Читать книгу "Реставратор Святой Руси"

Боль. Неожиданная, снаружи. Совершенно несоизмеримая с той, что рвала и выворачивала наизнанку душу изнутри. Но именно она, та малая боль, отвлекла и будто отрезвила. Старый родовой перстень, повёрнутый камнем внутрь ладони, как всегда на ночь, порвал верхнюю губу, что ладонь прижала к зубам, не чувствуя меры. Древний герб, помнивший ушедшие века, снова причастился крови, на этот раз не вражьей. И будто волной тепла окатило тело, начиная с указательного пальца правой руки. И я глубоко, судорожно глубоко вдохнул зябкого предутреннего осеннего воздуха. Поняв, что больше ничего не могу изменить. Могу только сдержать данное, хоть и не сказанное вслух, слово. Дождаться её.

Высокий Трувовров крест стоял на холме, который местные звали Жеравьей горой. Справа под ней били те самые Словенские ключи, до которых я не довёз её живой. Слева и позади доносились приглушённые лесом звуки жилья. Там стояло городище, в которое мы не заходили. Парни купили припасов на последний отрезок пути, и дров, чтобы не рушить здешний лес, не злить Богов.

На самом краю горы, там, куда Солнце заглядывало ранним утром каждого дня, сложили костёр и проводили княгиню Девану так, как было до́лжно. Дым, уносивший, как считалось, её душу, провожали и будто поддерживали, не давая ветрам разметать его над горой и озером, голоса. Древние, как мир, песни упреждали Богов о том, что шедшая к Ним была без греха и упрёка. Что жила в мире и добре.

К родникам спустились все наши. Местные рассказывали им негромко, чтобы не тревожить духов, о том, какая из вечных струй от чего помогала. Воистину святое место – из стены земли и камня текли-журчали бесконечные серебряные нити, даровавшие избавление от хворей, силу, мудрость, отвагу. Я был здесь раньше. То есть позже, в двухтысячых. Но тогда говорили о том, что ключи сами определяют, чем наделить просителя. И если тому повезёт отпить и умыться из нужного, сердцем почуяв, какая из двенадцати струй поможет – желание сбудется. Здесь, в XIII веке, этого «шифрования-кодирования», судя по всему, ещё не было. У щедрых потоков здоровья и удачи стояли молчаливые очереди. Тоненький ручеёк мудрости тёк свободно, вокруг него не было ни толп, ни единой души вообще. Князь к родникам не подходил. Он сидел на высоком холме, где за спиной у него возвышался Трувовров крест, справа оседала земля на малом кургане, который он сладил один, своими руками. А прямо перед глазами, под высоким ясным Солнцем, покачивалась далеко внизу, на глади Живого озера, пара белых лебедей.

Доман молчал. Я, как ни странно было это ощущать, знал, что он здесь, рядом, внутри тела, ставшего общим. Будто мы стояли рядом, плечом к плечу. Но в тишине. Вполне понятной над свежей могилой. Или курганом, как сейчас. Я чувствовал, как хотел он лечь на дёрн, что бережно уложил сверху, на тёплую от недавнего огня землю. Как хотел в последний раз обнять Девану, ушедшую от него на небо. А больше не хотел ничего. Ни говорить, ни петь на тризне, ни идти ко Пскову, продолжая путь, который отнял у него любимую. Ни жить. Но данное слово, как каменный якорь с лодий русов или драккаров северян, держало его здесь.

Он дал клятву. И он должен был сдержать её.

Глава 6. Берег левый, берег правый

– Доман... княже... – голос Лукаса будто разбудил его.

Тело, подчинявшееся только что мне, пусть и в простых мелочах, вроде отогнать сонную муху от лица, прищуриться от смотревшего справа Солнца, снять осторожно, двумя пальцам, муравья с носка сапога, повернулось на звук без моего участия. Князь смотрел на ближника, старого друга, молча, тяжко.

– Если сегодня двинемся дальше, припаса хватит. Если ещё на день останемся – надо послать ребят на торг. Местные дают добрую цену, не наживаются, – проговорил он, отводя глаза.

Ладони, мозолистые и жёсткие, провели по лицу, по скорбной каменной маске на нём. Зацепившись перстнем, гладким, казалось бы, за недавнее рассечение на верхней губе. «Сечка» – так их называли на секции, куда я ходил в школьные и университетские годы. Внешняя малая боль снова отодвинула внутреннюю. Надо было думать. Надо было принимать решения, за себя, за людей, доверивших мне свои жизни и жизни своих детей. То есть князю Доману из Утены, конечно. Внутри которого был теперь и я, Тимофей Позёмов, реставратор, археолог и историк. Готовый поделиться всем, что знал. Дождавшись того времени, когда Дом будет готов говорить со мной.

