Читать книгу "Реставратор Святой Руси"

Глава 2. Последняя воля Царя

Ковно (Каунас), замок князя Герденя, лето 1266 года.

Кони летели по улицам, грохая и гремя копытами по деревянным мостовым, трещавшим и рассыпавшимся от ударов в щепки. Пали одновременно восточные и южные врата, полыхали над городом четыре башни из семи. Оставшиеся три пока дымились, но ветер, который будто внёс воинов в захваченное логово врага, уже раздувал огни и на них. С визгом и криками спасались из-под копыт жители, горожане и те, кто хотел найти убежище за высокими и толстыми деревянными стенами Старого Города.

– Гляди, княже! – крикнул на скаку Лукас.

И острие атаки, безжалостного меча, которым была сводная дружина из своих и псковских, свернуло за один из высоких домов. Оттуда тоже валил густой дым, хоть ни одной стрелы огненной сюда, в самое сердце Ковно, долететь не могло никак.

Всадники слетали с коней, рассыпаясь полумесяцем, привычно обегая взглядами окна и крыши. Но защитников не было. Те, кого дорубали-достреливали на стенах крепости, были последними. Ради кого, зачем они отдавали свои жизни там?

– Помогите! Спасите ради Бога, ради всего святого! – долетел из горевшей постройки сорванный женский голос.

– Лукас, кошки с распорками в окно, вырвать стену тремя конями, – приказал князь.

– Вдруг ловушка? – выдохнул тот, рукавом утирая с лица чужую кровь. Но наткнулся на взгляд вожака и тут же метнулся к стене, из узких маленьких окон на которой валил густой дым.

Кошки, кованые крюки, вроде морских якорей, и привязанные к ним аршинные дубовые доски нашлись мигом. Хрипевших и приседавших от страха близкого огня коней подвели, когда толстые пеньковые верёвки зазмеились прочь от стены. Воины вскочили в сёдла, переглянулись и разом крикнули, ударив коней пятками. В два прыжка могучие звери набрали скорость, рванув с места. Одна из верёвок не выдержала, лопнув. Конь, тянувший её улетел птицей, взвился на дыбы и обиженно заржал, когда всадник осадил его. Но хватило и двух оставшихся. Стена со скрежетом подалась, брёвна выскакивали из пазов в углу, открывая проход внутрь. Откуда потянул не только дым, но и показались языки пламени.

Четверо воинов, дождавшись, пока на них выльют по паре кадушек воды друзья, нырнули прямо в огонь, прикрывая лица рукавами. У них были в руках кожаные покрывала, тоже сырые. А к поясам на спинах крепились верёвки. С которых тоже сочилась вода.

Кашляя надрывно, из огня вытянули три завёрнутых в тёмную старую кожу фигуры. Две небольших несли на руках первые двое, пара последних тянула вдвоём третью. И для того, чтобы её вытащить, пришлось дружинным самим впрячься и разом рвануть за ближнюю к углу верёвку. За дымившимися чёрными спинами вылетевших из огня угол не выдержал и сложился внутрь, уронив крышу и подняв огромный рой искр над ней.

– Господи, святой Боже, Господи, – хрипел большой свёрток. Вокруг которого обливали водой чёрных воинов более светлые. Князь с коня посмотрел на Лукаса. Старый друг присел и развернул покрывало. За его спиной стояли дружинные, держа луки и самострелы так, чтобы любой чёрт, надумавший выползти из адского пламени, тут же провалился обратно.

– Доман! Хвала Всевышнему и Пресвятой Деве Марии, это ты! – простонала крупная, высокая и рыхлая светловолосая баба. С опалёнными бровями, одеждой и вся перемазанная сажей. Нет, не баба. Евпраксия, княгиня Нальшанская, жена врага.

– Где Гердень, тётя, – голос князя заставил даже верных воинов оглянуться, вздрогнуть или переступить с ноги на ногу.

