![](/books_files/covers/thumbs_240/hronika-ubiycy-korolya-den-vtoroy-strahi-mudreca-tom-2-165000.jpg)
Автор книги: Патрик Ротфусс
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Глава 80
Тон
На следующий день Мартен ушел в лес с Геспе и Деданом, а мы с Темпи остались присматривать за лагерем.
Поскольку делать было больше нечего, я принялся собирать дрова про запас. Потом поискал в подлеске полезных травок и принес воды из соседнего источника. Потом принялся перебирать, сортировать и перекладывать все, что было у меня в котомке.
Темпи разобрал свой меч и методично чистил и смазывал все его детали. Судя по его виду, скуки он не испытывал, но, с другой стороны, если судить по виду, он вообще никогда ничего не испытывал.
К полудню я уже практически озверел от скуки. Я мог бы почитать, но я не взял с собой никакой книги. Можно было бы пришить карманы к своему поношенному плащу, но запасной ткани у меня с собой тоже не было. Можно было бы поиграть на лютне, но дорожная лютня нарочно устроена так, чтобы ее было хорошо слышно в любом шумном трактире. Здесь, в лесу, ее звук разносился бы на мили.
Можно было бы поболтать с Темпи, но болтать с ним было все равно что играть в мяч с колодцем.
Тем не менее, похоже, другого выхода не было. Я подошел к Темпи. Он закончил чистить свой меч и теперь поправлял кожаную рукоять.
– Темпи!
Темпи отложил в сторону свой меч и вскочил на ноги. Он оказался слишком близко ко мне, и это было неприятно: между нами оставалось не более восьми дюймов. Потом он замешкался и нахмурился. Не то чтобы даже нахмурился – так, слегка сжал губы, да между бровями пролегла еле заметная складочка. Но на лице Темпи, напоминающем чистый лист бумаги, эта гримаса выделялась, как слово, написанное красными чернилами.
Он отступил назад, на два нормальных шага, потом взглядом промерил расстояние между нами и подступил чуть ближе.
И тут меня осенило.
– Темпи, а как близко стоят друг к другу адемы?
Темпи секунду тупо смотрел на меня, а потом расхохотался. От улыбки его лицо сделалось очень юным. Он тут же напустил на себя серьезный вид, но улыбка задержалась в морщинках вокруг глаз.
– Умный. Да. У адемов иначе. Для тебя – близко.
Он снова подступил совсем вплотную, потом отошел.
– Для меня? – переспросил я. – А для других людей – иначе?
Он кивнул.
– Да.
– А для Дедана – близко?
Он дернулся.
– Сложно.
Я почувствовал знакомый укол любопытства.
– Темпи, – спросил я, – а ты не сможешь мне все это объяснить? Научишь меня вашему языку?
– Да, – сказал он. И, хотя его лицо ничем не выдавало его чувств, я по голосу понял, какое облегчение он испытывает. – Да. Пожалуйста. Да.
* * *
К вечеру я уже знал довольно много разрозненных адемских слов. Грамматика по-прежнему оставалась для меня загадкой, но так всегда бывает поначалу. К счастью, языки как музыкальные инструменты: чем больше ты их знаешь, тем легче осваивать новый. Адемский был у меня четвертым.
Главной нашей проблемой было то, что Темпи сам не очень-то хорошо говорил по-атурански, так что нам не на что было опереться. Поэтому мы много рисовали на земле, тыкали пальцем и размахивали руками. Несколько раз, когда языка жестов оказывалось недостаточно, мы изображали нечто вроде пантомимы, пытаясь донести смысл сказанного. Это оказалось куда забавнее, чем я предполагал.
В первый день обнаружился один камень преткновения. Я уже узнал десяток слов и подумал, что полезно будет узнать еще одно. Я сжал кулак и сделал вид, что хочу ударить Темпи.
– «Фреахт», – сказал он.
– «Фреахт», – повторил я.
Он покачал головой.
– Нет. «Фреахт»!
– «Фреахт», – старательно повторил я.
– Нет, – твердо возразил он. – «Фреахт» – это…
Он оскалил зубы и подвигал челюстью, как будто что-то кусал.
