Читать книгу "От Голливуда до Белого дома"

Внезапно дверь распахнулась, и перед нами предстала очень бледная рыжеволосая девушка ростом пять футов и пять дюймов (1 м 65 см) вместе с каблуками, одетая в неглиже из белого атласа и меховую горжетку. Она курила сигарету в длинном мундштуке. Девушка была очень хорошенькой, но красота ее казалась искусственной. Она была сильно накрашена, длиннющие ресницы никак не могли быть настоящими, щедро покрытые лаком волосы лежали волосок к волоску. В ней не было свежести и естественности, которые я так ценил, скорее своим обликом она напоминала загримированный персонаж театра кабуки с рыжими волосами.

«Мерри Фарни», – провозгласила она и протянула мне руку для поцелуя.

Какая она фальшивая, – подумал я.

Она присела рядом с нами и тоже стала пить шампанское. Сначала она меня игнорировала, сосредоточив свое внимание на баронессе, только спросила: «Вам нравится Нью-Йорк, граф Кассини?» Обращаясь ко мне, она всегда будет употреблять графский титул. Постепенно она переключила внимание на меня, у нас завязалась беседа, и баронесса со своим спутником Постом вскоре тактично удалились. В разговоре Мерри перескакивала с темы на тему, упоминала много громких имен, болтала о пони для игры в поло, о Биаррице и тому подобном.

Она спросила: «Граф Кассини, вы сейчас играете в поло?»

Я рассмеялся в ответ: «Но, мисс Фарни, сейчас у меня нет на это времени. Я же работаю».

«О… работаете. Как это, должно быть, неприятно для мужчины. Моя подруга, Барбара Хаттон[71]71
  Х а т т о н, Барбара (1912–1979) – американская светская львица, наследница огромного состояния. Замужем была семь раз.


[Закрыть], никогда не разрешает своим мужьям работать».

«Да, конечно, – согласился я. (В разговорах такого рода всегда нужно соглашаться с тем, с чем вы не согласны.) – Но даже в Европе ситуация изменилась: мужчины теперь вынуждены работать, особенно если у них не много денег».

«Как это скучно, – протянула она. – И как по-американски! Граф Кассини, вы ведете себя, как типичный занудный американец».

«Разумеется, – ответил я, представляя, как прекрасна была бы моя жизнь, если бы она хоть отдаленно напоминала ту, что она для меня нафантазировала. – Ведь в чужой монастырь со своим уставом не лезут».

«Сегодня я устраиваю вечеринку в “Эль Морокко”, – внезапно сменила она тему. – Не хотите к нам присоединиться?»

Так это все началось. Никакая искра между нами не проскочила. На следующий день я позвонил баронессе и откровенно ей об этом сказал. «Думаю, что девушка тоже мной не особенно заинтересовалась. Тому не было никаких свидетельств».

«Я знаю, что вы ей нравитесь, – ответила баронесса. – Вы произвели на нее большое впечатление. Мой вам совет: поухаживайте за ней, она чудесная девушка».

Я обычно приходил к Мерри к 8 часам вечера, ждал несколько часов, пока она соберется, и мы отправлялись в «Эль Морокко» с компанией из десяти – двенадцати человек. Первые два вечера я платил за всех и совершенно истощил свои ресурсы. «Мне неловко поднимать эту тему, – вынужден был сказать я, – но из Италии разрешается вывозить очень ограниченную сумму наличных. Поэтому я не могу себе позволить каждый вечер проводить в таких клубах. Я с удовольствием пригласил бы тебя в маленький ресторанчик, где мы можем спокойно поговорить. Нам же никогда не удается это сделать. Я захожу за тобой, мы отправляемся в клуб в компании чужих мне людей, и я чувствую себя лишним».

«О, как же я об этом не подумала, – сказала она. – Не тревожься по пустякам. Эти дурацкие ограничения на ввоз наличных – такая засада! У меня тоже все время проблемы с поступлением денег от трастовых фондов. Давай так: я буду платить за всю компанию, когда мы развлекаемся с моими друзьями, ведь их приглашаю я».