– Бежал, Доман. Муж бросил меня и сыновей! Оставил на смерть в адовом огне! Его псы забили выходы, подпалили стены изнутри, а сами вслед за ним ушли подземным ходом, обрушив лаз, – задыхаясь и хрипя, ответила она. Каким-то звериным чутьём чудом спасшейся от лютой смерти в пламени поняв, что испытывать терпение племянника сейчас смертельно опасно. – Сжечь детей! Мразь, тварь, паскуда!

Ахнув и закашлявшись, она ползком бросилась к свёрткам, что развернули ратники. В одном тяжело кашлял парень лет пятнадцати. В другом бился в припадке другой, не старше двенадцати зим.

– Дева Мария, спаси их, убереги! – взвыла тётка. – Андреас! Витенас! Мальчики мои, детки!

По знаку Лукаса к младшему подбежал воин, на бегу вытягивая из торбы какие-то скляночки. Из одной влил несколько капель в рот мальчишке, с трудом разжав зубы. Припадок прекращался на глазах.

– Где выход из норы? – тем же мёртвым голосом спросил князь, глядя в пламя. От чего глаза его были страшными. Хотя нет, не от отблесков огня снаружи они пугали, а от полыхавшей внутри ярости, которая была сильнее пожара, угрожавшего городу.

– Там под землёй ловушки, Доман. Ловчие ямы, колья и брёвна на ремнях, – шептала Евпраксия, гладя по волосам успокоившегося младшего. Они плакали оба, как и подползший к ним покрытый сажей старший сын. Врага.

– Где? – увидев лицо племянника, повернувшееся от пламени к ней, княгиня ахнула и зажмурилась. И закрыла глаза пальцами, покрытыми копотью. Ногти были сорваны – она пыталась проскрести тёсаную дверь, чтобы спасти детей.

– Под самым берегом, напротив острова. Там всегда стоят лодки. Они, верно, уже вниз по Вилии спускаются... – она едва глянула меж дрожавших чёрных пальцев, как тут же ахнула и снова зажмурилась.

Потому что племянник, которого уже начинали называть «Русским демоном» оскалился, рыкнул на взвившегося чёрного жеребца – и они улетели с подворья. Только взметнулся светлый плащ за спиной князя. Кое-где щедро забрызганный красным.

Петроградская сторона, наши дни.

– Да ты не менжуйся, реставратор, – прогудел великан. Удивив меня тем, что знал и использовал такие старинные и не самые распространённые слова. Я был уверен, что «не бойся» на их языке должно было звучать короче и грубее.

– Да я и не... вот это самое, – обозначил я руками нечто неопределённое, вполне похожее на «не менжуйся».

– Смотри, Тимофей, – начал седой, откинувшись на спинку стула, который скрипнул, а будто бы вскрикнул так, словно ему стальной громила на ногу наступил. – Я тебе сейчас одну притчу расскажу. Ты послушаешь внимательно, не перебивая, да?

Я одновременно кивнул и качнул головой, показав, что да, не перебиваю. Но Михалычу вряд ли было важно моё отношение к происходившему и к сказанному. Он повёл плечами, будто устраиваясь поудобнее на не предназначенной для этого старой советской фанере, и щёлкнул пальцами правой руки над головой.

В ответ, продолжая изумлять меня до оторопи, скрипнула, как крышка старого гроба, стойка-прилавок, выпуская в зал бригантину-буфетчицу. На моей памяти за полгода она вышла в люди впервые, до этого отруливая обстановку в рюмочной исключительно дистанционно – визгливым матом со своего капитанского мостика. Особо злостных посетителей мог ожидать и главный калибр – Лариса с дьявольской меткостью умела бросаться овощами. Когда в голову прилетали, пущенные мощной дланью, грязная свекла или вилок капусты с подвявшими-подгнившими верхними листками, даже самых белых и горячих враз посещало просветление и осознанье конечности бытия.

