Текст книги "Охота на мамонта"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ohota-na-mamonta-115991.jpg)
Автор книги: Олег Ёлшин
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– … маму!
– Маму? – не понял Артур. Все в изумлении застыли.
– Это не ваше дело, – взорвался Ильюшенька, – я должен забрать эту девушку. Вы не можете, не имеете права надругаться над ней. Я вызову вас на дуэль, мерзавец…
– Переводи же! – в нетерпении воскликнул Артурчик, не понимая. И тут Лея, сообразив, что дело принимает дурной оборот, спокойно «перевела»:
– Он передумал! Он не даст за меня ни цента, но купит твои фильмы по оговоренной цене – это хорошие деньги, подумай. Очень хорошие! А я пойду с ним. И это его последнее слово. Если не устраивает – до свидания! – спокойно произнесла она, невинно посмотрев на Ильюшеньку, чем сразила его наповал. Потом эти двое заметили, как Артур моментально сдался, прочитав еще раз на бумаге сумму за его шедевры. Цвета над его головой упокоились, приняв отчетливый коричневый тон – победили деньги. Тем более, что эта странная девушка ему больше не улыбалась.
– Ах, как она делала это совсем недавно! – на мгновение вспомнил он. Но в глазах его отражались только деньги, эти пестрые купюры. И еще сожаление. Но пересилить себя он не мог.
– ОК! Чертов француз! – воскликнул тот, посмотрел на нее и тихо добавил:
– Когда надоешь ему, приходи ко мне. Буду тебя ждать. Поняла?… Ты меня поняла???
Тут Лея неожиданно для себя сделала рискованную вещь. Сейчас в ней проснулся какой-то бесенок, и совладать с ним она не хотела и не могла. А потому, войдя во вкус и не выдержав такого цинизма, решила отомстить. Она ослепительно улыбнулась. Сделала это с удовольствием, самозабвенно глядя на него. Сейчас в ее глазах отражалась и любовь недоступной женщины, и весна за окном, и яркое солнце над головой. Вся сила, дарованная ей на том мосту… А может, и не на мосту. Дарованная ей вместе с этой жизнью, удивительной природой, Богом и красотой, впитанной из крови и плоти хрупкой и слабой, но такой удивительной женщины, какой она почувствовала себя недавно. И теперь другой быть не хотела. Просто, не было пока рядом того дикаря, которому она подарила бы себя, и поэтому ее улыбка доставалась кому-то еще, освещая темные уголки. Молния блеснула в ее глазах. Это был последний удар. Удар был страшный. Удар был ниже пояса, и Артур даже прогнулся от чувства бессилия. Он уже готов был передумать! Он готов был сам заплатить за нее значительно больше! Но, было поздно. В такой позе истукана его и оставили в этой комнате-павильоне. Ильюшенька на прощанье дрожащими руками вынул из кармана пачки денег, бросив их на стол, забрал диски с фильмами, и они вышли наружу.
– Счастливо оставаться, дай вам Бог здоровья! – пробормотал он напоследок на чистом русском языке. Артур на него тупо уставился, но ничего не ответил. Он так и не понял, что этот «француз» прекрасно знает русский язык! Сейчас он не понимал ничего. Только пробормотал:
– Да,… да,… счастливо,… пока…
Потом они уносились на такси из этого проклятого места. Дорога становилась шире, людей по сторонам все больше, воздух чище, хотя приближались они к самому центру города. Наконец, Ильюшенька расплатился с водителем, и они вышли на улицу, вздохнув полной грудью. Кошмар был позади.
9
– Простите меня! – горячо воскликнул Ильюшенька. – С моей стороны было бестактным предлагать за вас деньги. С этими людьми можно разговаривать только на их языке!
– Ничего, – ответила она, – только я не привыкла, чтобы за меня платили, тем более столько!
Он внимательно на нее посмотрел и произнес:
– Вы стоите намного дороже, только нет эквивалента этой цене.
Они снова замолчали.
– Зачем вы это сделали? Я имею в виду – помощь вашей сомнительной знакомой! – наконец, задал вопрос ее спаситель. Они шли по широкой улице, глядя по сторонам.