Это было очень мило с ее стороны. Надо сказать, что пока ничего особенно романтического между нами не происходило, казалось, ее совсем не интересовала эта сторона жизни. Но тем не менее наши отношения продолжали развиваться. В один из уик-эндов я участвовал в теннисном турнире в Ньюпорте, и этот факт произвел на нее сильное впечатление, когда она приехала за меня поболеть. Мой социальный статус вырос в ее глазах. В тот вечер мы вместе ужинали и выпили много шампанского. Она наговорила мне кучу комплиментов, сказав, что я заслуживаю лучшего и должен жить, как настоящий граф – иметь своих лошадей для игры в поло и прочие атрибуты жизни титулованной знати. Она, как я понял позже, пыталась завоевать меня теми же способами, которыми я обычно завоевывал девушек, с одной только, но очень существенной разницей: у нее не было ко мне никаких чувств. Я должен был стать всего лишь ее очередным трофеем. Сам я никогда к женщинам так не относился. Да, Мерри Фарни оказалась одним из немногих по-настоящему плохих людей, которых я встречал в жизни.

Я был ею заинтригован, но головы не терял и терзался сомнениями. Мы обсудили ситуацию с мамой, которая как раз приехала на несколько дней в Нью-Йорк, как она часто делала, чтобы проведать меня. Я рассказал ей о своем романе с мисс Фарни. Мама умела читать между строк. Она почувствовала, что мы друг другу не подходим, и всячески пыталась меня отговорить. «Не надо жертвовать собой, – сказала мне она. – Надеюсь, ты не ослеплен блеском ее денег, потому что, как ни трудно тебе сейчас, какой безнадежной ни представляется ситуация, все у тебя наладится. Ты еще очень молод, и все недостижимые сейчас вершины легко покорятся тебе со временем».

Как жаль, что я ее не послушал! Но я тогда находился в плену болезненной зависимости, которую часто путают с любовью. Я никогда не испытывал к Мерри Фарни такого светлого чувства, как любовь, но познал ее темную сторону: я был ею заворожен. Мерри было двадцать пять, она была очень красива и очень богата, и я чувствовал, что увязаю все глубже.

Как-то вечером в начале сентября она мне сказала: «У меня есть замечательная идея. Нам надо пожениться».

Помню, что я тогда подумал: Ну, вот этот момент и настал. Нужно принимать решение.

Времени на размышления она мне не оставила. «Я все продумала. Мы прямо сейчас сбежим в Мэриленд. У меня есть самолет».

Я позвонил брату, который согласился встретить нас на летном поле и стать моим шафером. Потом позвонил маме, которая сказала: «Что ж, это твое решение. Надеюсь, все у вас получится».

Мерри сама управляла самолетом. Я в первый раз летел на маленьком частном самолете и чувствовал себя очень некомфортно. Я тогда не знал, что в 1931 году по вине Мерри произошла авиакатастрофа, в которой погиб пилот. Вообще, как выяснилось, я многого не знал о Мерри Фарни. Мне было известно, что она богата, что свои миллионы она унаследовала от дедушки, доктора Паркера Фарни из Чикаго, который изобрел и запатентовал сироп от кашля. Я знал, что она раньше была замужем за бароном Артуро Берлингиери, кузину которого, Надю Берлингиери, я одевал в Риме. Мерри сказала, что развелась с бароном, потому что он оказался настоящей скотиной. И это все, что мне было известно, но вскоре мне предстояло узнать о ней гораздо больше.

2 сентября 1938 года нас поженил мировой судья в городе Элктоне в Мэриленде. В Нью-Йорк мы возвращались ночным поездом в полной тишине. Она казалась опустошенной, как будто только что усердно занималась любовью. Собственно, возбуждение от нашего приключения и было для нее суррогатом оргазма. Она курила сигареты, одну за одной, c видом полного сексуального удовлетворения. Я же был угнетен и чувствовал, что меня использовали. До меня начал доходить весь ужас ситуации: теперь я был женат на этой дымящей, как паровоз, девушке, с которой мы толком ни разу не поговорили. Она стала графиней Кассини. Мы приехали в Нью-Йорк на рассвете и отправились в ее квартиру, где в полном изнеможении разошлись по разным спальням. Вот такое начало медового месяца.