Сейчас тётя Лара явила небывалое: кружевной передник, не чище, правда, наколки в белой химии на голове, ноги, достойные Колоса Родосского, и клиентоориентированность. На подносе перед ней, который она несла на вытянутых руках, как святую обережную хоругвь, крупно дрожал алюминиевый чайник и в такт ему приплясывали две эмалированные кружки. Мадам буфетчица осторожно и бережно сгрузила посуду на наш столик и покатила обратно, явно чувствуя себя непривычно, без привычной защиты бортов прилавка. Дверь тем временем лязгнула в третий раз, будто плюнув вслед последним посетителям рюмочной, что решили не досматривать представления в партере. Или наоборот планировали занять лучшие места снаружи, в амфитеатре, чтобы дождаться там приезда полиции, скорой и журналистов. Многие, наверное, уже репетировали свою минуту славы: «В рюмошную зашли двое. Запахло грозой! Сгустились тучи!».

Михалыч разлил по кружкам дегтярно-чёрного цвета настой, пахший крепчайшим чаем и почему-то тревожно – землёй. Они со здоровенным спрятали посуду в ладонях, не обращая никакого внимания на то, что над кружками курился сизый пар, намекая, что внутри крутой кипяток. Нежданные посетители отхлебнули одновременно, и стальной громила блаженно улыбнулся, прижмурившись, как кот на ярком Солнце. А седой удовлетворённо кивнул. Из-за стойки донёсся протяжный выдох, полный непередаваемого облегчения, от которого зашевелились салфетки на ближних к капитанскому мостику столиках.

– Жил-был такой человек на свете, Пётр Алексеевич Царёв. Экстра-класса был скокарь, царство ему небесное, – и оба они перекрестились. И, кажется, вполне искренне, не «по привычке» и не на «отстань». И оба – двуперстно.

– Он из последних настоящих воров был, не всё то, что потом повылазило. Одним словом мог жизнь отнять. Или подарить. Но мало говорил, берёг людишек, помогал многим. Три дня как помер. Какой-то злой рак нашли у него. Ни у нас, ни за кордоном ничего сделать не смогли, только руками разводили лепилы. Стремительное, говорили, течение. Будто это не болезнь, а Собь-речка в верховьях...

Судя по его глазам, ставшим какими-то менее страшными, но более торжественными, он был близко знаком с ними. И с покойником, и с речкой, где бы она ни была.

– Мы с ним там и познакомились. Ну, ниже по течению. Там исправительная колония для неисправных. Неисправимых, то есть. «Ямской тройкой» тогда звалась, сейчас «Полярным волком» называют. Втроём там друг друга держались – он, Коля Тверской, да я. Мы с Петром Алексеичем долго и много говорили, времени-то вагон было. По Руси-матушке вволю покатались, и в вагонах, и на машинах потом уж. Уважаемым человеком был Петя Царь. Многие его слушали. А мне он свою последнюю волю передал.

Я сидел не шевелясь. В принципе, в рюмочной, кажется, вообще ничего не шевелилось, кроме губ седого. Стальной сидел молча, неподвижно, как памятник, и только опущенные уголки глаз и рта показывали, что историю он слушал со скорбным сочувствием. Наверное, тоже знавал покойного. Но говорить от его лица не мог по должности, или какая у них там, у старых уголовников, табель о рангах?

– Сны ему снились последний год, Петру Алексеичу. Тёзка его, подназдорный твой, всё являлся да в гости звал. Иди, говорит, ко мне. От греха ты давно отошёл, добрыми делами чашу перевесил в нужную сторону. Не зазорно будет мне, императору, с тобой рядом полежать. Да и скука смертная с этими царями да великими князьями, – с кислой усмешкой продолжил Михалыч. Словно давая понять, что явления покойного Петра Первого действительному вору Пете Царю не одобрял.

– Вот и просил меня старый друг, чтобы прах его я пристроил в Петропавловке. Сказал: раз уж сам хозяин города в гости позвал – западло отказываться. Ты сторожем там. Ну, смотрителем, то есть. Можешь урну пристроить. Мест неприметных много в соборе, – он продолжал говорить так, будто моё мнение его интересовало не сильнее заветренных бутербродов в витрине «Таир».

– Не получится, – произнёс я. Забыв даже испугаться, когда стальной втянул воздух с силой. Звук, раздавшийся при этом, напугал бы, наверное, любого: что-то похожее на скрежет шин автомобиля, который вот-вот подкинет тебя над асфальтом и отправит в последний полёт и путь одновременно. Седой повёл левой рукой, и шипение стихло.