Князь вздрогнул и скрипнул зубами, заставив Лукаса в тревоге вскинуть на него глаза. Друг не знал и не мог слышать имени, которым я про себя назвал Домана. Имени, каким до меня его называла только Девана. Каким-то невозможным чудом оставившая меня на том месте в душе воина, которое занимала сама. Желавшая заполнить пустоту в ней. Но пока душа явно не была готова к такой замене.

– Тронемся завтра на восходе, – слова неизвестного мне наречия слетали с языка легко, как родные. Только звучали хрипло, сдавленно. Будто на горле сжимало клешни какое-то тёмное чудище, мешая дышать и жить дальше. Всплыли в памяти истории, звучавшие на этом же языке, слышанные в раннем детстве. О древнем предке, жившем выше по течению Даугавы, том самом, которого помянула перед смертью не дождавшаяся рассвета жена. О том, кто не боялся ни чудищ, ни Богов, ни людей.

– Скажи, пусть проверят подводы. Надо заменить ободья на двух или трёх – не доедут. И дёгтя не жалеть на оси. Скрипят так, что мёртвого подымут.

На последних словах князь повернулся к кургану и сглотнул. Будто извиняясь за сказанные бездумно слова, за неуместное сравнение. Не поднимет тот скрип мёртвую. А вот выдать отряд за пару-тройку вёрст по звонкому холодному воздуху сможет запросто. Хотя какой там отряд? Табор. Дети, бабы, старики на телегах, воины в сёдлах. Ушедших из Утены на северо-восток было семьдесят восемь человек, вместе с самим Доманом. Верные люди, умелые бойцы. Эти могли двигаться по лесам и полям бесшумно, по-волчьи. Кожаные торбы, надетые на копыта коней, превращали стаю в призраков, что мчались утренним туманом, словно души мёртвых. Да что ж такое-то снова! Разум будто отказывался находить другие сравнения, всё сводя в могилу. Права была Дева, нельзя стоять на одном месте. И за ней идти тоже было нельзя, хоть и рвалась душа.

– Сделаю, княже. Пойдём, там парни ухи наварили... – как-то удивительно робко предложил Лукас.

– Сейчас приду, – кивнул Доман, продолжая смотреть на курган. Но говоря уже не с ним. Не с ней...

Солнце садилось за спиной справа. Наша длинная тень, почти такая же, как от высокого каменного креста на древней могиле древнего воина, уходила, падала вниз по склону гору к воде. На которой так же плавала та самая пара лебедей.

– Назови своё имя, – голос, не прозвучавший в вечернем розовом багрянце, оставшийся внутри, едва не испугал меня.

– Тимофей, – мой собственный, тоже внутренний, казался неуверенным.

– Ромейское. Значит: «почитающий Бога», – равнодушно констатировал князь.

– Верно. А что означает твоё? – наверное, нужно было спросить о чём-то другом, но о чём именно – я не придумал.

– «Мудрейший» или «очень умный», – невесело усмехнулся хозяин тела. – От нашего daug, «много», и mantus «умный».

– Доброе имя, – подумав, продумал «вслух» я.

– Откуда ты?

– Россия. Русь, то есть. Сейчас, если я верно понял, осень 1264 года. Получается, я из Руси, которая будет через семь с половиной веков, – «вслух» это звучало невероятнее и страшнее, чем «безмолвной мыслью».

– Долго. Крепкое племя эти русы. А кто там у вас правит Великой Литвой? – явно без интереса уточнил он.

– У нас нет Великой Литвы. Через три сотни лет она объединится с поляками, с ляхами, и станет зваться Речью Посполитой. Через пять – станет протекторатом Руси. Это... – я хотел было пояснить.

– Я знаю значение слова «протекторат», – сухо перебил предок. Сам себя, один внутренний голос другим.

– Соболезную твоей утрате. Она была хорошим, светлым человеком, – набравшись смелости, через некоторое время «заговорил» я.

– Я не готов пока к тому, чтобы говорить о ней, Тимофей, – резко оборвал меня он. А тело наше вздрогнуло.

– Прости. Хочешь, расскажу о том, что помнят в моём времени про тебя?

– Не уверен. Последний год выдался тяжким на испытания. Трудно думать о будущем, когда в настоящем столько неопределённого.

– Тоже верно. Но определённости не будет, пока не будет действий. Они и есть то, что определяет ход событий, – вырвалась у меня неожиданно фраза Учителя, Севы Васильевича.

– Хорошо сказано. Согласен. Пойдём, Тимофей, повечеряем. Покормим... нас, наше тело. Оно, выходит, теперь как балаган на торгу, а мы в нём, как два менестреля, – безрадостно предложил Доман.

– У нас есть поговорка, присловье: «одна голова – хорошо, а две – лучше», – подумав, ответил я. – А ты, выходит, теперь дважды Даумантас.