Наутро все таблоиды вышли с заголовками: «Сумасбродная миллионерша Мерри Фарни выходит замуж в четвертый раз!»

В четвертый? Оказалось, Берлингиери был не первым, а третьим ее мужем. Первым был друг ее детства Хью Пикеринг, с которым они развелись, но он все равно продолжал околачиваться где-то рядом и, к моему замешательству, часто заходил к нам в гости. Вторым был другой друг детства, Фрэнк ван Айзнер, за которого Фарни вышла замуж в состоянии глубокого алкогольного опьянения (на этом основании брак позже был признан недействительным). Мерри страдала в разлуке со своей главной на тот момент любовью, «графом» Джорджем ДиДжорджио, которого депортировали обратно в Чили. Пресса называла его «фальшивый граф». Мерри Фарни устроила душераздирающую сцену, когда его корабль покидал гавань, металась по причалу, рыдала и умоляла иммиграционных чиновников проявить снисхождение. Об этом писали все газеты, включая «Нью-Йорк таймс», как и о браке Фарни с Айзнером, который был заключен через два дня. Потом она даст в суде показания, что не помнит ни одного момента этого брака, как и последовавшей серьезной дорожной аварии, где погибло несколько человек. Она очнулась в больнице, все еще тоскуя о своем фальшивом графе.

После того как ее второй брак был признан недействительным, она вышла за Берлингиери. Но вот развод с ним, как мы узнали через несколько недель, она не потрудилась оформить. Судья в Чикаго вынес вердикт, что официального развода не было, следовательно, Мерри являлась двоемужницей. Она одновременно была и баронессой Берлингиери, и графиней Кассини, по крайней мере до опротестования этого судебного решения.

Зачем мы поженились, было непонятно. Любовью мы занимались всего раз или два, без особого пыла; она все время боялась испортить свою прическу, или макияж, или еще что-то в этом роде. Возможности для романтических моментов вдвоем у нас практически не было: мы спали в разных спальнях, причем она вставала не раньше пяти часов дня. К этому времени в квартире уже начинали собираться прихлебатели из ее свиты – баронесса Персико, первый муж Хью Пикеринг, ее адвокат Лоуэлл Биррел, светский мотылек Сонни Гризуолд. Все они порхали вокруг нее, предполагалось, что я тоже должен порхать.

Помню, как однажды я решил сломать этот стереотип и отдаться страсти. Я решительно зашел к ней в спальню без приглашения, до появления свиты. Она была спрятана на кровати под маской для сна и толстым слоем крема. Я дрогнул, но решил не отступать и откинул одеяло. На ней была шелковая ночная рубашка и длинные темные перчатки. Это меня заинтриговало. Я попытался ее разбудить и взял за руки… и тут из-под перчаток полез крем. Я признал свое поражение и ретировался.

Мерри настаивала, чтобы я бросил работу. «Я не могу быть замужем за каким-то малоизвестным дизайнером, – говорила она. – Тебе нужны лошади для поло, и ты должен играть в поло».

Я ответил, что мне нужен постоянный доход и я должен развивать свой модный бизнес. На что она ответила: «Если бизнес тебе так уж необходим, то это должно быть солидное предприятие, а не какая-то дурацкая затея с Терри Шей. Забудь о ней. Это слишком мелко для тебя».

Я пошел к мистеру Шею и сказал, что вынужден отказаться от сотрудничества. Мне было очень неловко – ведь он, единственный, поверил в меня, а я его подвел. Он был вполне любезен и сказал, что понимает меня. Но я тоже начал прозревать. Больше всего я боялся, что этот нелепый брак сделал из меня посмешище. Многие считали, что я обменял свое происхождение на деньги и стал одним из профессиональных титулованных ничтожеств. Мерри Фарни теперь была графиней Кассини, ну а я – всего лишь членом ее свиты, и не самым приятным, как я потом понял. Я был вечно недоволен, относился ко всему слишком серьезно, строил планы организации «солидного» бизнеса, про который она говорила, и с кислой миной бродил по квартире, вместо того чтобы играть где-нибудь в поло.

