Читать книгу "Реставратор Святой Руси"

Глава 3. Под плиту

В тот вечер я, кажется, первый раз за полгода вышел из-под земли, оставив на столе недопитыми и рюмку, и графин. Бросил, забыв про него напрочь, и последний бутерброд с килькой. Буфетчица смотрела мне вслед со сложным выражением на явно не приспособленном к этому лице. Оно отражало разом испуг, жгучий интерес и, по-моему, абсолютно неожиданное материнское сочувствие. Даже дверь за спиной грохнула не молотком по крышке гроба, как обычно, а чем-то вроде салюта или оркестра, грянувшего туш. Но спине теплее от этого не стало.

В полутёмной сторожке нашлась выемка в углу под потолком. В домах и зданиях старинных построек связь с Богом планировали на этапе строительства, поэтому в красных углах часто встречались подобные архитектурные решения. Я смёл там пыль и песок, лежавшие чёрт знает сколько времени, выстелил пространство тканью, сложив одну из трёх своих байковых клетчатых рубашек. Не красный бархат, конечно, но, как говорится, за неимением гербовой...

Богородица смотрела на меня с той же жалостью, что и недавняя тётя Лара. Христос, поднявший маленькую ручку, явно собирался гордо осенить крестным знамением возрождение духа в отдельно взятом стороже. Воин-князь глядел, кажется, с ожиданием. Будто зная, что первый порыв и первые мысли совсем не гарантируют того, что дело свершится, и именно так, как задумано прямо сейчас. И только княгиня Мария, она же святая инокиня Марфа, жена святого воина, не смотрела на меня никак. Не то опасаясь сглазить, не то боясь отвести глаза от мужа, великого человека, память о котором почти не сохранилась в народной истории. Ну, кроме мест, названных в его честь, и нескольких считанных единиц профильных специалистов: историков, археологов и реставраторов. Вроде меня. Вроде вернувшегося из-под земли меня.

Из рюмочной я нёс икону под курткой, отчаянно стыдясь того, что ей приходится ехать под вытертой кожей и давно не знавшей химчистки тканью моей одежды. Пахшей, надо полагать, соответственно. Соответственно мужику, который давно поставил крест на себе и собственном будущем. Похерив заодно и прошлое с настоящим. Но при этом будто бы вот сердцем чуял, что иконе не было до этого никакого дела. Она не обращала внимания ни на запахи, ни на внешние атрибуты падения того самого отдельно взятого сторожа. Она чувствовала разгоравшийся всё сильнее жар настоящего учёного, исследователя. Чувствовала, как начинало пылать у меня внутри. Как память заботливо вынимала из неведомых глубин отрывки текста, наброски на бумаге и слова, произнесённые невозможно давно громогласным Учителем.

Прежде, чем установить её в красный угол, я тщательно, по-старому, сфотографировал изображение, целиком и участками. Оставшийся от прошлой жизни смартфон имел вполне достойную оптику и макросъёмку делать тоже умел. И несколько часов, не знаю, сколько точно, переносил в блокнот со снимков детали и элементы изображения. Будто боясь того, что на закрытую по ночному времени территорию старейшей Петербуржской крепости налетят чёрные машины, из них выскочат чертями люди в чёрных одеждах с тёмными душами и отнимут у меня это чудо. Я и спал-то, поминутно вскидываясь и панически начиная искать глазами огонёк лампадки, что затеплил под ним. И снова и снова укладывался на сырую от пота подушку, переводя дух: здесь, со мной.

Утром, впервые за долгое время, сделал зарядку. Отвыкший от подобного и привыкший совершенно к другому организм бунтовал и протестовал. Ну а как иначе, в колыбели аж трёх революций? Но я был непреклонен. Если уж удавалось приводить в порядок камень и дерево, пережившие века хаоса и беззакония, прошедшие сквозь тьму и мрак, перенёсшие жар, хлад и сырость, то неужто не отреставрирую этот знакомый центнер мяса и костей? Хотя, судя по новой, недавно проколотой, дырке на ремне, уже не центнер. Ну, тем более.

Сегодня была среда, музейный выходной день. Не то, чтобы я был страшно занят по будним, но понимание того, что впереди целый рабочий, который можно полностью и без остатка посвятить любимому делу, грело. Как крошечный огонёчек, весело плясавший в красном углу.