– У меня не было другого выбора, – как-то просто ответила она. Он не стал возражать, лишь произнес:
– Если так будет продолжаться, вы будете уязвимы, и вам никто не сможет помочь, – потом громче добавил:
– Вы это понимаете?
– Да, – коротко ответила она, и, не желая продолжать этот разговор, спросила: – Откуда у вас такие деньги?
– Взял у Филлипка, – честно признался он, – они ему больше не нужны, он не знает, что с ними делать. Лежат себе и дурно пахнут, как белье, которое принесли в химчистку.
– Но он найдет другую на эту роль! – вдруг воскликнула Лея, вспомнив Артура.
– Конечно, – равнодушно согласился Ильюшенька.
– Надо что-то делать!
Он посмотрел на нее с удивлением и произнес:
– Вы не успокоитесь, пока не спасете всех людей на этой планете?
– Обязательно нужно что-то сделать, – серьезно повторила она, – он убийца!
– Да-да, нужно, конечно нужно, – вяло согласился Ильюшенька. Они долго шли куда-то, не зная, о чем говорить. Шли и молчали.
– Я хотела вас спросить, – наконец произнесла Лея, – почему такое странное условие: «Никому не помогать»? Зачем вообще нужно кому-то помогать? Вы меня не правильно поняли! Кто сказал, что я мать Тереза? За кого вы меня принимаете?… Зачем они все мне нужны? – и жестом показала на улицу, на людей и замерла, взглянув куда-то прямо перед собой.
– А если она сейчас туда упадет? – и взвизгнула, показав на старушку, медленно приближающуюся к канализационному люку, который был открыт. Той оставалось сделать всего несколько шагов. Лея машинально рванулась вперед, но неожиданно, сильная рука ее остановила. От этого прикосновения ей даже стало больно.
– Опять за старое! – проворчал Ильюшенька.
– Но она сейчас упадет! – воскликнула Лея от ужаса и боли, которую тот ей причинил. Огромный ленивец, отстранив девушку, заставив ее оставаться на месте, неожиданно резво подскочил к старушке и, взяв ее под руку, отвел в сторону. Пожилая женщина от страха внезапно завопила: – Караул! Хулиганы! Помогите!
Но люди вокруг не бросились ей помогать. Никто и не двинулся с места, лишь с интересом смотрели на этих двоих, не понимая. Да и как тут поможешь, если перед ними такой верзила? И зачем?…
– Помолчите, милейшая, – галантно произнес Илья, пытаясь заглушить ее вопли, а толпа продолжала расти. И, неожиданно, вынув из кармана тысячную купюру, сунул ей под нос. – Дай вам Бог здоровья, уважаемая. Это случайно не вы обронили?
Бабка по инерции хотела было продолжать звать на помощь, и рот ее был широко открыт. Но взгляд ее уже сфокусировался, и тот открылся еще больше. Она выхватила волшебную бумажку и закивала головой: – Моя! Моя! А как же! Конечно, моя.
Широко улыбнулась, но теперь Илья, улыбнувшись в ответ, вынул из ее руки купюру и с сомнением спросил: – Вы уверены, любезная? Может быть, это она ее обронила? – и показал на Лею. Старушка, не ожидая такого, тоже посмотрела на нее. А Лея, не выдержав, начала смеяться. Тут бабуля, ничего не понимая, но с невероятной прытью снова выхватила купюру из его рук и закричала: – Точно моя! А то!
– А где вы ее обронили? – продолжал свой допрос Ильюшенька, но та уже быстрехонько от него бежала, и только башмаки ее хлюпали по лужам, разбрызгивая мутную воду и грязь.
– Придурок! – на прощанье слышалось последнее ее восклицание. А Ильюшенька медленно подошел и ногой пнул тяжелый люк, который встал на место. Силы у этого ленивца были недюжинные.
– Спасибо, – сказала она подошедшему Ильюшеньке, поняв, что он только что снова ее спас. – Если бы она помогла… А что было бы, если бы она помогла?…
– Ее проделки, – воскликнул Ильюшенька и обернулся, неподалеку у самого люка Лея увидела фигуру Королевы. Та стояла, злобно на нее смотрела, ухмыляясь. Потом развернулась и неряшливой походкой направилась восвояси.