– А это – «фреахт»!
И он ударил кулаком по ладони.
– «Фреахт»… – повторил я.
– Нет!
Я был изумлен тем, какое презрение слышалось в его голосе.
– «Фреахт»!
Щеки у меня вспыхнули.
– Да я же так и говорю! «Фреахт»! «Фреахт»! «Фре…»
Темпи протянул руку и отвесил мне затрещину. Так же, как давеча Дедану. Как делал мой отец, когда я начинал неприлично себя вести на людях. Это было не больно, просто неожиданно. Со мной никто уже много лет так не поступал.
А самым неожиданным было то, что я даже не заметил, как он это сделал. Движение было плавным, ленивым и более стремительным, чем щелчок пальцами. Он, похоже, не хотел меня обидеть или оскорбить. Он просто стремился привлечь мое внимание.
Он поднял свои светлые волосы и указал пальцем на ухо.
– Слушай! – твердо сказал он. – «Фреахт»!
Он снова оскалил зубы и щелкнул ими.
– «Фреахт»! – он показал кулак. – «Фреахт»! «Фреахт».
И тут я услышал. Дело было не в звуках самого слова, а в изменении тона голоса.
– «Фреахт»? – переспросил я.
Он одарил меня короткой улыбкой.
– Да. Молодец.
И мне пришлось начать сначала и заново выучить все слова, обращая внимание на тон. Я ведь прежде этого не слышал, просто повторял за Темпи, воспроизводя его интонацию. Мало-помалу я выяснил, что каждое слово может иметь несколько разных значений в зависимости от тона, с каким произносятся входящие в него гласные.
Я выучил нужнейшие фразы «Что это значит?», «Повторите помедленнее!», и еще пару десятков слов – «драться», «смотри», «меч», «рука», «танец». Чтобы объяснить последнее слово, мне пришлось разыграть такую сцену, что под конец мы оба покатились от хохота.
Это было захватывающе. То, что у каждого слова имеется свой тон, означало, что в самом языке присутствует своего рода музыка. Я поневоле задался вопросом…
– Темпи! – спросил я. – А какие песни вы поете?
Он непонимающе уставился на меня. Я подумал – может, он не понимает абстрактных вопросов?
– Спой мне адемскую песню!
– Что есть «песня»? – спросил он. За последний час Темпи усвоил вдвое больше слов, чем я сам.
Я прокашлялся и запел:
Малютка Дженни босиком
Гуляла вслед за ветерком,
Просила Джен у ветерка
Послать ей милого дружка.
На шляпке перья у нее,
А в пальцах дудочка поет,
Уста ее сладки как мед,
Язык же спуску не дает!
Когда я запел, глаза у Темпи расширились. Он уставился на меня как завороженный.
– Ну, а ты? – сказал я, ткнув его в грудь. – Ты можешь спеть адемскую песню?
Он густо залился краской, и на его лице отразилось сразу множество неприкрытых чувств: ошеломление, ужас, смятение, шок, отвращение. Он поднялся на ноги, отвернулся и пробурчал что-то по-адемски, слишком быстро, так что я не понял ни слова. Можно было подумать, будто я попросил его сплясать нагишом.
– Нет, – сказал он наконец, сумев кое-как взять себя в руки. Его лицо снова сделалось бесстрастным, но светлая кожа по-прежнему была залита румянцем. – Нельзя.
Он, глядя в землю, ткнул себя в грудь и помотал головой.
– Нельзя песня. Нельзя адемская песня.
Я тоже вскочил, не понимая, что я сделал не так.
– Извини, Темпи!
Темпи покачал головой.
– Нет. Ничего извини.
Он перевел дух, помотал головой и пошел прочь.
– Это сложно.
Глава 81
Ревнивая луна
В тот вечер Мартен подстрелил трех жирных кроликов. Я накопал корешков, набрал кое-каких травок, и еще до того, как село солнце, мы впятером уселись за трапезу. Ужин вышел идеальный: у нас было еще два больших каравая свежего хлеба, масло и крошащийся сыр, слишком местный, чтобы иметь особое название.