Информация в открытом доступе повторяла то, что и так хранила моя память: судя по технике письма, материалу доски, пигментам и прочим деталям, непосвящённому не открывшим бы ничего, это была подлинная малая путная или путевая, дорожная икона псковского письма XIII века. Подобных ей в мире было две. Но такой сохранности, такого исполнения – ни единой. Ни в одном каталоге, ни в одной из доступных мне баз не было даже описаний. Подняв со стола телефон, задержавшись на чётких и строгих линиях, я свернул фото и набрал Лёхе.

– Салют! Скажи, а где можно в закрытых разделах ЕГРОКНа покопаться? – сразу выдал реставратор чиновнику культуры.

– Тимоха, ты живой, что ли? – удивлённо спросила трубка голосом друга.

– Не вполне уверен. Но работаю. Так что с реестром? – надо же, а я думал, время, когда меня нельзя было сбить с мысли и со следа давно прошло.

– А тебе зачем реестр объектов культурного наследия? Да тем более закрытая инфа из него? – продолжал удивляться функционер.

– Проверить надо кое-что. Провенанс одной иконы интересует, – сообщил я, глядя на ту самую одну икону. Судя по ней, и Богородица, и святой князь мою настойчивость одобряли. А Младенец Иисус так и вовсе только что большой палец вверх не поднял.

– Ты до горячки допился-таки, Позёмов? Ты ж в Государственном музее истории Санкт-Петербурга служишь. Там всё триста лет как описано и проверено, – усомнился Лёха. Но я был, наверное, уже в том состоянии, когда слабость чужого духа и колебания в вере только злили.

– Давай при встрече, не по телефону.

– Ну давай. Ты до «Фраера» на Мира, одиннадцать, когда сможешь доползти?

– Минут через двадцать, – бегом я бы и быстрее добежал, но в том, что бег мне сейчас не противопоказан, не было уверенности.

– Нет, двадцать – это перебор, Тимох. Давай к часу. Столик на моё имя будет заказан, если раньше придёшь – скажи, проводят. Никак, что стоящее нашёл? – он, кажется, был заинтригован.

– Стоящее вы ищете, крапивное семя. Мы находим бесценное! – отозвался я фразой Севы Васильевича.

– Даже так... Ну с возвращением тогда, что ли. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! – наплевал на мой запал друг.

Оставшееся время до встречи я потратил на внеплановый обход вверенной территории «золотого погоста», как в грустную шутку называл рабочее место. Ряды мраморных гробов с прахом великих внутри стояли точно так же, как и всегда. Я знал их, кажется, до малейшей щербинки, до последней неровности на полированных боках и крышках. И плиты, выстилавшие пол усыпальницы, оказывается, тоже помнил «в лицо», каждую. И невероятная мысль о том, что одну из них придётся поднять, почти сразу нашла ответ. Какую именно – я знал. Но вот возможно ли это? Нет, не технически. Допустимо ли подобное? Памятник, культурное наследие, святое! «Святы не доски и камни, Тимоха! Святы люди, кто верил в то, что на них изображено. И кто творил чудеса той верой, словом и духом Божьим!» – говорил Учитель. И наверняка был прав. Старый вор сорок с лишним лет молился перед этой иконой. Это ли не вера? И после смерти, с того света, считай, сделал так, чтобы она попала в мои руки. Разве не чудо?

С Лёхой встретились во «Фраере», пивном ресторане, который я очень давно не посещал. Диета, которой я придерживался последнее время, ни пенного, ни мясного и жирного почти не содержала. Но теперь с удовольствием отдал должное тушёной капусте со свиной рулькой. И травяному чаю, которым удивил друга несказанно. Но у меня появилась цель, и время перестало быть последним. Алексей Иванович, замглавы комитета по культуре, смотрел на Тимофея Ивановича, как на ожившего покойника. Наверное, я примерно так и выглядел. Только ел человеческую пищу, а не чужие мозги, как зомби в книжках и блогеры в интернете. На его ноутбуке я покопался в Госкаталоге музейного фонда, в закрытых разделах, и в ЕГРОКНе, забрался во внутренние базы ВХНРЦ имени Грабаря и даже в удивившую меня автоматизированную информационно-поисковая систему МВД по похищенным культурным ценностям. И только в ней нашёл упоминание о том, что похожая по описаниям икона была похищена из Мальского монастыря, в четырёх километрах от Изборска, города с древней и яркой историей, испокон веков стоявшего на страже западных рубежей Руси. С тех пор, с 1980 года, информации о судьбе иконы не было ни у кого. А у меня была она сама, стояла в красном углу сторожки. И будто манила меня обратно, не то в сторожку, не то в прошлое средневековой Руси.