– Поясни, – велел он. Тоном, от которого за стойкой что-то упало. Вряд ли сама Лариса – негромко вышло.

– Это памятник. Культурно-исторический. Там строго определены количество и места расположения захоронений, – пояснил я очевидное. Ну, мне и графину точно очевидное, а вот этим двоим, кажется, не вполне.

– Я, может, и не самый лучший смотритель. Даже наверняка. Но это, во-первых, преступление. Хотя меня оттуда рано или поздно в любом случае выпрут, – кладбищенский сторож продолжал закапывать себя в этом разговоре с, так скажем, поставщиками.

– А во-вторых? – поражая выдержкой, уточнил Михалыч.

– А во-вторых мне всё равно. Я не знал покойного, у меня перед ним долгов никаких нет, мне ничего не нужно ни от него, ни от вас, ни от жизни, – до противного честно ответил я.

– Да уж. Вот тебе и продолжатель дела Севы Васильича, Чугун, – кивнул на меня он. Кажется, без одобрения, если очень мягко говорить.

– Трудный. Такому и пальцы переломаешь – не пошевелится, – согласился стальной, оказавшийся чугунным. Наверное, раньше темнее волосом был.

– Не говори-ка, – вздохнул Михалыч. – Но на этот случай есть у меня, Тима, аргумент.

И он опустил руку за пазуху. А я посмотрел на неё сквозь круглую пробку, где уголовник был вверх ногами. И подумал о том, что я и сам точно такой же: круглый идиот и тупой, как пробка. Но инстинкт самосохранения, кажется, отказал ещё в Москве. И маршрут на Северное или Новое Колпинское явился не так призрачно, каким казалось мне будущее ещё совсем недавно.

Но вместо заточки или пистолета пальто явило свёрток. И я узнал форму. И мне вдруг стало не так всё равно, как было только что. Потому что вспомнилось о том, что долги всё-таки оставались.

На расчищенное на столе место, крошки с которого седой смёл дорогим рукавом, легла льняная тряпица. И стала раскрываться, медленно, бережно, повинуясь старым рукам в синих перстнях. А я смотрел за этими движениями, как зачарованный. А когда увидел содержимое свёрточка – ахнул. И протрезвел, кажется, мгновенно.

Икона. Небольшая, пядничная. Богоматерь Всецарица с Иисусом на коленях. Справа и слева от трона – древнерусский воин и инокиня. Старинное письмо и древние техники, псковская школа. Удивительная, небывалая сохранность, будто лики Богоматери и святых не прожили шести, а то и семи сотен лет. И что-то очень важное крылось в изображении. Но понять этого я пока не мог, несмотря на знания и опыт. Казалось, что они в растерянности отступили назад, едва ли не испугавшись увиденного. Зато вместо них появилось незнакомое ощущение. Будто я знал этого воина, и не просто видел раньше нарисованным. Он показался странно знакомым, как на старой фотографии из семейного альбома. Или даже родным.

– Проняло, кажись. Глядишь, и при пальцах останется, – кивнул на меня седому стальной.

– Видать, ещё не вся черёмуха осыпалась в саду, – непонятно ответил тот, не сводя с меня глаз.

А я их одновременно слышал – и не слышал, видел – и не видел. Всё внимание, вновь ставшее острым, цепким, профессиональным, было приковано к ликам. Я поднял голову, взглядом умоляя Михалыча разрешить прикоснуться к иконе. Тот кивнул и подвинул её ближе, бережно, двигая холстину, а не доску.

– Ты, не знаю уж, родился ли в тот год. Восемьдесят третий был на дворе. Мы как раз в ту пору на воле гулеванили с Петром Алексеичем. Он только-только в самую силу входил, руку набивал. Но работал уже тогда так, что и старики диву давались. Такие квартиры подламывал, к каким они и близко не совались. Тогда партия с комсомолом уже несильно в ногу шли, а вот с нашим братом, с чёрной мастью, разговоры, бывало, разговаривали. В больших домах и дачах принимали. Два что ли года прошло с того «ночника», вечеринки, на какой один киевский щипач Колю Босяка зарезал в кабаке, в Архангельском. Он тогда ещё брошку алмазную тиснул у дочки Брежнева, слыхал? Громкое было дело. Хоть и мутное.