Денек выдался погожий, все мы были в хорошем настроении и после ужина снова принялись рассказывать сказки.
Геспе рассказала удивительно романтичную историю о королеве, которая влюбилась в пажа. Геспе вложила в рассказ подлинную нежную страсть. А если этого было недостаточно, взгляды, которые она бросала на Дедана, рассказывая о любви королевы, были сами по себе достаточно красноречивы.
Дедан, однако, упорно не замечал признаков ее влюбленности. Мало того, он продемонстрировал редкую глупость, принявшись рассказывать историю, которую слышал в трактире «Пенни и грош». Повесть о Фелуриан.
– Парнишка, который мне это рассказывал, был еще моложе нашего Квоута, – говорил Дедан. – И если бы вы сами его слышали, то увидели бы, что он не из тех, кто способен выдумать такое.
Наемник многозначительно постучал себя по лбу.
– Впрочем, послушайте и сами посудите, стоит ли этому верить или нет.
Как я уже говорил, язык у Дедана был подвешен неплохо, да и сам он, когда давал себе труд подумать головой, был куда умнее, чем казалось на первый взгляд. Увы, сейчас был как раз тот случай, когда язык он в ход пустил, а голову нет.
– Здешних лесов люди остерегаются с незапамятных времен. И не из страха перед разбойниками или потому, что боятся заблудиться. Нет! – Дедан покачал головой. – Рассказывают, будто тут водится дивный народ.
Духи с раздвоенными копытами, пляшущие при полной луне. Темные длиннопалые твари, что крадут детей из колыбелек. Многие здешние бабы, старухи и молодухи, оставляют на ночь хлеб и молоко. А многие мужики строят дома непременно так, чтобы все двери были друг напротив друга.
Кое-кто мог бы назвать этих людей суеверными, но они-то знают, что к чему. Безопаснее всего вообще не встречаться с фейе, но, если что, лучше уж с ними не ссориться.
Это история о Фелуриан. Владычице Сумерек. Владычице Изначальной Тишины. Фелуриан, что несет смерть мужам. Однако смерть эта сладка, и они охотно идут ей навстречу.
Темпи втянул в себя воздух. Он сделал это почти незаметно, однако это бросилось в глаза, потому что до сих пор он, как и прежде во время вечерних рассказов, сидел абсолютно неподвижно. Теперь я лучше понимал почему. Он хранил тишину.
– Фелуриан? – спросил Темпи. – Смерть мужам. Она… – он запнулся, – она – сентин?
Он поднял руки и сделал хватающий жест. И выжидательно уставился на нас. Потом, видя, что мы не поняли, коснулся своего меча, лежащего рядом.
Я понял.
– Нет, – сказал я. – Она не из адемов.
Темпи покачал головой и указал на лук Мартена.
Я покачал головой.
– Нет. Она вообще не воин. Она…
Я запнулся, не сумев сообразить, как ему объяснить, каким образом Фелуриан убивает мужчин, тем более что мы были вынуждены объясняться жестами. Я беспомощно оглянулся на Дедана.
Дедан не раздумывал долго.
– Секс, – сказал он напрямик. – Секс, понимаешь?
Темпи поморгал, потом запрокинул голову и расхохотался. У Дедана был такой вид, словно он не может решить, обижаться ему или нет. Вскоре Темпи перевел дух.
– Да, – сказал он. – Да. Секс – я понимаю.
Дедан улыбнулся.
– Вот этим-то она мужиков и убивает.
На секунду лицо Темпи стало еще более непроницаемым, чем обычно, а потом оно мало-помалу исполнилось ужаса. Нет, не ужаса – чистого отвращения и гадливости, еще более впечатляющего оттого, что обычно его лицо выглядело таким бесстрастным. Его рука сделала несколько непонятных жестов.
– Как? – выдавил он.
Дедан начал было что-то говорить, потом остановился. Хотел было объяснить жестом, потом снова остановился и смущенно поглядел на Геспе.