– Там где она – жди беды, – пробормотал он. Лея заметила, как этот большой человек немного обмяк и уже равнодушно смотрел в сторону убегающей, спасенной им старушки. Видимо, от такого дня он устал. А если вспомнить, сколько лет он из своей комнаты никуда не выходил, – пожалуй, подобная прогулка была подвигом. Но он снова обратился к Лее и повторил ее вопрос:
– Почему такое условие? – на секунду задумался и возмущенно добавил, косясь наверх: – А почему такая пытка мне – дать это тело с такими мозгами и оставить здесь? Среди них?!! На целое столетие! Это не издевательство? И чего они от меня хотят?… Не они, а Он, – поправился Ильюшенька. Подумал немного и уже спокойно рассудительно добавил: – Он дал вам все – теперь вы можете попробовать найти для себя новую жизнь, сделать все, что угодно, все что захотите. Вы еще так молоды! Ведь это вполне естественно для человека – делать то, что он хочет. ХОЧЕТ! – со значением добавил он. – А Он вам поможет. Обязательно поможет! Уж будьте уверены! Дай ему Бог здоровья… Боже, что я несу… А условие Королевы для вас, милейшая, такое, потому что, ежели вы не научитесь проходить мимо, вам не место в этом мире…. Дай вам Бог здоровья. Вы просто долго не протянете. Такова жизнь. Вы должны привыкнуть, так сказать, адаптироваться. Раньше для вас все было просто. Но Королева в силу своего характера усложнила задачу, запретив кому-либо помогать… И тебе здоровья, дорогая Изольда Карловна, – с сарказмом пробормотал он себе под нос.
– Но условие Королевы вполне понятное и объяснимое… Иногда мне даже кажется, что она хочет вам помочь…
– А если я его нарушу? – отчаянно воскликнула она.
– Тогда вы окажетесь с нами, то есть,… я думаю, вас сразу же пропустят в следующую комнату, и все, – грустно добавил он.
– Вы мне можете кое-что объяснить!? – нервно произнесла она. – Со мной в последние дни что-то происходит. Почему я…
– Видите некоторые цвета, слышите голоса, музыку… А ваша улыбка! – перебил он и завороженно на нее уставился. – Я помню сотни людей, которые прошли через ту комнату, но никто из них так не улыбался! – с удовольствием признался он. – Сны пока не снятся? – улыбнулся Ильюшенька и, заметив ее испуганный взгляд, добавил:
– Скоро вам будут сниться такие сны!
– Уже! – воскликнула она.
– Уже! – задумчиво повторил он, посмотрев на нее. – Это только начало. Главное впереди!
– Что еще? – вздрогнула она.
– Ничего! Ничего страшного! Просто, сейчас вы, так сказать, находитесь между небом и землей. Вы парите над своей жизнью, и пока решается ваш вопрос, в вас просыпаются некоторые способности. Бояться нечего. Это естественно для каждого человека. Так и должно быть… Когда-то давно люди обладали подобными способностями. Такое сегодня видят и ощущают младенцы, являясь на свет. Только рассказать не могут, а потом забывают. Но я поражен, столько всего досталось вам!? И как быстро! – воскликнул он. – Вы чудо! Вот только…
– Что!?
– Вам нужно было родиться на другой планете или хотя бы в другое время.
– А можно еще вопрос, Ильюшенька? – спросила она.
– Да… да, конечно, – с сожалением посмотрел он на нее. Видимо, ему не понравилось это обращение. Но деваться было некуда, называли его именно так, и был он именно таким, большим и ленивым Ильюшенькой. И поэтому потупил глаза. А Лея продолжала:
– Вы действительно думаете, что у меня есть только один выход? – голос ее дрогнул, и она продолжила, – на тот мост?… А потом на столетия в вашу чертову комнату?
Ильюшенька вздрогнул: – Во-первых, не «чертову»! Это совсем разные вещи, никто вас не просит закладывать душу невесть кому… Это свободный выбор каждого… Во-вторых, – он снова замолчал, потом тихо произнес:
– В конце-концов, там не так уж плохо… А я,… если вы, конечно, позволите, всегда буду рядом, – закончил он, странно посмотрев на нее. Она тоже посмотрела на этого человека, но в эту минуту думала о чем-то своем и не заметила этот взгляд. В конце концов, может же человек хоть иногда думать и о себе. Тем более, что этот жуткий испытательный срок продолжался и что ей делать, она не знала. А этот большой человек вряд ли мог ей помочь, хотя сегодня уже спас ее дважды… Только зачем? – подумала она, вспомнив его слова: «Все пустое!»