Я покачал головой. Никогда не интересовался громкими делами, тем более мутными, равно как и Брежневым с его дочкой. Помнил только, что они были очень похожи. Сам при этом продолжал рассматривать икону. Это была она. Та самая.

– Не суть, в общем, – продолжал негромким песочно-наждачным голосом Михалыч. – Царь тогда вынес хату не абы кого, а первого секретаря Московского горкома КПСС. Члена Политбюро. Мы как внутри оказались – думали, что в музей попали, в «Алмазный фонд» или Гохран. Я в Третьяковке бывал потом, так там победнее картинки-то висели, не то, что в той квартире на Кутузовском. Много брать не стали тогда, хоть и разбегались глаза у меня. Но Царь сказал, что лишку брать – фарт терять. Так, кой-чего с дальних комнат да углов подмели. Серебришко, цацки бабские, в основном. Их бы и не хватился никто, они там только что не полными вёдрами валялись по комодам. Но вот икону эту он прихватил тоже. Говорил потом: «Глянул – и не смог оставить. Она как на зоне в том шкафе стояла за решёткой, на волю рвалась. А вот этот, с мечом, будто в душу мне глянул и велел забрать». А потом, года через два что ли, поехали во Псков мы с ним. Там он с Севой Васильичем дружбу-то и свёл. Слово за слово – за икону речь зашла. Не поверишь – пошли вместе на почту, дозвонились до хазы, где Царь тогда гостил под Калининым где-то. Оттуда нам на такси эту икону во Псков и привезли.

Мне говорить было не о чем, да и нечем, пожалуй. Но старого покойного вора я, кажется, понимал. Потому что воин с доски смотрел мне прямо в глаза. Да так, будто знал меня. Или я его? Приблизив глаза к иконе, я подтвердил первую свою, ещё тогдашнюю, давнюю догадку. Над фигурами по обе стороны от Богоматери было начертано: "Благоверный князь Домант, во святом крещении Тимофей» и "Благоверная княгиня Мария, Домантова жена, великого князя Александра Невского внучка».

– Пётр Алексеич хотел её тогда Севе Васильичу отдать. Во храме Божьем чтобы стояла, людям помогала. Думал Царь, что нечисто было дело с тем, как к тому партийному деятелю она попала. Как в воду глядел. Возчиков-то рассказал, что монастырь один старинный обнесли падлы какие-то в восьмидесятом. Там, по слухам, та икона и стояла в келье малой. Он её, помню, на ладонях держал, как дитя грудное, как птицу или бабочку – бережно, не дыша.

От старого человека с вполне понятным по пальцам прошлым слышать такое было, наверное, неожиданно. Но перед моими глазами стоял Учитель. Держа в руках ту икону, что смотрела прямо сейчас на меня. Для неё сорок с лишним лет сроком не было.

– Сева Васильич сказал, что в розыске она. Вот ведь какие штуки жизнь выкруживает, а? Доска сосновая – и та в розыске, – развёл руками он.

– Липовая, – вырвалось у меня. Я как раз изучал, осторожно, как крыло бабочки, приподняв край, гладкую оборотную сторону и шпонки на торцах. Набивные, а не врезные. Точно XIII век. Невероятно.

