Читать книгу "Беглецы. Новая реальность"

– Ну что тебе не хватает… хочешь бананов?

– Нет бананов не хочу, – женщина непонимающе хлопнула глазами.

– А зря, нам приматам, без бананов никак! – Петелин с самым серьезным видом поднял указательный палец вверх.

– Стоп… бананы? Какие бананы? Откуда здесь бананы? Прикалываешься надо мной, зараза! – Оля звонко рассмеялась, словно только-что и не плакала горько и шутливо шлепнула ладонью мужа по руке.

Они еще поговорили о Егоре. И Оля призналась, что, если бы это не было полной чушью, она подумала бы что Гошу заколдовали, а после понесли грязную посуду на кухню – единственное место на этаже, помимо умывальника где была вода. На следующий год планировали провести воду в квартиры – благо, труб из «старого» мира вывезли достаточно.

***

Луна бледными пятнами отражалась в лужах. Она была большая и круглая, словно начищенная до блеска сковородка.

Погруженный в мысли Егор Петелин возвращался домой. Очередной осенний ливень щедро полил землю, которая уже не могла впитать излишек влаги. Вечерние занятия в отряде спецназа оставили после себя усталость и напряжение. Внезапно краем глаза он заметил движение справа – что-то темное промелькнуло в полумраке. Егор молниеносно выхватил пистолет из кобуры, взмахом руки передернул затвор и развернулся, одновременно приседая.

Но это оказалась всего лишь собака – испуганный резким движением крупный пес метнулся в сторону. «Черт знает что, так и свихнуться недолго», – пронеслось в голове. Крутанулся на каблуках – вокруг ни души. «Нервы совсем ни к черту!» – мысленно выругался, убирая оружие обратно.

Дома тишина. Из-под двери родительской комнаты пробивалась тонкая полоска света. Егор разулся и на цыпочках направился к комнате, которую делил с братом, но не успел переступить порог, как дверь родительской спальни с едва слышным скрипом распахнулась. В неярком свете керосиновой лампы он увидел мать.

– Егор, давай зайди к нам, нужно поговорить, – ее голос звучал непривычно серьезно. Она сделала приглашающий жест и отступила вглубь комнаты.

Егор настороженно прищурился. Мать редко говорила с такой интонацией. Она всегда уважала его самостоятельность и старалась не вмешиваться в его дела без крайней необходимости. Что же могло произойти на этот раз?

Он вошел в родительскую комнату и замер на пороге. У окна, в кресле, которое помнилось с детства, сидел отец. Это кресло, как и всю остальную мебель, Петелины вывезли из старой квартиры во время «разграбления» старого мира – даже двери сняли.

Отец поднял глаза, бросил на него короткий взгляд и тут же отвел в сторону. Это насторожило еще больше. Что-то было не так.

Мать подошла к отцу, встала рядом, положив руку на высокую резную спинку кресла.

– Сынок, – начала она голосом, в котором явственно слышалось смущение и даже, как показалось Егору, тревога. – Мы, – последнее слово она подчеркнула и бросила быстрый взгляд на упорно отводящего взгляд отца и нахмурилась, – хотим поговорить о твоей судьбе.

Она сделала паузу, и Егор ощутил, как все внутри сжалось. Теперь и отец и мать смотрели на него испытующе, словно пытались прочесть мысли. – он уже примерно предполагал, о чем пойдет разговор.

– Тебе уже двадцать пять, а ты все как тополь на Плющихе, один, – решительно закончила мать, и в комнате повисла тяжелая тишина.

Егор ощутил себя школяром старых времен, вынужденным снимать портки перед строгим учителем, уже державшим пучок розог. Сделав усилие, чтобы не опустить глаза, ответил, стараясь говорить, как ровнее:

– Мам, ну не начинай. Ты же знаешь причины.

В комнате установилась неловкая, звенящая тишина.

В памяти Егора, словно кадры старого фильма, промелькнули воспоминания. Русинка, ее лицо, ее глаза – все это было как вчера. Он не мог забыть ее, не мог предать ее память, выбрав другую.