– Ладно. Раз от скромности нам с тобой не помереть, то и от голода не стоит пытаться, – хмыкнул он. И поднялся, бросив последний долгий взгляд вниз, на водную гладь, с которой смотрели друг на друга белые лебеди.

– Доман, дозорные говорят – впереди, в полудне пути, разъезд русов. Псков знает, что мы идём, сторожится, – сказал, подъехав ближе, Лукас, перебросившийся парой фраз неслышно с вернувшимися воинами.

– Псков сторожится со всех сторон, – ответил князь. – А мы не так страшны, как их враги с севера и юга.

– Как будем выходить? Может, дары вперёд пустим? – предложил старый друг, оглаживая бороду. Под неё уходил шрам на левой щеке, а за ним тянулась седая полоса. Им с Доманом было почти по три десятка зим, но седины в волосах и бородах хватало у обоих. Хоть она и не бросалась в глаза так, как у тёмных или русоволосых.

– Псковичи уважают силу! Надо выехать с оружием наготове, – предложил Раймо, молодой и горячий.

Оба они смотрели на князя, ожидая решения.

«Что скажешь, Тим?» – обратился ко мне Доман. Вчера перед сном, когда давно успокоился наш «табор», мы продолжили внутренний диалог. Получилось уже чуть лучше, и мы решили называть друг друга так. «Дом» – как звала его любимая, и «Тим», как меня называла мама.

«Я никогда не водил войск, Дом», – честно признался я. «Но, думаю, правильнее поговорить со псковским вечем. Самые важные решения принимает оно, а не князь или посадник – не знаю, кто у них там сейчас».

Он смотрел в мою память так же, как я недавно слышал легенды о древнем предке в его собственной. Как-то умудряясь выбирать те сведения, которые по моему мнению ничего не значили. Но то, что не имело значения для реставратора, было важным для воина.

– Идём открыто, не таясь. Мечи в ножнах на поясах и при сёдлах. Мы здесь не за тем, чтобы угрожать им, но и не для того, чтоб просить милостыни. Отправь того, что лучше прочих знает их речь. Пусть скажет: «Князь Доман из Утены идёт во Псков с миром. Просит говорить с вечем», – велел князь.

Лукас кивнул согласно и подал коня левее, подзывая одного из конных ближе.

– Надо было силу показать, – недовольно буркнул Раймо.

– Когда ты поведёшь три сотни душ прочь от родного дома, и среди тех трёх сотен будет меньше трети воинов, вот тогда и станешь показывать силу, – спокойно отозвался Доман. – Но пусть Боги никогда не доведут тебе такого.

– Прости, княже, – виновато склонил голову молодой воин, помолчав и явно обдумав сказанное. Умеет учиться, справным десятником станет, а то и сотником. Если доживёт.

Вымотанное за день сознание князя вчера погасло почти на полуслове. Тело крепко спало, а я пытался понять, что же произошло. Я оказался в XIII веке, в этом не было сомнений. Я точно знал и помнил детали и нюансы: холодное оружие, доспех, конская упряжь, одежда. Всё выглядело именно так, как, наверное, должно было выглядеть новым, а не пролежавшим в тайниках и подземных кладовых семьсот лет. Но создать что-то подобное в моём времени было очень проблематично. Меня заносило пару-тройку раз на сборища всяческих реконструкторов, старавшихся воссоздать то или иное сражение или историческую личность до мельчайших подробностей, до самой последней бусинки и заклёпочки. Все в один голос жаловались на то, что найти кожу, выделанную по методикам даже пятнадцатого века очень сложно, только если делать самим. И железо было совсем другим, если только не варить и ковать его самостоятельно. Но тех, кто знал, а главное – умел такое, были редкие считанные единицы. Остальные, как почти все в моём времени, довольствовались покупным. Как тот толстый боярин из детского мультфильма: «Построишь? – Куплю!».

Люди говорили на смеси литовского, вепсского и старорусского, которую я чудесным образом понимал и даже мог поддерживать беседу. А ещё знал польский, шведский, немецкий и, кажется, финский, но самую малость. Читал по-гречески и латыни я ещё с университета, а Дом, оказывается, учился этой премудрости при храме. Если задаться целью, я бы, наверное, отыскал интересные несоответствия в древних языках, и они, вероятно, могли бы мне позволить защититься с кандидатской. Вот только лингвистом я не был. Был художником-реставратором, и неплохим, как говорили. А стал князем-изгоем, который с горсткой воинов, пусть и очень хороших по здешним временам, искал нового места в мире. И просто мира, пожалуй, хоть и был готов к войне. А я твёрдо знал, что миром тринадцатый век Святую Русь не баловал.