Попрощались с другом быстро, без лишних слов. Но и одного его взгляда, настороженно-восхищённого, мне вполне хватило. И скупой фразы: «рад, что ты вернулся, Тимоха!», которую подкрепило твёрдое, как в молодости, рукопожатие.

На улице, подняв повыше воротник, заскочил в подворотню, где меньше раздражал мелкий моросящий холодный дождь. Вытащил из кармана телефон и бумажку, осторожно вырванную из блокнота. Михалыч вчера написал номер телефона, вытащив неожиданно перьевую ручку, прямо на наброске, который я делал.

– Да, – вчерашний «наждачный» голос из динамика звучал ещё хуже, будто прямо по нервам шаркал.

– Я согласен. Только без гостей и зрителей. Место, работа – всё сам, – ко мне будто даже старая лаконичность возвращалась.

– Добро. Мы и не собирались поминок с цыганами устраивать. Ты где сейчас?

– Вышел из «Фраера» на Мира.

– Дойди до памятника Горькому, напротив станции Горьковской, – чуть выждав, сообщил седой. – Я буду минут через двадцать.

И не обманул. Хотя, в их среде, кажется, обманывать было не принято. На нож ставить – пожалуйста, а вот вранья, говорят, не терпели.

Прах Пети Царя оказался в маленькой бронзовой и неожиданно изящной урне. Память удивила тем, что это, судя по изображённым драконам и меандровым узорам, династия Чжоу, первый век до нашей эры. Будущее преступление начинало окрашиваться в новые тона. Объяснить происхождение сосуда, как и его содержимого, я смог бы вряд ли. Значит, надо было сделать так, чтобы объясняться не пришлось.

– Справишься? – глядя на меня пристально, спросил Михалыч.

– Да. Я реставратор. Я знаю, как вскрыть и запечатать так, чтобы даже историки не подкопались.

– Историки-то пусть роются, сколько влезет. Вот ежели легавые копнут – тогда хуже получится, конечно, – от голоса его холодило сильнее, чем от зябкого дождя и пронизывающего ветра с перекрёстка Каменноостровского с Кронверкским.

– Эти точно ничего не увидят и не узнают, – уверенно ответил я.

– Лучше выглядишь. Глядишь, и поживёшь ещё, – непонятно, не то с угрозой, не то с добрым напутствием, проговорил седой.

– Глядишь, и поживу, – спорить не хотелось. С ним – тем более.

– Денег возьми, пригодятся, – он протянул старого, советского типа конверт, даже, кажется, с наклеенными марками. Пухлый.

– Не нужно, – покачал головой я.

Старый вор-рецидивист прищурился, посмотрел долго, видимо, что-то обдумывая. Но кивнул и убрал конверт обратно в нагрудный карман.

– Добро. На этот же номер фотокарточку пришли. Ни пуха, ни пера, – протянул он ладонь.

– К чёрту, – автоматически отозвался я. Подумав о том, что человеку с такими наколками говорить подобное вряд ли было верным решением. Но обошлось.

В усыпальнице было темно и пусто. С кладбищами такое бывает сплошь и рядом, особенно по ночам. Запахи старого камня и ладана сменили назойливый дух средств для ухода за мебелью и мытья полов, каким пахло при входе. Старые ароматы вечности сменяли современный дух чистоты и безопасности. Символично. Я никогда не был суеверным, и мёртвых не боялся, твёрдо зная, что бояться нужно живых, и то не всех. Но здесь, в соборе, среди высоких мраморных постаментов и их великих обитателей, было как-то не по себе. Даже поймал себя на мысли, что обращаюсь к Петру Первому с дурацкими извинениями, вроде: «Простите за беспокойство, Ваше императорское величество. Вот, соседа к Вам подселяю, и тёзку, так уж вышло. Но Вы, наверное, в курсе».

В звонкой ночной тишине усыпальницы что-то звякнуло. Будто остывающая печка – чугунными колосниками. И от этого неожиданного звука я едва не выронил фонарь и ведёрко из-под майонеза, в котором принёс раствор. Но развития не последовало.

Справа, почти под стеной, была та самая плита, что привлекла моё внимание. Тем, что выглядела старше остальных. Странное ощущение, что одна-единственная плитка во всей усыпальнице была старше неё самой. И даже раствор, на какой она была уложена, исходной датировке не соответствовал. Удивительно, что здесь, в музее, которым стала шестиугольная крепость, ни один из научных сотрудников этим не озадачился. Хотя, секретов и тайн Санкт-Петербург хранил много. Вполне могло быть так, что этот участок пола был тщательно изучен и не менее внимательно запротоколирован. А потом результаты засекретили – так тоже случалось. И не раз.