Мать посмотрела сыну в лицо и уловила сухой, непримиримый блеск глаз молодого мужчины.

– Сынок, – произнесла, ломая тонкие пальцы, – Ну что же делать. Я понимаю твои чувства. Понимаю, что ты полюбил ее, но что же делать – она ушла, а живым нужно продолжать жизнь! Не можешь же ты ради мертвой губить собственную жизнь!

На шее Егора змеями вздулись жилы. Достали! А может перейти в общагу для неженатых? Подумаю!

– Мам, я же говорил тебе – не могу я так. Не могу предать ее. Ее память, – голос сына звучал непривычно резко. Мать заметила в лице, в глазах сына, что он на грани. Если бы с ним разговаривали не родители, он, наверное, не сдержался бы и вспылил.

Глава 3

В конце месяца Вересня (древнеславянское название сентября) произошло событие, которое круто изменило жизнь детей из ближайших поселений кривичей. Хроноаборигены наконец-то решились отправить детей на обучение в населенный загадочными уральцами город Мастерград…

День у маленького кривича по имени Молчан не задался с утра. Был у него троюродный брат – Первак, старше на одну весну и выше на полголовы. Его отец торговал со Смоленском и с ним считались даже старейшины, отчего тот вечно ходил с высоко задранным носом. А младшие ребята да и ровесники признавали его предводителем, но Молчан держался сам по себе, что дико бесило «родича». Чернобог (владыка подземного мира, мира мертвых) унеси его к себе в Навь! Доходило и до драк, бывало, то один, то второй возвращались домой с расквашенным носом. А что он задается и хвастается своим луком? Молчан попросит отца и ему такой же сделают! Вот и сейчас дошло до драки – благо заметила последствия только мама, но лишь вздохнула.

Вся семья собралась вокруг грубого дубового стола. Светлица, где жил Молчан, два младших брата и старшая сестра с родителями и дедом Втораком, высоким и сухим, как щепка, стариком – отцом матушки, из-за своей продолговатой формы и постоянно царившего здесь полумрака скорее походила на склеп, чем на жилое помещение.

Отец, серьезный и немногословный, положив на худенькое плечо сына тяжелую руку, объявил, что старейшины постановили: дети их веси (деревни по-древнерусски) отправятся в город уральцев перенимать у них ум-разум и всякие хитрые штуки. Молчану уже миновало восемь лет – пора.

Сердце мальчика сжалось. Ехать к этим непонятным уральцам, про которых ходили самые противоречивые слухи! Одни шептались, что они колдуны, творящие немыслимое зло, а другие – что добрые ведуны. Но ведь именно они побили и пленили войско русов! Молчан панически боялся колдунов и любой нечисти – только их и никого больше! Посмотрел с мольбой на матушку, и та ответила ему сочувственным, полным тоски взглядом.

Налитый слезами взгляд мальчика поднялся вверх, на покрытый черной патиной сажи потолок, сшитый из тесанных вручную досок. На столбе, покрытом грубыми резными узорами, между потолком и стеной, висел на деревянном гвоздике связанный толстыми нитками пучок сухой травы с крупными, фигурными продолговатыми листьями.

Бам! – стукнул об утрамбованный до каменной плотности земляной пол посох и все взгляды обратились на деда Вторака.

– Поедешь! – отрезал он, – Ума-разума будешь набираться!»

Молчан увидел в продубленном годами лице деда непреклонность и понял: ни слезы, ни уговоры не помогут. Приговор окончательный.

На следующее утро дядька Крик усадил перепуганных, молчаливых детей на телегу. К удивлению Молчана, там же оказалась и соседская девочка-ровесница по имени Лада – особа дюже вредная, с которой Молчан не раз сходился в честном бою.