Она проводила Ильюшеньку до старинного особняка, где находился его столетний диван. Так она захотела сама. Подождала, пока тот медленно поднимется по ступенькам, обернется в последний раз, как-то странно на нее посмотрит и исчезнет за тяжелой дверью. Ей безумно не хотелось отпускать этого человека. Хотелось к кому-то прислониться, с кем-то поговорить. Она устала быть одна. Она больше так не могла.
– Жалко, что он не дикарь с копьем в руке и набедренной повязкой, – подумала она. – Было бы легко и просто, и ничего не страшно… Но, чудес не бывает.
Затем, подняв голову, бросила взгляд на окна второго этажа, увидев сквозь приоткрытую занавеску злорадное выражение Изольды Карловны. Та смотрела на нее с улыбкой и презрением, а нос ее свисал до самого подоконника, и во рту у Леи появилась неприятная горечь. Она с ужасом вспомнила сегодняшний день. Ей отчаянно захотелось заплакать, разреветься на всю улицу. Но сдержалась. Все только начиналось, и нужно было держать себя в руках. Девушка неожиданно показала ей язык и гордо стремительно удалилась. А спина ее долго еще чувствовала на себе этот взгляд.
– Забыла спросить – зачем он ей помог? – мелькнуло в голове. – Зачем этот ленивец покинул свою комнату и вышел в город? Впервые за сто лет! И еще – неужели его никогда не интересовали женщины?!
Но спросить было некого. Его большая фигура давно скрылась за закрытыми дверьми странного особняка, со странными комнатами, где сидели странные люди-нелюди и чего-то от нее хотели. Бега продолжались. Рыжая бестия-лошадь бежала свою дистанцию. Куда бежала? Зачем?…
Часть 2
10
Прошло несколько дней, сотни часов, миллионы секунд, мгновений, каждое из которых отдавалось в ее сознании призрачным шепотом чужих людей. Ей уже не нужно было их видеть, достаточно было знать, что они рядом. Лежа в постели, она читала их мысли по шагам за закрытым окошком, по занавескам на окнах, по огонькам из квартир домов. Эти дома разговаривали с нею, делясь историями жильцов. Стоило выйти на улицу – город начинал ей шептать свои волнения, проблемы, рассказывать новости. Каждая улица была нескончаемым рассказом о себе и людях, живших здесь уже сотни лет. Только одного она не знала – будущего. Ее сознание не могло проникнуть в эту тайну. Оно было скрыто от нее за завесой времени, преодолеть которую ей было не дано, только прожить. Прожить испытательный срок, который, казалось, не имел конца. Сейчас голова ее, как огромный компьютер, была начинена информацией обо всех людях, живущих рядом. Это был гигантский банк данных. Только поделиться этим ей было не с кем, и избавиться тоже. А еще странное условие висело над ней. Она не понимала, чего от нее хотят. И зачем ее спасли, зачем нужна кому-то – тоже не понимала. Помнила только одно – «срок – без срока». Временами казалось, что нырнула под воду и теперь должна была задержать дыхание и не дышать целую вечность. А что потом?…
Так прошли несколько дней ее странной и такой необычной жизни. Или не жизни вовсе. А она снова и снова думала и мучилась, пытаясь себя понять:
– Почему эти люди не дают ей покоя? Почему они мучают ее? Сбежать? Куда? Находиться в четырех стенах невыносимо. Это то же, что терпеть непрерывную боль. Попытаться от нее избавиться? Но чем больше делаешь это, тем становится больнее. И невозможно закрыть уши и не слышать никого. Значит просто нужно найти тот предел. Интересно, где он, и есть ли он вообще? А если его нет, и этот навязчивый гул преследует и настигает, и не дает заснуть, мешает думать, не позволяет остановиться, оглядеться. Все становилось невыносимым. Хотелось выть, мычать, рвать на себе волосы, только бы не слышать никого. Она очень устала.