Раствор я замесил в сторожке, заранее. С песком пришлось повозиться, но примерно похожий нашёлся чудесным образом: по пути наткнулся на дорожные работы, где лежала на обочине куча неожиданно хорошего, кварцевого. Повезло, что именно эта, нужная мне, плита лежала не на «римском цементе» – вряд ли я быстро отыскал бы в Питере XXI века правильным образом обожжённый и измельчённый мергелистый известняк. Чем старее объект, тем проще ингредиенты. Гашёная известь, сырые яйца, толчёный кирпич – чуть-чуть, только для цвета – песок и вода. Для достоверности наскрёб ещё шерсти со старого одеяла и результатом, цветом, консистенцией и фактурой остался доволен вполне.

Глухо стучал обёрнутый в байковую рубашку молоток по отвёртке. Археологическим скарпелем было бы лучше, конечно. И раскопки вести не в центре Петропавловской крепости тоже было бы неплохо. Но, как говорил ещё Платон, «каждому своё». Поэтому недавно воскресший реставратор совершал преступление, пока административное, поглядывая на неподвижную, как и всегда, гробницу Петра Первого и прислушиваясь время от времени к звукам усыпальницы. Которая будто тоже замерла с большим интересом – зачем этот смертный тут стучит, и до чего он тут достучится?

Раствор поддавался трудно. Это совершенно точно был не материал восемнадцатого века: потерев между пальцами пыль с песком, я убедился в этом. Судя по качеству шва, укладывали его не строители – слишком уж бережно сделано. И не реставраторы – для них наоборот, слишком грубо. Вопросов по-прежнему было гораздо больше. И только прибавилось, когда я тихо, медленно и беззвучно отодвинул край плиты, положив на многострадальную последнюю рубашку. Одна была на мне, вторая – в красном углу, третья тянула в сторону часть древнего пола императорской усыпальницы. Оказывается, даже у одинаковых предметов одежды могут быть удивительно разные судьбы.

Под плитой обнаружилась неглубокая ниша, выложенная мрамором. Но другим мрамором, не тем, которого хватало над уровнем пола. Судя по чернильной черноте и золотым узорам прожилок – настоящий Неро Порторо из Лигурийского моря. Откуда он здесь? Но когда свет фонарика выхватил во мгле ниши ларчик – мрамор интересовать внезапно перестал. Императорская яшма. Глубокая бирюза, красные и белые узоры по ней, напоминающие прибрежную карту какого-то тайного архипелага где-нибудь на Карибах. Вот тебе и пришёл к императору в ножки поклониться и прикопать бронзовую урну возрастом в три тысячи лет. Хотя да...

Несмотря на крайне редкий для русской истории материал, ларчик был совершенно точно изготовлен русскими камнерезами. Судя по работе – XIV–XV век. Три-три с половиной века до того, как Пётр Алексеевич заложил в болотах новую Пальмиру. И шесть с половиной до того, как другой Пётр Алексеевич обнёс жилплощадь тайного собирателя краденого. Меня аж в жар бросило. Но меньше прислушиваться к звонкой тишине собора я от этого не стал.

Крышка подалась неохотно. Одному Богу, пожалуй, было известно, сколько лет, десятилетий и веков она пробыла закрытой. Но отвлекать Его дурацкими вопросами я не собирался. Хватало и того, что каждый, казалось, из сотен святых со стен и потолка взирал на меня крайне неодобрительно. Кладбищенских воров, как говорил Учитель, ни в одной из известных культур не любили. И поступали с ними обычно хуже, чем с конокрадами. Была у него пара историй о том, как в глухих деревнях вламывались во вросшие в землю по самые окна домишки отчаянные и безбожные сорви-головы, чтобы вынести из избушек древних старух почерневшие доски, чтоб сменять на самогонку. Та пара историй, когда в тех избушках обнаруживались квартиранты-историки-археологи с ним во главе, никогда не рассказывались до конца. И, зная нрав Севы Васильевича, слава Богу.

Внутри ларчика из драгоценной яшмы на истлевшем синем бархате лежал перстень. Крупный, массивный, на мужскую руку, и, кажется, серебряный. С округлым чёрным камнем в цепких лапках-креплениях. Я механически повёл фонариком и склонился ближе.

Не серебро. Судя по зеленовато-жёлтому оттенку и отсутствию окисления – электрум, сплав золота и серебра. Редкая вещица. С камнем было сложнее. Тусклый свет будто разбудил его, заставив моргнуть багровым, как налитый кровью глаз. Хотя нет, темнее. Как вырванное из груди сердце. Да, сравнение неожиданное, но уж какое пришло на ум. Тем более, камень будто менял оттенки, словно пульсируя. Лёжа на истлевшем синем бархате внутри бирюзового ларчика.