Мастерград поразил с первого взгляда. «Хорошо живут», – невольно подумал мальчик. Прямо перед ним высились огромные, в два жилья, избы – целых пять штук – до пяти, да что там, он умел считать до десяти! Ребята постарше рассказывали, что такие же есть в Смоленске, но сам Молчан видел подобные громады впервые. Дома в веси скорее полуземлянки, где взрослый человек, стоящий на улице, возвышался над крышей. И воздух здесь совсем другой – чистый и пахнул чем-то незнакомым; люди носили диковинную одежду, а мимо, пыхтя, прокатилась знакомая самобеглая телега – такая же несколько раз приезжала в деревню, так что чудом это ему не показалась.

Дядька Крик, пообещав вернуться после полудня, попрощался и укатил. Детей встретила улыбающаяся женщина в странном платье – не до земли, как у кривичей, а едва прикрывающем колени. Назвавшись Вероникой Ивановной, она повела во двор громадной избы. За невысоким забором Молчан увидел нервно переминающихся мальчиков и девиц разного возраста из окрестных весей. Всех построили, словно воинов перед битвой, выстроив по старшинству.

Перед строем вышел седой, словно лунь, короткостриженый уралец, оглядел детей и усмехнулся по-доброму.

– Здравы будьте, дети! Меня зовут Степан Викторович, и я один из старейшин города, – объявил он. – Будем учить вас как своих. А самые смышленые и трудолюбивые постигнут наши главные чудеса и даже смогут управлять самобеглыми телегами!

При этих словах в груди у Молчана что-то вспыхнуло. Ему так захотелось научиться управлять самобеглой телегой, чтобы дура Лада увидела и сгорела от зависти! Не сдержавшись, повернулся и показал вредине язык. Вероника Ивановна, заметив это, лишь добро улыбнулась и беззлобно погрозила пальцем.

Затем их повели в огромную избу, называвшейся школой, и усадили в светлой горнице-классе. Вероника Ивановна сказала, что это она будет их учить. Долго рассказывала о диковинных законах Мастерграда и их школы, а потом стала расспрашивать детей, кто что умеет и до скольки умеет считать. Молчана похвалила, и от этого на душе у мальчика стало немного спокойнее.

Внезапно раздался пронзительный звон. Он подскочил, оглядываясь совершенно диким взглядом – никогда не слышал такого странного и страшного звука.

– Перемена, дети! Можете выйти из школы и поиграть, – объявила учительница и улыбнулась по-доброму.

Дети с радостным визгом высыпали во двор. А Молчан так увлекся игрой, что не заметил, как вокруг никого не осталось. Очнувшись, с ужасом понял, что забыл, где их класс. Холодный комок страха подкатил к горлу, и по щекам покатились предательские слезы.

– Что случилось, малец? Чего ревешь? Обидел кто? – услышал над собой удивленный голос и повернулся.

Незнакомый вьюнош, судя по порткам явно уралец, смотрел на него, слегка склонив голову к плечу. Молчан, размазывая по щекам слезы, рассказал, что потерялся. Тот кивнул, взял его за руку и повел вдоль длинного коридора, по очереди заглядывая в двери, пока они не нашли нужную светлицу.

«Добрый вьюнош, – с облегчением подумал Молчан. – Значит, уральцы – не злые колдуны, а добрые ведуны!»

За день было еще несколько перемен, но теперь Молчан зорко следил, чтобы не отстать, и накрепко запомнил дорогу.

После их вкусно накормили, а вскоре приехал и дядька Крик. Возвращаясь в телеге домой, Молчан подумал: «День выдался поначалу хоть и страшный, но в общем – все здорово. Здорово и, он никогда не забудет первый день в школе!»

***

«Урр-урр-урр» – донеслось от распахнутого окна голубиное воркование, смешиваясь с витавшим в горнице запахом дыма из печи и едва уловимым духом сушеных грибов и вяленой рыбы.

Борич, седовласый старец градской, чье слово весило в делах Русы едва ли не больше княжеского, сидел на массивном, украшенном резьбой стольце (кресле по-древнерусски), с изображениями переплетающихся змей и волков, символами силы и защиты. На звук рывком крутанулся. Дубовые половицы под мягкими сапогами из сафьяна чуть скрипнули. Взгляд, до этого задумчиво блуждавший по закопченным матницам (потолочным балкам), с свисающими пучками целебных трав, стал острым и цепким.