И однажды вспомнила о напитке, который ей налил бомжик Фимка. А еще вспомнила, как на какое-то время он притупил ее чувства, заглушил, помог, дал отдохнуть от этого наваждения. И сейчас ей требовалась передышка. Она стремительно оделась, взяла сумочку и нырнула в этот город, как в прорубь, стараясь никого не замечать…
– Коньяк! – бросила она официанту, который внимательно рассматривал эту необычную женщину. С ней явно что-то происходило, была она чем-то взволнована и вела себя странно.
– Какой коньяк? – вежливо спросил он, показав карту вин и прочих напитков. Она нервно изучила названия и вдруг задала вопрос:
– А какой коньяк пил Наполеон?
Тот уставился на нее так, словно перед ним была сумасшедшая или просто, Жозефина. Придя в себя, произнес:
– Наполеон.
– Да-да, Наполеон! Так какой он пил коньяк?
– «Наполеон» и пил,… я так думаю, – неуверенно ответил он.
– Несите.
– Что выберете из закуски?
– Несите ваш «Наполеон»! – перебила она его. Когда он поставил перед ней бокал, она, не задумываясь, опрокинула его, поморщилась и вдруг произнесла:
– Какая гадость.
– Простите!? – не понял официант.
– Какого года ваш «Наполеон»?
– Ну, как же, пятилетней выдержки. Самый…
– А постарее ничего нет?
Тот задумался, посмотрев в карту вин:
– Есть 12-летний. Только он стоит…
– Двухсотлетний… Мне нужен коньяк, которому 200 лет! – чем совершенно огорошила официанта.
– Конечно, гадость! – внезапно услышали они голос какого-то человека. Тот стоял неподалеку и улыбался. Одежда его была потрепанная, залатанная и кое-где откровенно просвечивала дырами. А из правого ботинка, через отверстие торчал голый большой палец. Голый, потому что, по-видимому, носки он не носил.
– И не мог Наполеон пить коньяк «Наполеон», – продолжил он. – Вы должны знать это, молодой человек, а еще должны знать, что император пил Корвуазье. Официант выпучил глаза, а человек тем временем достал из-за пазухи бутылку и поставил на стол.
– Штопор неси! – нагло произнес он.
– У нас нельзя со своими напитками, – пробормотал тот.
– Сколько стоит твой «Наполеон»? – с пониманием поинтересовался тот.
– Две… три… семь тысяч.
– Держи, – и он протянул ему две смятые, жеваные купюры достоинством 5 тысяч. – Сдачи не надо! И считай, что эту бутылку принес нам ты. А свою бурду оставь себе. Понял?
– Понял…
– Штопор неси, – повторил он.
– Вы хотите открывать коньяк… штопором?
Тот смерил его презрительным взглядом и произнес:
– Двести лет назад, юноша, не было никаких винтов, только пробка. Настоящая пробка!
– Коньяк Карвуазье! – с любовью повторил он, когда официант удалился. Это был ни кто иной, как Фимка. Бомжик Фимка.
– А-а-а! Пришел меня спаивать! – махнула она рукой, все еще ощущая во рту неприятный привкус.
– Деньги откуда? У своего олигарха стащил?
– Запомни первое, – уверенно произнес тот, не обращая внимание на ее реплику. – В ресторанах, а особенно таких, нужно заказывать коньяк только бутылками, но не бокалами. И непременно просить, чтобы открывали ее при тебе. Мне не нужно, чтобы ты отправилась на тот свет раньше времени. Ну что, не отравилась?
Лея уже понемногу отходила от выпитого суррогата. Фимка открыл штопором, который успел поднести официант, бутылку, трепетно поставил ее на стол, уставился на нее и гордо произнес:
– Корвуазье! 1811 год. Запомни второе! Тогда еще коньяка Наполеона не было и быть не могло! Это потом, когда Император распробовал напиток и назвали эту марку в его честь…
– Наливай! – в нетерпении перебила его она. Потом схватила бокал и залпом его опорожнила до самого дна.