Прогулка по городу с первой женой Мерри Фарни. «Сплетники предполагали, что мы обсуждаем признание судом недействительным ее развод с предыдущим мужем, но Мерри никогда бы не поймали за разговором о чем-то существенном»

Каждый вечер мы отправлялись в «Эль Морокко», и никакой радости эти вечеринки мне уже не приносили. Замужество ничего не изменило для Мерри, она продолжала вести прежний образ жизни.

Утром мне подавали завтрак, но ланч в меню не входил (зачем, раз хозяйка все равно спит). Мне было неудобно попросить кухарку или кого-то из слуг приготовить что-то для меня. Если бы я был другим человеком, я мог бы отправиться на шопинг и потратить кучу денег, записав все покупки на счет моей жены (потом я узнал, что Сонни Гризуолд именно так и поступал). Но я ни разу не потратил и десяти центов из ее денег. Так продолжалось неделями. Моя самооценка стала катастрофически низкой, как во времена моей жизни в YMCA.

Наконец я решился поговорить с ней напрямую: «Мы должны как-то урегулировать ситуацию. Давай я поговорю с твоими юристами об организации нового бизнеса. Мне нужно зарабатывать деньги».

Разговор происходил в ее спальне. Мерри сидела на кровати. Она сказала мне: «Я понимаю. У меня есть для тебя деньги, столько, сколько ты заслуживаешь».

С этими словами она выдвинула ящик прикроватного столика, достала носовой платок, куда складывала медные монетки в один цент, и швырнула его мне в лицо: «Вот твои деньги!»

Это был шок. Так меня еще никто не оскорблял. Я побледнел от гнева. Наконец – наконец! – стало абсолютно очевидно, что она не питает ко мне ни малейших чувств и вышла за меня замуж только из-за титула (позже она признается, что сделала это, чтобы из баронессы превратиться в графиню), а я был полным идиотом. «Теперь я тебя возненавидел, – сказал я ей. – Ты пустая и бездушная женщина. Я ухожу, и ноги моей больше здесь не будет».

Я выполнил свое обещание… Но точка в истории с Мерри Фарни еще не была поставлена.

Я улетел в Вашингтон к своей семье. Они жили в квартире с тремя спальнями на Коннектикут-авеню в условиях, которые лучше всего можно было охарактеризовать как «скромно, но достойно». Игорь работал младшим обозревателем отдела светской хроники в газете «Вашингтон таймс-геральд» и в одиночку содержал семью. Несмотря на это, он был искренне рад моему приезду и сказал мне: «Ситуация пренеприятная, но ты не расстраивайся. Все наладится». Мама тоже всячески старалась меня ободрить. Она всегда считала, что любой человек совершает в жизни много ошибок, но непоправимых среди них мало. Мама верила, что в конечном итоге нас с братом ждет большой успех – это было для нее важнее всего.

Но жила она не только этим. К тому времени она сумела восстановить свой социальный статус в Вашингтоне и очень им дорожила. Ее старые друзья – «пещерные люди», как их называли – не забыли маму. Сисси Паттерсон дала Игорю работу (мама предпочитала называть это услугой за услугу). Ева Мерриэм, в доме которой устраивались самые грандиозные в Вашингтоне приемы, приглашала на них не только графиню Кассини, но и ее сыновей (и да, ее мужа тоже). В таких обстоятельствах мне нетрудно было зализать свои раны. Атмосфера в Вашингтоне тогда была куда более рафинированной, чем в том бюрократическом муравейнике, в который он сейчас превратился. Возможно, тамошняя светская жизнь не была столь изощренной, как в Нью-Йорке, и ее темп был не таким лихорадочным, зато люди были учтивы и обходительны. В любом случае, «изощренностью» меня уже досыта накормила Мерри Фарни, и я рад был вновь оказаться в благовоспитанном обществе.