Всё вокруг было слишком живым, настоящим, как и князь, которым я стал, пусть и как-то непонятно, частично. В книжках такого не писали. Там было просто: ты попадаешь – все знания и навыки реципиента становятся твоими автоматически, закон жанра. Видимо, меня занесло в какой-то другой жанр. И доступ к памяти Довмонта я имел только тогда, когда он сам этого хотел или не ограничивал его. На безумие, кОму, бред, галлюцинации и прочие горячки это тоже не походило совсем. Даже невозможная история о старой ведьме Лайме и о том, как именно её наука позволила мне попасть сюда.

Я точно знал, я чувствовал, что моим билетом на экспресс в XIII век был перстень со странным гербом. Для моего времени странным, для Домана это был родовой символ, пришедший от пращуров. Которые жили и правили на этих землях столетия назад. Когда мы попробовали стащить украшение с пальца, то почувствовали оба: снимем – разойдёмся. Не знаю, как именно, но это было ясно предельно, а для меня ещё и страшно. Воин привычно боялся понятного – бесчестия, поражения, потерь. Но перспективу отпустить часть души, которая ещё не известно, вдруг что-то из здешнего князя за собой утянет, признал не лучшей. Мы решили перстня не снимать. Наверняка князь справился бы и без бестелесного советчика из хлябей грядущего – я точно это знал, я читал и видел свидетельства этого своими глазами. Но нарушить данную клятву, даже в мелочах, было для него недопустимо. Я понимал, что в этом времени слова «Честь» и «Правда», да и вообще любые слова, значили гораздо больше. Пусть, к сожалению, уже и не для всех. Но старые правила князя-беглеца были для меня гораздо ближе, чем предательство Гербеня и подлость Миндовга. Король уже заплатил за всё вспоротым брюхом и отрубленными на его глазах головами сыновей. Его голова, кстати, тоже недолго гостила на жирной дряблой шее. Все три остались в Утене, залитые мёдом, в подвале замка, в тайном отнорке, найти который могли, наверное, только сам князь, Девана и Лукас. Впечатлённый кузнец сделал печатку, а рисовальщики украсили щит. Вышили эмблему и на плаще. Если бы не срочная необходимость спасать своих людей от гнева и ярости оставшихся слуг и воинов мёртвого короля – поехал бы к эпископу и заплатил за то, чтобы в гербовник внесли новый герб: Человечья голова, рода Довмонтова с земель Утены, что в Нальшанах. Но епископ сидел в замке у Гербеня и ел у того с руки. А я был уверен, что рано или поздно голова моего бывшего сюзерена станет четвёртой в подвале. Вернее, убеждён был князь Доман. А я, Тимофей Позёмов, просто ощущал эту его уверенность. Но сомнений, чувствуя решимость и твёрдую волю князя, не испытывал. А знания истории говорили мне, что именно так всё и будет. Сперва Псковское войско вычистит Нальшаны, вынудив Гербеня бежать, бросив остатки своих воинов и людей. Потом жена и дети его будут чудом спасены князем из пылавшего здания Старого Города и отправлены во Псков. О дальнейшей судьбе ни их, ни самогО вероломного негодяя, я не знал. И у нас на двоих оставалась только железная уверенность в том, что голов в подвале станет больше. Потому что прощать предателей, убийц и подлецов нам не велела честь. Одна на двоих, как и жизнь.

К полудню второго дня мы вышли на берег реки, которую здесь звали Великой. Швентойи-Свента, Резекне, Кира и другие реки и речушки были гораздо меньше. Эту можно было вполне сравнить с Даугавой-Двиной. Только на берегу Двины нас ждали лодки, что перевезли быстро на другую сторону. Здесь же на противоположном высоком берегу никто, кажется, никого не ждал.

Вдруг раздался колокольный звон. Не тревожно-напуганный, а какой-то торжественный, важный. Наверное, горожан созывали на молитву или что-то вроде того. Выглянувшее справа солнце осветило верхушки куполов за высокой стеной. Отразилось в золотых крестах на их вершинах. Русские уважали своего Бога, не жалели позолоты. Это вам не медные-бронзовые узкие палочки на кирхах и епископствах, монастырях католиков. А вслед за летевшими над водой в осеннем звонком полуденном небе голосами колоколов открылись ворота крепости. И оттуда пошли люди. По большей части – русские ратники.

– Что будем делать, Доман? – негромко спросил Лукас. Они стояли довольно далеко от первых рядов, здесь, не на виду и не на слуху у молодых, старый друг позволял себе звать князя по имени.

– Как задумано было. Я пойду один, – не поворачивая головы, отозвался вожак. Чуя запахи далёких дыма и жилья, что наносил встречный ветер. Видя, кажется, всех до единого встречающих на том берегу. До них было далеко, пару сотен сажен точно, но на зрение он не жаловался никогда. Он вообще никогда и никому не жаловался.