«Голубь! Точно голубь! Ну наконец вести!» – голова качнулась совершенно по-змеиному из стороны в сторону, словно у атакующей гадюки.

Рука, иссохшая, испещренная коричневыми пятнами, но с цепкими, сильными пальцами нетерпеливо хлопнула по массивному подлокотнику. Властным жестом подозвала застывшего у дверей в сенях слугу – мальчишку лет пятнадцати, щуплого и бледного, словно росток, пробивавшийся в вечной тени могучего дуба. Одежда отрока – простая холщовая рубаха до колен – казалась еще беднее на фоне резных, тяжелых лавок вдоль стен.

– Хватай его! – прозвучал приказ, короткий и жесткий, как удар бича. В интонации слышна та самая власть, что заставляла трепетать не только слуг, но и княжих мужей.

«Урр-урр-урр» – ворковал голубь.

Слуга, еще больше побледнев, медленно шагнул к окну, затянутому дымчатым слюдом (слюдяной пластиной), и посмотрел вниз – два яруса – высоко! Замер на мгновение, глядя в сырую бездну за стенами. Оглянувшись на не отводящего от него взгляда хозяина, судорожно дернул кадыком. Пересилив себя, перешагнул через высокий, обитый грубым деревом подоконник. Хозяин поднялся со стула и неспешно подошел к окну, его тень накрыла мальчика, словно крыло хищной птицы.

Босые мальчишеские ноги осторожно ступили на крутой скат крыши. Старая осиновая дранка, скользкая, почерневшая от влаги, немилосердно впивалась в стопы и угрожающе подрагивала под весом, скрипя, словно шевелящаяся в ночи нежить.

– Не мешкай! – раздражение в голосе Борича походило на шипение опущенного в воду раскаленного железа. Он ненавидел нерешительность, это качество казалось ему отвратительнее самой нищеты.

– Спешу, господин… Спешу! – осторожно полз отрок, голос его сорвался на визгливый шепот. Сердце колотилось в горле, его стук сливался с шумом крови в ушах. Словно рак, пополз по мокрому склону, цепляясь пальцами за шероховатые стыки между досками, чувствуя ими липкую холодную влагу мха.

Дрожащая рука наконец сомкнулась вокруг тельца измученного голубя. Птица забилась в ладонях, и это биение походило на его собственный страх. Отрок повернулся и, в последнем усилии, протянул добычу хозяину, по поцарапанному запястью стекала капля теплой крови.

И в тот миг, когда птица покинула ладонь, нога, ища опору, резко соскользнула с влажной, отполированной временем и дождями деревянной пластины. Грузно осел на кровлю, отчаянно замахал руками, пытаясь уцепиться за воздух, но вместо этого заостренный край другой драночной щепы глубоко впился в ладонь. Пронзило болью, острой и жгучей.

– Господин, помогите! – единственный крик на который хватило дыхания, сорвался с губ, а пальцы другой руки судорожно впились в узкую щель между кровлей и отходящим от стены водосточным желобом – грубым корытом из расколотого надвое бревна. Дерево хрустнуло, подаваясь, и этот звук был страшнее любого звериного рыка.

Борич не удостоил слугу ни взглядом, ни движением, торопливо отвязал крохотный свиток, привязанный к лапке птицы. Пальцы, привыкшие перебирать дирхемы в резной костяной шкатулке, торопливо развернули берестяное послание.

Он присел назад на столец, спиной к разворачивавшейся за окном трагедии.

– А-а-а! – отчаянный крик оборвался на полуслове, сорвался вниз и тут же его поглотил глухой, влажный стук, от которого на мгновение перестали чирикать даже глупые воробьи на крыше. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь воркованием голубя в светлице.