Я отвёл глаза, пытаясь проморгаться в темноте царского могильника. То есть усыпальницы. И снова услышал тот самый звук, с каким остывают деревенские печи. И тут уже моё сердце замолотило так, что стало страшно. Не за жизнь – за неё я будто бы отвык, забыл, раздумал бояться. То, что данное слово сдержать не удастся, пугало сильнее. Оба слова. Великому Учителю и мёртвому вору. «Чести моей никому не отдам!» – вдруг прозвучало в совершенно пустой голове. Причём на латыни, «Honorum meum nebus davo». И меня снова будто заморозило, да так, что даже плечи руками потёр. Потому что девиз, выгравированный на мече князя Домана-Довмонта звучал именно так, с ошибками. Правильно было «Honorem meum nemini dabo». Хотя кто бы поручился, что и как именно было правильно даже сейчас, не то, что семь сотен лет назад?

Отдышавшись чуть и не дождавшись повторения странного звука, вытащил лупу и присмотрелся к камню внимательнее. Забыв и обо времени и о том, что бронзовая урна так и стояла рядом с мраморной гробницей. Вытянул из-за пазухи вечно лежавший там блокнот и стал набрасывать: ниша с примерными размерами и привязкой к сторонам света, узорчатый ларчик, рисунок на котором во мраке, кажется, менялся на глазах. А потом, заложив привычным жестом за ухо карандаш, снова приблизил лупу к камню. Интересно, что за минерал – гранат, альмандин? Таких тёмных рубинов не припоминалось. Но открывшиеся было в памяти учебники по геологии и минералогии вдруг захлопнулись. Потому что в косом тусклом луче лежавшего на полу фонаря я различил узор. И, кажется, узнал его. Литовский герб «Колюмны» или «Колонны», их ещё звали столбами Гедимина. Только изображение непривычное, слишком чёткое, не такое, как на печатях и перстнях-печатках того времени, где орлов от коней и собак могли отличить только специалисты. Здесь же рисунок поражал изяществом и гармоничностью. Он одновременно походил и на три колонны на каком-то фоне, и на падавшего сокола, и на трезубец морского Бога. А ещё чем-то напоминал звезду. Причём одновременно и пяти– и шестиконечную.

Это совершенно точно был княжеский перстень. И он имел самое прямое отношение к северо-западу Руси или Великому княжеству Литовскому и Русскому. Кто мог быть его хозяином? Как вещица попала сюда, в град Петра? В тринадцатом веке тут были непролазные леса и болота, и жили только змеи да зайцы. Вопросы, опять одни вопросы...

Звук остывавшего металла раздался в третий раз, заставив меня подскочить, так, что карандаш выпал из-за уха и ударился о плиту пола. Со звуком, прозвучавшим в тиши усыпальницы, как выстрел. И от него я дёрнулся снова. Почему-то остро ощутив, что это был третий звонок. После которого в зал пускать не станут. Залом, наверное, был современный Питер двадцать первого века. Покидать который мне вдруг категорически расхотелось. Слишком много оставалось неразгаданных тайн, неисполненных обещаний.

Я осторожно поместил бронзовую урну с прахом старого Царя в нишу, откуда извлёк ларчик. Сфотографировал в том самом косом луче фонарика. Нанёс раствор на торцы плиты и уложил её так, как было. Получилось практически неотличимо, если не присматриваться к более тёмному цвету вокруг. Но день-два – и оттенок выровняется. В конце концов, никого же не волновало, что предыдущий был на тон-полтора светлее, чем весь остальной? Наверное. Дай-то Бог.

Второе фото охватило всю плиту и часть ограды с табличкой на мраморе. По надписи нельзя было перепутать, возле чьей именно могилы упокоился прах Пети Царя. Третья фотография вместила весь императорский мраморный саркофаг целиком и часть стены, чтобы ошибиться стало совершенно невозможно. Да, если уж делать что-то – то только хорошо, как говорил Сева Васильевич. Который явно был бы в восторге, узнав то, что довелось по невозможной случайности узнать мне.

Я протёр плиту, ту самую и соседние, убрал за пазуху ларчик, а перстень не смог выпустить из рук. Он будто сам не желал уходить снова во мрак. И я, как не раз бывало на раскопках, надел его на палец, чтобы и размер прикинуть, и не потерять.

И понял, что пропал.