– Ну, кто так пьет? Нет, ну вы только посмотрите на нее, коньяк 200-летней выдержки, а пьет, как бормотуху в подворотне. Ну и замашки у вас, девушка! Где вы этому научились? Нужно погреть бокал в руках, понюхать, ощутить аромат, цвет… Запомни третье! Все нужно делать красиво, даже спиваться!
Но она уже его не слышала. В мозгах появилась долгожданная тишина, которой в этот момент она и наслаждалась. Абсолютная тишина! Коньяк ей помог!
После продолжительной паузы очнулась и услышала голос Фимки:
– Урок окончен. По маленькой?
– Наливай! – вяло махнула она рукой. Взяв бокал, подняла его к глазам и, прищурившись, сквозь него посмотрела на Фимку.
– Ты решил меня споить одной бутылкой?
Тот засмеялся.
– Почему же одной? У нас масса этого добра. В соседней комнатке, милая девушка, находится, не кто иной, как любитель Корвуазье. Тот самый его почитатель со всеми регалиями и званиями. Ему и поставляют этот замечательный коньяк. А он не жаден. Позабыл о своем величии и балует нас.
– Тоже завис? – удивилась она, – прошло уже две сотни лет.
– Да, дорогая. И надолго. А как ты думаешь? До рекорда Палыча ему, конечно, далековато, но, все равно долго еще придется ходить с могилки на могилку. Сама понимаешь – войну прощают солдатам, но не Императорам.
– Понимаю, понимаю, – произнесла она и снова выпила. – У вас там прямо цветник,… вернее, рассадник, – и взглянула на Фимку.
– И как ты докатился до такой жизни? – сурово спросила она, в упор на него уставившись. – На себя посмотри. Не стыдно на тот свет являться в таком виде? Как на помойку!
От таких слов он поперхнулся, но промолчал и снова налил ей бокал. Она незамедлительно выпила, продолжая сверлить его глазами. А он смотрел на нее с интересом, о чем-то думая.
– Теперь себе! – засмеялась она. Коньяк придавал ей силы и невероятное веселье.
– Можешь не предлагать, бесполезно, – улыбнулся он. А она продолжала:
– И как же ты собираешься избавиться от своей проблемы?
– Очень просто, – ответил тот, подливая в бокал и внимательно наблюдая, как она пригубила. Только теперь Лея заметила, как по его лицу пробежала тень, лоб сморщился в морщинах, глаза прищурились. Словно это он пил коньяк, а не она.
– Вот так, наливаю кому-нибудь и смотрю, как тот делает это. Осталось еще полторы тысячи бутылок.
Лея снова отпила и по лицу Фимки поняла, чего это наблюдение ему стоило. Он помнил вкус этого пойла, он ощущал его аромат, крепость. В этот момент в горле у Фимки горел неугасимый огонь выпитого когда-то давно, и сейчас его мутило уже не от самого коньяка, но от его отсутствия. Это была настоящая ломка.
– Память, странная штука, – очнулся Фимка после очередного ее глотка. – Она не дает покоя. Гложет!
Девушка снова отпила, а Фимка громко крякнул, затряс головой и махнул рукой, сжатой в кулак: – Хорошо! Нет! Ну, хорошо же пошла, зараза!
Она чуть не подавилась от такой реакции, но ей стало весело и интересно. Это была какая-то незнакомая терапия. В какой-то момент ощутила себя садисткой, которая пила воду, а рядом находился человек, умирающий от жажды. Она отставила бокал и уставилась на него.
– Ты мне скажи! Как здоровый, взрослый, умный мужчина мог утопить себя в бочке с водкой? – воскликнула она. – Как можно было превратить себя в такое ничтожество? Мужик ты или кто?
По его лицу пробежала гримаса удивления, недоумения, а потом обиды. Он уставился на нее и хотел, было, ответить. Потом, отражаясь в ее больших глазах, увидел себя, словно в зеркале и проворчал:
– Не всегда я был таким.
Теперь в его взгляде застыли отчаяние и боль.
– Прости, – прошептала она. Но он отвернулся, и мышцы на его лице напряглись. Она даже заметила, как капля пробежала по его щеке.