Борич и глазом не повел. Все его существо было поглощено посланием. Холодные глаза старца пробегали по строчкам, и по мере чтения лицо, обычно непроницаемое, озарялось жестким, хищным светом. Вести ужасные: князь Олег погиб, войско разбито. И это означало, что деньги, вложенные в поход – те самые, что хранились в дубовых судьях-сундуках, укрытые тяжелыми замками-ключами, – потрачены зря и не вернутся в закрома Борича в виде полноценного серебра. Гнев, холодный и расчетливый, уже сменял в душе первое оцепенение, рождая новые, мрачные планы.

На этом фоне падение какого-то слуги не более значимо, чем сорвавшийся с ветки кровавый осенний лист.

Спустя два дня весть о гибели князя Олег и сокрушительном разгроме его дружины, стремительным лесным пожаром перекинулась через заставы и достигла Новгорода. А точнее – хрупкого конгломерата трех поселений-концов, составлявших город: Неревского и Людина на левом берегу, Славенского – на правом, разделенных темными водами Волхова и вековой враждой, которую трагедия под Мастерградом вывела на поверхность, словно гной из старой раны.

И Новгород вскипел. Замерли в недоумении гончары у дымных горнов на Гончарском конце, прекратили на время вечный спор о цене купцы-скотники с Людина конца, возвращавшиеся с лова рыбаки с ильменских причалов, не понимали куда девать улов. Город стал клокочущим котлом, где ярость густо замешивалась на страхе, а скорбь по погибшим – на холодном политическом расчете.

В тот же день над холмом у Волхова взметнулся к пухлым, белым, пронизанным светом облакам в небе столб густого дыма – первый зов. Вслед за ним с капища Перуна прорвался низкий, протяжный рев тура, тут же подхваченный частыми, тревожными ударами в бии по всем трем концам. По утоптанным, грязным улицам, мимо бревенчатых срубов, крытых берестой и дерном, мимо частоколов, за которыми испуганно мычали коровы и ржали лошади, бегали отроки, хрипло выкрикивая: «Ко вечу! Ко вечу!». Вслед за ними из низких дверных проемов выходили вооруженные мужчины – кто с секирой за поясом, кто с луком за плечами, хмуро переглядывались, спешили к капищу богов, над которым бился на ветру знакомый стяг.

Вече началось с приношения богам кровавой жертвы – молодого быка, сожженного на костре. Дым от него густо стлался по холму, смешиваясь с запахом пота и влажной земли. Следом выступили старцы градские от всех трех концов и посланник солеторговцев Русы Борич, чья фигура в дорогих мехах резко контрастировала с одетыми в грубый холст и кожи простолюдинами.

С одной стороны, горсточка русов, сторонников погибшего князя. Еще вчера – правящая элита. Сегодня – осажденное меньшинство, на лицах которых застыла смесь ярости и животного страха – слишком много их родичей и воинов не вернулось из рокового похода. Вместе с ними выступили и солеторговцы из Русы с их многочисленными сторонниками из числа тех, кого они щедро прикормили.

«Собрать новую рать! Отомстить за князя! Сжечь проклятый Мастерград дотла!» —призывы, полные огня и ярости, тонули в гуле враждебной толпы.

Им противостоял куда более многочисленные голоса: словене, чудь, меря, весь. Те, для кого гибель Олега не трагедия, а долгожданный шанс. Шанс возродить времена, когда у приильменских племен не было пришлых правителей из-за моря, а правили собственные родовые старейшины. В толпе, словно заклинание, шепотком передавали имя, ставшее символом сопротивления, – Вадим Храбрый. Его тень вновь витала над собравшимися. Гибель князя Олега для них была карой богов за гордыню и ясным знаком: пора сбросить чужеземное ярмо.

«Хватит лить нашу кровь! – слышалось с другого края площади. – Пора вернуть себе право голоса!»

Чаша весов качнулась. Успех Мастерграда, сумевшего отбиться от княжеской дружины, стал для противников русов и солеторговцев лучшим аргументом. Призывы к новому походу разбились о стену молчаливого сопротивления и открытого неприятия.