Светская жизнь Вашингтона напоминала мне Европу, особенно Рим – как в любой столице мира, на приемах там встречались представители высшего общества, дипломаты и политики. Посольства давали балы, на которые нужно было ходить во фраке. Каждого гостя по прибытии громко объявляли, на официальных обедах часто присутствовало не менее ста человек. Общение с такими людьми давалось мне легко, я подружился с дипломатами не только из Италии, но и из Германии, Польши и Филиппин. На приеме в посольстве Польши я познакомился с князем Алеком Гогенлоэ и его женой Пегги Биддл Шульц, которые стали моими близкими друзьями, а через десять лет и партнерами по бизнесу.

Сливки американского общества – Биддлы и Меллоны – посещали посольские приемы, а на уик-энды, в знак ответной любезности, приглашали дипломатов (и семью Кассини) в свои виргинские поместья поохотиться на лис. Я иногда принимал участие в охоте, а после войны, когда у меня уже была своя конюшня, стал делать это чаще, проводя конец недели где-нибудь в Вирджинии или на Лонг-Айленде. Выглядели участники охоты очень элегантно: в традиционных алых камзолах, превосходно экипированные. Ритуал часто включал в себя завтрак и непременно – коктейли; охотники пили больше, чем кто-либо, кого я знал.

Мама была дружна с Эвелин Уолш Маклин, хозяйкой знаменитого поместья на другом берегу Потомака. Ей принадлежал легендарный бриллиант «Хоуп», и она иногда появлялась в украшении с этим огромным, голубой воды камнем на приемах (обязательно в сопровождении двух детективов). Однажды я был на балу, где дочь миссис Маклин, тоже Эвелин, блистала в этом украшении; позже она вышла замуж за сенатора Рейнолдса, любезного джентльмена-южанина намного старше ее. В подобном обществе росла и Жаклин Кеннеди и надеялась воссоздать его в Вашингтоне, когда ее мужа избрали президентом в 1960 году.

Между тем хроническая проблема с моей работой так и не была решена. Казалось, что моя светская и повседневная жизнь существуют в абсолютно разных измерениях.

Я стал преподавать в институте моды на Коннектикут-авеню. Подобного рода учебные заведения процветают в каждом американском городе, где живет достаточное количество молодых девушек, полагающих, что они стильно одеваются, и на этом основании рассчитывающих на карьеру в мире моды. Помочь этим девушкам в их устремлениях практически невозможно, и уж тем более странно было бы ждать от меня, учитывая мой предшествующий опыт, каких-то практических советов. Но научить их рисовать эскизы я мог, чем, собственно, и занимался.

Кроме того, я рисовал карикатуры для ежедневной колонки светской хроники, которую вел Игорь. Называлась она «Мелочи жизни». Все закончилось, когда я опубликовал в газете комический шарж под названием «Бальски в посольски польски», на котором изобразил посла Польши Ежи Потоцкого, танцующего с известной вашингтонской дамой необъятных размеров. Из-за этой невинной шутки весь утренний тираж «Таймс-геральд» изъяли из продажи. Миссис Паттерсон была женой польского аристократа и питала к ним слабость, поэтому она принесла послу свои глубочайшие извинения вместе с моей головой на блюде.

Игоря пощадили, но ему тоже было трудно удержаться от шуток в адрес столпов вашингтонского общества. Некоторые молодые отпрыски лучших семей Вирджинии были очень недовольны легким, ироническим стилем его колонок, но на самом деле больше всего они были возмущены тем, что красавица-южанка Августина «Бутси» Макдоннел предпочитает общество Игоря их ухаживаниям. И вот вечером 24 июля 1939 года эти благородные джентльмены из Уоррентонского загородного клуба заманили Игоря на парковку, ударили по голове и увезли в тихое местечко, где вымазали дегтем и обваляли в перьях. В результате эта отвратительная ситуация сильно помогла его карьере. С больничной койки Игорь писал репортажи о своем похищении. Ведущие светские колумнисты встали на его защиту – Уолтер Уинчелл, Чолли Никербокер (под этим псевдонимом тогда работал Мори Пол). В газете Игоря повысили в должности, и после войны он заменил Пола в роли Чолли Никербокера (все светские колумнисты газет Хёрста[72]72
  Х ё р с т, Уильям Рэндольф (1863–1951) – американский медиамагнат, ведущий газетный издатель.