– Ну, пожалуйста, извини меня, – повторила она. – Я не хотела… Я пьяна… Хочешь, я выпью всю эту чертову бутылку?… Или разобью ее? А хочешь, я куплю тебе новые ботинки? Или носки? Давай тебя прилично оденем. А ну-ка быстренько вставай, – уже завелась Лея, – давай, давай, пойдем отсюда, – и потащила его за рукав к выходу. Фимка почти не сопротивлялся. Он был ниже ее ростом, и со стороны могло показаться, что взрослая дочь ведет за руку своего подвыпившего папашу. Лея мгновенно протрезвела, а он безвольно плелся следом за ней.
Они долго выбирали одежду. Лея зачем-то таскала с собой большую сумму из нерастраченных денег Оксаны, и сейчас привела его в дорогой магазин. Продавцы смотрели на эту парочку с удивлением, но этим двоим было на них наплевать. Через час Фимка выглядел, как добропорядочный господин в пиджаке и галстуке. Рубашка в полоску стройнила его полноватую фигуру, в манжетах сверкали дорогие запонки, а на ногах изящно сидели лайковые ботиночки, под которыми были, естественно, самые дорогие носки.
– Смотри! – воскликнула она, подведя его к зеркальной витрине магазина. Он замер в оцепенении, в упор разглядывая незнакомого мужчину в ее отражении. Он не верил своим глазам и как-то замялся:
– А можно…
– Можно…
Она достала из сумки бутылку с остатками коньяка, который прихватила из ресторана и протянула ему.
– Это?
– Нет! Нет! – в ужасе воскликнул он. – А… у тебя деньги еще остались? – вдруг каким-то детским голосом задал он свой вопрос. – Я малость поиздержался.
– Конечно! – воскликнула она. – Конечно, есть.
– А можно… мороженого?
– Мороженого? – переспросила она.
– Да! Купи мне, пожалуйста, мороженое. Здесь есть маленькое заведение. Осталось еще с давних времен. Меня мама иногда водила туда в детстве. А потом я сына приводил туда. Мы можем пойти в кафе-мороженое?
– Ну, конечно, – ответила она. – Пойдем, пойдем, мой хороший. Будет тебе мороженое. Будет, все будет…
– Знаешь, я был когда-то актером и играл в театре. У меня даже были две эпизодические роли в кино.
Фимка развалился в удобном кресле, перед ним стояла вазочка с остатками шоколадного мороженого и бокал с настоящим Лимонадом, а не какой-то заморской бурдой. Так он захотел сам.
– Хочу Лимонад! – капризно заявил он официанту, как только им протянули меню. А теперь он вспоминал:
– У нас был замечательный театр. Все были молоды. Все были влюблены и талантливы. Мы выходили на сцену и играли, мы жили на этой сцене. И казалось, что конца этому не будет никогда. Ведь играют же некоторые актеры до самой старости, а некоторые театры живут целые столетия. Но наступили 90-е. Наш главный режиссер, он же директор, сориентировался, так сказать, почувствовал время, новую волну и продал театр. Вернее, его здание. А нас выкинул на улицу. Сейчас там ресторан, он находится там и поныне. На месте партера пьют водку и жрут, а на сцене (ее почти не изменили, только немного уменьшили) танцуют голые девки и показывают стриптиз. Вроде бы все хорошо – и здание живо, и приходят люди-зрители, только театра больше нет.
Он взял ложечку и собрал со дна остатки мороженого. Лея хотела подозвать официанта, но он жестом ее остановил.
– Потом скитался по разным театрам. По городам и весям, но там происходило все то же. Люди делали деньги. Театр со своей вешалкой оказался на помойке времени. Работал на стройке, торговал тряпьем, собирал металлолом, пустые бутылки, потом… Черт его знает, что я делал потом. Да и наши ребята из театра жили так же,… те, кто не уехал отсюда. А кто заработал деньги – тот кем-то стал. Кем-то? Да никем! Никем не стал. На кой черт им эти деньги, когда раньше они были актерами, играли в театре. В театре!!! Никем. Пустой остаток жизни. Только теперь это осознаешь…
Он долго молча глядел в пустоту. Потом продолжил:
– Водка, это такая штука, дорогая, которая помогает забыть. Сама понимаешь, – кивнул на бутылку, торчащую из ее пакета. – Водка – она спасает. Надолго или навсегда – пока живешь. Потом от меня ушла жена и забрала сына. Я оставил им квартиру и стал жить у мамы. Виделись мы редко. И правильно делали. Зато какими глазами он потом смотрел на могильную фотографию своего отца. Сын помнил того отца, который когда-то выходил на сцену и творил. Он был маленьким, но все запомнил! А водка, она помогала долгие годы не вспоминать и проданный театр, и сцену, и самого себя… Мама умерла, и я остался совсем один.