К вечеру, когда багряное солнце стало опускаться за укрытый тучами горизонт, окрашивая Волхов в цвет крови, стало ясно: вече не приняло никакого решения. Ни «за», ни «против». Оно не смогло консолидироваться ни вокруг мести, ни вокруг мира.

Город разошелся по составлявшим его концам неудовлетворенным и озлобленным. На улицах, где еще недавно звенели топоры, гудел и шумел торг, нависла тяжелая тишина, нарушаемая только тревожным мычанием скота за частоколами. Формально – ничья. Фактически – стратегическое поражение русов. Их власть, державшаяся на силе и авторитете князя, дала первую глубокую трещину. Гроза над Волховом – буря изнутри, только начиналась.

В тот же вечер, когда на западе остался лишь кровавый отблеск спрятавшегося за горизонтом солнца, две противоборствующие силы сошлись на обрывистом берегу Волхова. Место было выбрано не случайно – ничейная полоса между Славенским холмом и Неревским концом, где пахло влажным песком, гниющими водорослями и доносившимся с ближайших промокших подклетей дымом очагов, была удобна для выяснения отношений.

С одной стороны, плотной стеной стояли те, кто требовал мести. Не только дружинники-русы – к ним примкнули солевары из Русы в пропахших солью посконных рубахах, чей промысел зависел от княжеского порядка; успевшие нажиться на торговле с югом гости-купцы в дорогих, хоть и запыленных, плащах; и молодые удальцы из словен и чуди, вкусившие сладость военной добычи и побед. Всех их сжигала ненависть к неведомому врагу, разбившему Олега, и к своим же соседям, в чьих глазах они читали молчаливое осуждение.

Напротив выстроилась иная стена – более пестрая, но не менее грозная. Здесь были молодцы из дальних весий, где помнили лихие времена восстания Вадима Храброго. Рядом – ремесленники с Людина конца, их мозолистые ладони, привыкшие к топорищу и молоту, сжаты в каменные кулаки. Охотники из чащоб в плащах из медвежьих шкур. Их не объединяла ярость, их объединяло одно стремление – положить конец власти пришлых варягов.

Поначалу это был лишь гул – глухой, нарастающий ропот сотен глоток, где проклятья на славянском языке смешивались с руганью на наречии чуди. Но стоило одному из молодых варягов, швырнуть в лицо противнику горсть грязи, как воздух разорвался.

Подкова – скотник, получивший прозвище оттого, что его ударил копытом жеребец, проломив нос и порезав губы, отчего остался на лице овальный шрам, крепкий и бравый, выкрикнул:

– Наших бьют! – и пошла потеха.

Это был уже не спор, а стенка на стенку, по старинному обычаю. Могучие русы, привыкшие к бою, напирали единым строем, как привыкли в сече, но навстречу им шли коренастые, приземистые кузнецы, чьи удары, отточенные у наковальни, были точны и неумолимы. Охотники, ловкие как рыси, уворачивались и били наверняка, целясь в поддых. В воздухе – кислый запах пота, крови и разгоряченного дыхания.

– У-у-у-у…

– А-а-а-а-а…

– А-я-я-а-а-а-а-а!..

Гул от удара кулака о плоть, хриплые выдохи. Стон. Хруст носовых хрящей и скрежет зубовный …

Молодой, кряжистый рус – настоящий богатырь, втесался в середину вражеского строя, расталкивая противников могучим плечом, валяя встречных одним ударом; а вот его самого на кулаках вынес могучий словен, по виду кузнец и приложил к его короткостриженому затылку кулак – свинчатку. Рус рухнул, словно подкошенный.

Чей-то крик взлетел высоко над побоищем, как взвихренная осенняя нитка паутины.

Вот муж, по лицу и одежде – мерянин, ударил руса в грудь, тот, захрипев, попятился, беспомощно размахивая руками, и рухнул на землю, где его тут же стоптали десятки ног…

Бой был яростным, но по-своему честным – без железа, на кулаках. Никто не хотел смерти соседа – еще оставались родственные связи, еще помнили общее прошлое.