[Закрыть] традиционно писали под этим именем).

С профессиональными успехами Игоря я тягаться не мог, но в вашингтонском обществе сумел приобрести определенный вес. Я завел себе красивую подружку, еще одну светскую девушку и одновременно певицу по имени Пегги Таунсенд. Она выступала в отеле «Роджер Смит» и мечтала о Голливуде. С ее внешностью она вполне могла там преуспеть – высокая длинноногая брюнетка с великолепной фигурой, темными глазами и вздернутым носиком. Она-то меня и заставила всерьез задуматься о Голливуде, о котором я грезил, еще когда бегал в кино во Флоренции.

Вашингтон дал мне столь необходимую передышку после отношений с Мерри Фарни, но не мог же я вечно учить студенток института моды рисовать эскизы.

А история с Мерри Фарни все еще не была завершена. Она названивала мне в Вашингтон, пыталась убедить вернуться к ней. Этого я делать не собирался, но в конце концов согласился встретиться с ней в Нью-Йорке, чтобы обсудить ситуацию.

Я приехал вместе с Тони Кроком, сыном вашингтонского корреспондента «Нью-Йорк таймс». Мне не хотелось встречаться с ней наедине. Мы зашли в ее квартиру ближе к вечеру, и она сообщила, что мне заказан номер в отеле «Лоуэлл». «Я знаю, что здесь ты останавливаться не захочешь, – добавила она, – хотя я все еще надеюсь на наше примирение. Я скоро отплываю в Европу и хочу уговорить тебя путешествовать вместе».

«Не думаю, что это хорошая идея, – отозвался я. – Но мне бы хотелось поговорить о том, что нам теперь делать».

«Ладно», – согласилась она и предложила вместе поужинать.

За ужином она включила все свое обаяние, и в итоге это был один из немногих спокойных вечеров, который мы провели вместе. Она снова пыталась уговорить меня плыть с ней в Европу, и я вновь отказался. Я сказал, что не вижу будущего у наших отношений и что лучшим выходом из ситуации будет развод.

«Хорошо, – ответила она. – Но я настаиваю, чтобы развод происходил в Нью-Йорке».

А вот на это я был не согласен. В те годы для развода в Нью-Йорке требовались доказательства физической или моральной жестокости. Я еще не получил американского гражданства, а обвинения в жестокости грозили мне депортацией. «В Нью-Йорке мы сможем развестись после того, как я получу гражданство», – сказал я.

«Нет, это не годится», – возразила она. Если уж развода было не избежать, она хотела как можно скорее покончить с этим делом.

Я предложил развод в Рино[73]73
  В городе Рино, штат Невада, процедура оформления документов для регистрации свадеб и разводов предельно упрощена.


[Закрыть], и казалось, что она готова на это пойти. «Ну, что ж, если другого варианта нет… Мне жаль, что все так закончилось».

Она держалась приветливо, очень по-дружески. Я чувствовал, что прощаю ее за все обиды, даже за медяки, которые она швырнула мне в лицо, но к тому, чтобы все начать сначала, я готов не был. «Ты ведешь себя благородно, – сказал я ей. – Хорошо, что мы можем все обсудить как цивилизованные люди и остаться друзьями».

К концу ужина появился мой друг Крок, и с ним она тоже была любезна. В конце концов она сказала нам: «Я вынуждена с вами попрощаться, потому что должна собирать вещи для путешествия в Европу. Но ведь вам ничего не мешает задержаться и выпить еще, не так ли?»