Потом Фимка долго молчал, глядя в пустоту. Вдруг его глаза загорелись:
– Но я не сдался! Я начал писать стихи! И какие стихи! Правда, они были никому не нужны, но главное, что я научился это делать! А потом… Произошла странная вещь. Иногда после выпитой рюмки являлись удивительные рифмы и образы. Словно ты достаешь их не из-за пазухи, и не вылавливаешь со дна бокала, а из далекого-далекого места, с другой планеты. Стоит протянуть руку – ты за мгновение преодолеваешь этот космический путь и прикасаешься к самому сокровенному. Это был какой-то открытый канал, связь с космосом, с далекой галактикой, с тайниками, где хранились все знания и умения человечества. Если ты художник, твоей рукой начинает овладевать неведомая сила, если композитор – неземная музыка, нота за нотой капает на клавиатуру с небес, а ты подбираешь, подхватываешь, материализуешь ее, становишься сверхпроводником!.. Ты знаешь, в чем гений Моцарта или Пушкина? Этих колоссов, которые до сих пор будоражат умы людей? Да эти ребята просто списывали! Нагло списывали! Они проторили дорожку к тому волшебному ручейку и пили из него, наливая в свои бокалы. Уже захлебывались и снова пили! Ты знаешь, что Моцарт писал без черновиков. Только начисто! В этом и был его великий гений – протянуть руку и достать. Просто нужно найти туда путь. Все просто. И я тоже на какое-то время приложился к источнику, стоя у того ручья. Это было незабываемое время! Слово за словом рождались вереницы, сплетенные поэзией, образов, видений, полных смысла и жизни. То был восторг. За это можно было отдать все… Но однажды дверца закрылась. Сколько я ни ломился, сколько ни пил, не молился, снова пил – путь туда был закрыт… Перепил. Нельзя на пьяную голову создавать великое, вечное. За все нужно платить! А назад пути уже не было – только вперед. Поэтому снова пил…
Потом влюбился. Она нашла меня в каком-то кабаке и безоглядно пошла за мной. Была лет на тридцать моложе. Вместе мы прожили несколько месяцев. Все это время я любил ее, а она мне все наливала и наливала, я и не возражал. А когда после очередного возлияния отписал ей квартиру, сразу же оказался на помойке. Девушка оказалась непростой. Такой у нее был бизнес. И до сих пор она продолжает спаивать влюбленных дураков. Такая работа. Ничего личного – бизнес. Просто бизнес. Два года я просидел на улице, а потом эта комната. Все!
Он устал. Он сидел, молчал и смотрел куда-то вдаль.
– Жалко одного. Последние стихи так и застряли у меня в глотке. Так их и не дописал. Все эти бутылки, которые мне еще искупать, ничто по-сравнению с этими строками. А канал для меня закрыт и по сей день…
Лея потянулась к пакету и достала бутылку. Открыла ее и прямо из горлышка отпила. Коньяк больно обжег горло, но стало легче. Фимка сморщился и крякнул. Неожиданно резко произнес:
– Завязывай с этим.
Сейчас он не был похож на того папочку, которого совсем недавно она вела из ресторана, и на разодетого франта, который щеголял обновками, и на лакомку, поедающего мороженое. Глаза его горели, он серьезно, даже гневно, смотрел на нее.
– Что? – не поняла она. – А как же ваше пари?
– Завязывай, говорю, – зло повторил он. – А пари? Все это только игра. Сам разберусь – без тебя, – помолчал немного и добавил:
– Ты мне в дочери годишься… И еще… Спасибо тебе.
– За что? – удивилась она.
– За все… Умеешь ты слушать.
Потом он заметил на себе ее трогательный, нежный, полный участия и сострадания взгляд, улыбнулся и весело произнес:
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?