Через несколько минут, оставив на влажном песке выбитые зубы, кровавые пятна из разбитых носов и обрывки одежды, подхватив под локти обеспамятевших, противники начали расходиться, отползая и утирая кровь, отступая в темноту своих концов.

Но после этой ночи все в Новгороде поняли – словами спор не закончен. Он только перешел в новую, куда более опасную стадию.

***

Месяцем раньше.

Владения ятвяжского князя, одного из многих предводителей воинственного лесного племени, по имени Скирмонт, мало походили на княжеский двор в том виде, к какому привык Яромир, доверенный человек старца Борича из Русы. Скорее это разбойничье, волчье логовище в глубине непроходимых прибалтийских чащ, походный воинский стан. Несколько полуземлянок, закопченные очаги под открытым небом и растянутые на кольях звериные шкуры, в окружении зеленых крон деревьев.

– Жих! Жих! – скрежетало железо по камню. В сопровождении воина с равнодушными до жути глазами убийцы и коротким копьем в руке, он осторожно обошел полуразложившееся тело человека. Много таких в окрестностях лежало… перешедших дорогу отважным и умелым воинам-ятвягам.

Невидимый дятел звонко барабанил по стволу. Чужие запахи наплывали со всех сторон – дыма, сырости и внутренностей, хотелось бы, чтобы звериных, а не человеческих. Хотя в последнем Яромир был не уверен – «слава» у ятвягов специфическая.

Яромир вынырнул из густого подлеска, окружавшего невеликую поляну. Князь Скирмонт, могучий, с медвежьей проседью в черных волосах и цепкими, холодными глазами на загорелом, обветренном лице, сидя на пне, точил широкий нож о каменный брусок. Стараясь не выказывать страха, Яромир, остановился в паре шагов, голова склонилась в поклоне.

– Привез? – не глядя на гостя, бросил Скирмонт. Грохочущий голос князя походил на отдаленный гром.

Яромир молча снял с плеча тяжелую кожаную торбу и бросил к ногам князя. Развязал узел. В проеме тускло сверкнули серебряные монеты. Ятвяг с бесстрастным видом и наклонился копнул дирхемы ножом. Выпрямился.

– Половина сейчас, – сказал Яромир, – Вторая – после выполнения.

– Какое дело? – Скирмонт вскинул голову и Яромиру почудилось, что в глубине ледяных глаз лесного князя шевельнулась тень голодного зверя.

– Городок уральцев, слышал о таких?

Скирмонт молча кивнул, не отводя взгляда от лица словена. Лицо у собеседника вдруг стало неприятное.

Еще бы не слышать! Удальцы князя Комата пошли в набег на кривичей, да натолкнулись на уральцев. Домой не вернулся никто.

– Так вот на днях оттуда выйдет отряд. Небольшой. Человек десять – не больше. Ночью их можно подстеречь и взять. Живыми. За каждого заплатим серебром.

Скирмонт перестал точить нож, сунул в ножны на поясе и несколько мгновений молчал.

– Ты за серебро свою же братию в петлю тащишь? У вас, славян, свои счеты. Я в них не лезу.

В голове у Яромира вдруг всплыла картина: низкий подклет в доме Борича, пахнущий страхом и кровью – пыточная. Он стоял, слушая тихий, мерный голос хозяина, а в темном углу двое дюжих холопов волокли труп одного из уральцев, который рассказывал странные и удивительные вещи.

«Новый град будет душить пошлинами каждое судно по Славутичу, Он не нужен никому, Яромир, – говорил Борич, не глядя на верного помощника, – А вот единая земля славянского языка, где товар идет без задержек и пошлин от ромеев до моря Варяжского… это выгодно. Крайне выгодно. А эти «уральцы» сеют смуту. А их умения и знания – опаснее меча. Их нужно вырвать с корнем, а их секреты – стать нашими секретами».