Я испытывал большое облегчение, что все прошло так гладко. Развод мне удастся получить без особых проблем. Мы с Кроком заказали еще бренди, и пока мы разговаривали, в ресторан вошла красивая девушка, села за столик, заказала выпивку и спросила метрдотеля, не звонил ли мистер Джеймсон. Ответ был отрицательным, и чувствовалось, что девушку это беспокоит. Крок все время на нее поглядывал, а потом сказал: «Почему бы нам не пригласить ее за наш столик?»

Спустя какое-то время метрдотель подошел к девушке и сообщил ей, что мистер Джеймсон позвонил, сказал, что его рейс задерживается и он сегодня не придет. Девушку это явно расстроило, так что мы галантно предложили ей присоединиться к нам. Мы еще выпили в ресторане, а потом в баре нашего отеля. Я был весь в мыслях о разводе, Пегги Таунсенд и Голливуде и на продолжение случайного знакомства не рассчитывал. В любом случае, Крок заинтересовался девушкой гораздо больше меня, поэтому я попрощался с ними, поднялся к себе в номер и лег спать.

Часа через полтора я внезапно проснулся, почувствовав, что в комнате кто-то есть. И я не ошибся: девушка из ресторана в одном белье забиралась ко мне в кровать. Дверь была распахнута, сверкали фотовспышки, и Мерри Фарни со своим первым мужем Пикерингом и еще какими-то людьми толпились в номере.

«Что ты творишь? – спросил я ее. – Мы же договорились о разводе. Зачем тебе это нужно?»

«Я хочу с тобой разделаться, – завопила она, – убирайся к себе домой! Пусть тебя обольют грязью во всех газетах, подлец…»

В это невозможно было поверить. Какого же дурака я свалял! Она все продумала заранее, сняла в отеле два соседних номера, соединенных внутренней дверью. Я немного осложнил ситуацию, не пригласив девушку к себе, но Мерри легко с этим справилась. Отдаю ей должное, она мастерски меня подставила.

Я был практически в невменяемом состоянии и не знал, что мне делать. Теперь все мои планы нужно было отложить, пока я не разберусь с этой историей, а разбираться пришлось долго, почти год. Скандал в отеле произошел 19 июля 1939 года, а судебные слушания по делу о разводе начались только в конце января 1940-го. Я собирался бороться до конца и любой ценой избежать обвинения в супружеской измене (что приравнивалось к моральной жестокости). Крок порекомендовал мне адвоката, который взял несколько сотен долларов в качестве предварительного гонорара, а потом ничем мне не помог.

Любопытно, что летом я был всего в шаге от того, чтобы развалить дело. В августе я с друзьями поехал в Саратогу на скачки. В один из вечеров мы с моим хорошим приятелем, высоким египтянином Эдди Эли, были в клубе, и там я увидел ее – девушку, с помощью которой мне подстроили ловушку. Она танцевала со своим спутником, потом они сели за столик, и мы с Эдди подошли к ним.

«Узнаешь меня?» – спросил я.

Она потеряла дар речи. Ее спутник промямлил что-то вроде: «Эй, приятель, что тебе нужно?»

«Заткнись, – сказал я ему тихо, но твердо. – У твоей девушки большие проблемы. Если тебе тоже нужны проблемы, я могу это устроить».

Он посмотрел на девушку, потом на Эдди, который изо всех сил старался выглядеть грозно, выскочил из-за стола с проворством глубоко женатого человека и исчез.

«Ты меня погубила, – сказал я девушке. – Если у тебя осталась хоть капля совести, ты напишешь показания и расскажешь, как вы меня подставили».

Она кивнула в ответ: «Мне эта история тоже не нравится. Я сделаю то, о чем ты просишь – поеду в Нью-Йорк, встречусь с твоими адвокатами и подпишу показания под присягой».

«Прямо сейчас?»

«Хорошо, – сказала она, – только мне надо зайти к себе в номер и переодеться».

Мы с Эдди последовали за ней и остались ждать у двери номера. Десять минут, пятнадцать, полчаса… Наконец мы постучались, вошли… и, конечно, никого не обнаружили – она сбежала через окно в ванной.

