиной.
Это был повелитель, Старец Горы Синан. Впрочем, старцем его можно было назвать с большой натяжкой. Вряд ли этому человеку, в белой бедуинской накидке с золотым обручем на голове и застывшим в полуприщуре правым веком, было больше сорока пяти лет. Оцепенение, охватившее небольшое железное воинство, доставило ему удовольствие. Первый бой дипломатического турнира был им явно выигран.
Граф де Плантар тоже это почувствовал и поспешил перейти в контрнаступление. Он сделал несколько внушительных шагов в направлении приветливого хозяина, приложил железный кулак к кольчужной груди в знак рыцарского приветствия, слегка наклонил голову, и подал носителю золотого обруча продолговатый футляр из синопского бархата. В нем содержалось послание иерусалимского короля Бодуэна IV.
Несмотря на то, что граф сделал все по правилам рыцарского этикета и по продуманному заранее плану, акт передачи послания вызвал неудовольствие у остальных членов посольства. Дело в том, что ассасин, выйдя к своим дипломатическим гостям, остался стоять на едва заметной каменной терраске, не спустился на общий песок и, таким образом, оказался несколько возвышен по отношению к королевскому посланию. Граф де Плантар тоже понял это, что выразилось в бурном апоплексическом покраснении и яростном блеске глаз. Про себя он поклялся, что и это, второе унижение, тоже поставит в список долгов этому окривевшему старцу. Чем сильнее он веселится в начале торгов, тем сильнее будет кусать губы, подсчитав выручку.
Синан дочитал послание.
– Государем нашим Бодуэном IV велено нам до трех дней ждать ответа. Ты дашь нам кров в твоем замке, или нам выехать в поле? – граф по инерции произнес эту франкскую дипломатическую формулировку, но, вспомнив где находится, осекся.
– Я не дам вам крова в моем замке, ибо по нашему закону здесь могут ночевать только правоверные, пленники или рабы. Но и в поле, как ты сказал, вам выезжать не придется.
Синан свернул пергамент и засунул обратно в футляр.
– Я дам ответ на послание вашего государя прямо сейчас.
Граф сделал полшага назад, принимая более удобную позу для восприятия важного известия. Старец посмотрел в глаза графу.
– Пусть твои спутники отдохнут в этом саду, а мы с тобой пройдем туда, откуда будет хорошо виден мой ответ.
Эта фраза показалась графу не слишком внятной. Видимо мусульманин не вполне свободно владел лингва-франка. По крайней мере было понятно, что придется куда-то идти. Причем одному. Де Плантар обернулся, на мгновение, к своих спутникам. Именно на мгновение, не дай Бог они подумают, что он в замешательстве, и отправился вслед за косноязычным повелителем Алейка.
Они прошли под ветвями молодой смоковницы, оказались в неглубоком проеме, где обнаружили лестницу, уводившую куда-то вверх. В результате они оказались на крепостной стене, в той ее части, которая возвышалась над диким отвесным склоном. Внизу приглушенно двигался белый жгут реки.
От распахнувшегося перед глазами вида невольно робело дыхание. Сине-лиловые развалы и грани гор, темные, сочные полосы кедровых и сосновых лесов. Серо-синие дали в просветах нисходящего хребта, а над всем этим – столкновение облачных империй, пропитанных трагическим огнем неизбежного заката.
– Нет, – услышал граф голос хозяина замка, и голос этот, на фоне потрясающих картин неба над Антиливаном, приобрел дополнительную, убедительную значительность, – нет, граф, не это я хотел вам показать. Посмотрите в ту сторону.
Де Плантар посмотрел. Стена, повторяя очертания скалы, огораживала замок. Была в ней и отрешенность и неприступность. Через каждые тридцать шагов, стоял меж зубцами неподвижный фидаин, со сложенными на груди руками.
Решив, что ему демонстрируют фортификационные достоинства замка Алейк, граф заметил:
– Нет таких крепостей, которые нельзя было бы взять, – он старался говорить убежденно, но в голосе его само собой проступало сомнение. Он, некстати, вспомнил о фонтане посреди сада. В самом деле, откуда на вершине голой скалы столько свободной воды? Как брать крепость, в которой есть собственный источник, тем более такую крепость? Но усилием воли он отогнал эти мысли. Вздор! Ведь и вправду, нет на земле крепостей, которые нельзя было бы взять.
– Крепость сильна не стенами, а защитниками, – негромко произнес Синан.
– Доблесть твоих людей известна всей Палестине, – сказал граф, стараясь, чтобы его слова прозвучали иронично. Старец не мог не знать, что у его фидаинов в Святой земле, да и на всем Востоке слава отнюдь не рыцарей, а убийц, – но перед лицом христианского воинства они – горсть. Многие гордые крепости и богатые города пали при виде креста, не пришло ли и твое время, повелитель Алейка?
Синан ответил не сразу. Он медленно пошел вдоль крепостной стены к угловому выступу. Посол невольно последовал за ним, продолжая развивать свою мысль.
– Сила сарацина в его гибкости и ловкости, но в них же и его слабость. Ибо гибкий не упорен, ловкий – нерешителен. Христианский рыцарь не только лишь гора железа, но и гора доблести и духа. Сравни хотя бы наше оружие. Меч рыцаря прям и победоносен, сабля сарацина изогнута и лукава.
Владетель Алейка добрался наконец до нужного ему места. Треугольный выступ слегка возвышался над остальной стеной, и стоящий на нем был отлично виден всем фидаинам, охраняющим эту часть крепости.
– Мне приходилось слышать подобные речи, граф. Поверь, мне есть что ответить, но я не стану утомлять тебя рассуждениями. У меня есть доказательства другого рода. Ибо сказано: «Услышанное входит в уши, увиденное входит в сердце».
С этими словами он обернулся к стоявшему в тридцати шагах фидаину и провел обеими ладонями по лицу, как будто совершил омовение. Юноша, не раздумывая ни одной секунды, прыгнул с крепостной стены вниз.
Посол молчал, по выражению его лица трудно еще было сказать, насколько он впечатлен. Синан повторил опыт, и второй воин в белом тюрбане бесшумно заскользил вниз. Потом третий, четвертый. Ни один не колебался, более того, все выполняли приказание кинуться в бездну с видимой охотой.
Закончив демонстрацию Синан, не говоря ни слова, направился в сторону коридора, который вел со стены в сад с фонтаном. Граф де Плантар не сразу смог оторвать свои железные сапоги от гранита, и не потому, что они стали вдруг слишком тяжелы. Его руки сами собой сложились и потянулись к лицу, повторяя движение Старца Горы. И тотчас он, опомнившись, их опустил, вспомнив о том, что следует вслед за этим движением. Но, конечно, он зря волновался. Фидаины этого замка подчинялись приказаниям только одного человека.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?