– Ну, может, и липовая. Вам, мастерам, виднее, – негромко согласился Михалыч, внимательно глядя за выражением моего лица. Так страстный рыбак смотрит за едва заметным дрожанием поплавка на озёрной глади. – Возчиков тогда не принял её. Нельзя мне, говорит, Петя. Мне уже дали понять вполне прозрачно граждане с Петровки и Лубянки, что очень я не по нраву товарищам из Политбюро. Любая неучтённая икона – и поеду я по вашим адресам. Бояться я не боюсь, а вот красоту эту дуракам отдавать жалко. Меня сожрут, её – в спецхран, и дай Бог, если через полсотни лет опять до людей дойдёт. А икона дивная, чУдная, старинная. Оставь себе её, да молись, пока жив. А как придёт время – скажи, чтоб мне передали. Глядишь, и поменяется чего в мире. А если не застанут меня – пусть ученику лучшему отдадут. Он будет знать, что сделать с нею. Вот Петя Царь и молился. Она, икона-то, хорошо, что небольшая – везде с собой можно брать. Как-то называл её по-особому Сева Васильич... Путёвая что ли?

– Путная, – произнёс я, рассматривая удивительной сохранности краски: оттенки изумрудного, насыщенный красный, золотая штриховка-асистка. Псковская школа, совершенно точно.

– Путная, точно, – кивнул седой, чуть прищурив глаза. Не пропустив поклёвки. – В девятом году, когда Возчикова хоронили, Петр Алексеич тебя-то и высмотрел. А как сам помирать наладился – еле нашёл. Ни во Пскове, ни в Москве про тебя не слыхали давно. Вон аж куда затаился, под землю живым залез. И, сдаётся мне, повезло нам с Чугуном, что живым застали. Больно уж глаз твой тревожный. На того, кто лишку загостился под Солнышком, похож. Покидала жизнь, наверное?

– Наверное, – эхом отозвался реставратор, буквально пожирая глазами настоящее чудо, подлинный шедевр псковской иконописной школы, один из самых первых.

– Тут уж сам смотри, Тимофей. Неволить не станем, Царь не велел. Но если с тем, чтоб в усыпальницу его пристроить, ты нам не помощник, то и иконы тебе не видать.

Старый рыбак. Матёрый волк. Так подсекать – это уметь надо.

– Мне нужно подумать, – пересохшим враз горлом просипел я, почти повторив его наждачный тон. Глядя на князя Доманта, в русской истории известного под именем Довмонт. И как Святой Тимофей Псковский. Который совершенно точно смотрел мне прямо в глаза, будто говоря: «Случаи, Тимофей, в жизни бывают очень разные. Никогда не знаешь наперёд, где найдёшь, где потеряешь». И почему-то голосом Учителя.

– Думай, Тима, думай. Ты, говорят, этого святого князя город своими руками раскапывал. Я бывал там. Много земли пришлось вам вашими детскими лопатками перекидать с места на место. Но зато всё, что с историей того места и времени связано, нашли и в музеи определили. Глядишь, и иконка эта своё место найдёт, – спокойно, как-то даже нежно сказал седой. А стальной Чугун кивнул молча.

А я смотрел в глаза тёзке, с которым нас разделяло семь сотен лет. И с каким-то даже удивлением понимал, что теперь, сейчас, вот тут, под землёй, в стылом осеннем сыром Питере – мне не всё равно. И что неожиданное напоминание о данной Учителю клятве, кажется, прокладывало новые маршруты. Кровь побежала по венам быстрее, отчего мышцы чуть закололо, как бывает, когда отсидишь или отлежишь ногу или руку. И на Северное кладбище в Парголово мне внезапно расхотелось абсолютно.

– Думай, Тимофей. Три дня у тебя есть.

Они поднялись одинаковыми обманчиво-плавными движениями, оправили полы и лацканы. И вышли за дверь, лязгнувшую в пустом зале и вовсе уж оглушительно. Следом за ней разразилась хриплым сдавленным матом мадам, начавшая дышать, кажется, вот только что.

Но меня все на свете события, явления, цвета и звуки не волновали. Всё внимание захватила маленькая четырёхвершковая путная икона древнего псковского письма. И святой тёзка на ней, что по-прежнему не сводил с меня по-иконному и по-человечески мудрых и сочувственных глаз. А я – с него. Чувствуя, как снова стынет от этого взгляда спина. В которую будто дул ледяной ветер с Труворова холма, метя позёмку к Словенским ключам. Куда я спускался по глубокому снегу помолиться от Перунова камня, не понукая верного вороного по имени Демон, чтоб ног не поломал на склоне.

Я?!