Приближался суд. Я очень боялся депортации и готов был на все, чтобы себя защитить. Поэтому я с радостью ухватился за предложение Фиделя «Люка» Лухана, недовольного своей хозяйкой филиппинского дворецкого Мерри Фарни, подтвердить в суде, что за время нашего брака он видел Мерри в пикантных ситуациях с шестью другими мужчинами. Среди них были Хью Пикеринг, Лоуэлл Биррел и Сонни Гризуолд, которого бульварные газеты называли «лохматым» (и который, как я уже говорил, одевался за счет Мерри Фарни).

Да, пресса хорошо повеселилась за наш счет. Бракоразводный процесс стал главным светским скандалом Нью-Йорка в феврале 1940 года. Это было обычным делом для Мерри Фарни, чье имя останется притчей во языцех до конца ее неудавшейся жизни (я был четвертым из девяти ее мужей, среди которых впоследствии найдется место и пособнику нацистов, и шведскому официанту). Но я считал эту историю, которую мне еще долго будут припоминать, настоящим позором для себя. Судебное разбирательство провели за один день; к моему ужасу, мои адвокаты не дали мне сказать ни слова. Судья Аарон Леви вынес вердикт через неделю. Я надеялся, что показания филиппинского дворецкого смогут нейтрализовать сфабрикованные обвинения Мерри Фарни. Не вышло. Судья принял ее сторону: «Был ли это брак по расчету и по каким причинам он был заключен, не будет рассматриваться в данном судебном разбирательстве… Также мы не будем касаться вопроса, стоит ли вообще американке из добропорядочной семьи вступать в брак с титулованным иностранцем… В рамках процесса мы должны вынести решение только по одному пункту: виновен ли ответчик в супружеской измене, которая произошла в отеле. Приведенные доказательства полностью подтверждают этот факт».

Судья Леви, чья ксенофобия очевидна из его вердикта, отклонил мои встречные обвинения, как «не заслуживающие доверия».

Ладно, но почему никто, включая моего адвоката, не спросил у мисс Фарни, как получилось, что она решила подглядывать в замочную скважину моего гостиничного номера?

Я тогда уже начал подозревать, что за пристрастным отношением судьи Леви кроется не только распространенное недоверие к иностранцам, а более корыстные мотивы. Поговаривали, что он берет взятки и что Мерри Фарни ему заплатила. Доказать мы это не могли, все было на уровне слухов. Но в ноябре 1952 года судья Леви предстал перед Комиссией по правонарушениям штата Нью-Йорк и вынужден был ответить на вопрос, почему он оказывает протекцию при приеме на работу своим знакомым и, в частности, трудоустроил десять приятелей своего зятя и своего слугу, у которых, по словам «Нью-Йорк таймс», не было юридического образования. Более того, от него потребовали объяснить, откуда на его счете взялась сумма в 80 561 доллар. Объяснить он ничего не смог и с позором ушел в отставку. Когда я об этом узнал, у меня из глаз полились горькие слезы. Я так долго ждал, чтобы справедливость восторжествовала.

По прошествии времени стало ясно, что меня засудили благодаря стараниям беспринципной женщины и продажного судьи. Но тогда никто не верил в мою невиновность. Моя репутация серьезно пострадала, в глазах общества я выглядел глупым пошляком. Заголовок в «Дейли ньюс» гласил: «Суд избавляет Мерри от порочного графа».

Кстати, та же газета привела комментарий мисс Фарни: «Мне надоело, что меня называют сумасбродной. На самом деле я очень здравомыслящий человек».

А я был порочным графом и, по словам другой газеты, «международным бродягой». Конечно, это было ужасно (хотя по худшему сценарию, с моей депортацией, события все-таки не пошли). Мама сопровождала меня в здание суда на Фоли-сквер, она, как всегда, поддерживала меня, а вот я подвел свою семью, сделал из Кассини каких-то клоунов. Такое не прощается, и я, разумеется, никогда не простил Мерри Фарни.

После нашего развода ее жизнь стремительно покатилась вниз. Она умерла в полном одиночестве, жалкая и никому не нужная, в Хьюстоне, штат Техас.