Геспе гыгыкнула и обернулась к Темпи. Секунду поразмыслила, потом сделала вид, будто держит кого-то в объятиях и целует. Потом принялась ритмично постукивать себя по груди, имитируя сердцебиение. Она стучала все чаще и чаще, а потом стук прервался, Геспе стиснула руку в кулак и широко раскрыла глаза. Напряглась всем телом, потом обмякла и уронила голову набок.
Дедан расхохотался и зааплодировал.
– Да, именно так. Но иногда…
Он постучал себя по виску, щелкнул пальцами, скосил глаза и высунул язык.
– С ума сходят!
Темпи расслабился.
– А-а! – сказал он явно с облегчением. – Хорошо. Да.
Дедан кивнул и снова принялся рассказывать:
– Так вот, Фелуриан. Тайная мечта всех мужчин. Красота несравненная.
Чтобы Темпи было понятнее, он сделал жест, как бы поправляя длинные волосы.
– Двадцать лет тому назад отец и дядя того парнишки были на охоте в этом самом лесу. Солнце как раз уже садилось. Они припозднились и решили пойти домой напрямик через лес, а не дорогой, как все разумные люди.
Шли они, шли, как вдруг слышат – вдалеке поет кто-то. Они свернули туда, подумав, что близко дорога, но вместо этого очутились на краю небольшой поляны. А на поляне стояла Фелуриан и вполголоса пела:
Каэ-Ланион Лухиал
Ди мари Фелануа
Креата Ту сиар
Ту аларан ди
Дирелла. Амауэн.
Лоеси ан делан
Ту ниа вор рухлан
Фелуриан тае.
Хотя Дедан напел мелодию весьма приблизительно, я содрогнулся от этих звуков. Мелодия была странная, влекущая и совершенно незнакомая. И языка я тоже не понимал. Не понимал ни слова.
Дедан заметил мою реакцию и кивнул.
– Да, эта песня более, чем что бы то ни было, говорит о том, что парнишка не врал. Я не понимаю в ней ни слова, но она так и засела у меня в голове, хотя он спел ее всего один раз.
Так вот, братья стояли на краю поляны, прижавшись друг к другу. Взошла луна, и видно все было так хорошо, как будто стоял ясный день, а не ночь. На ней не было ни единой нитки, и, хотя волосы ее ниспадали ниже пояса, видно было, что она нагая как луна.
Мне всегда нравились истории про Фелуриан, но я взглянул на Геспе, и мой восторг поувял. Она пристально смотрела на Дедана, и глаза ее сужались все сильнее.
Дедан же ничего не замечал.
– Она была высокая, с длинными стройными ногами. Талия у нее была тонкая, а бедра крутые, так и манили к ним прикоснуться. Живот у нее был ровный и гладкий, как хороший кусок бересты, а ямочка пупка, казалось, нарочно была создана затем, чтобы его целовать.
Глаза Геспе к тому времени превратились в узкие опасные щелки. Но еще более выразительно выглядел ее рот: он сжался в тонкую прямую линию. Мой вам совет: если увидите у женщины такое лицо, немедленно заткнитесь и суньте руки себе под задницу. Дела это, может, и не исправит, но помешает вам испортить ситуацию еще больше.
К несчастью, Дедан продолжал говорить. Его массивные руки жестикулировали в свете костра.
– Груди у нее были полные и круглые, точно персики, которые только и ждут, чтобы их сорвали с ветки. И даже ревнивая луна, которая похищает все цвета, не могла скрыть ее розовых…
Геспе с отвращением фыркнула и поднялась на ноги.
– Ну ладно, я пошла, – сказала она. Голос у нее был такой ледяной, что даже Дедан заметил.
– Чегой-то? – спросил он, подняв голову. Руки он по-прежнему держал перед собой, словно сжимая воображаемые груди.
Геспе вихрем умчалась в темноту, что-то бормоча себе под нос.
Дедан тяжело уронил руки на колени. Лицо его стало растерянным, потом обиженным, потом сердитым, и все это – в одно мгновение. Потом он поднялся на ноги, кое-как отряхнул штаны от налипших веточек и листьев, тоже что-то бормоча. Он собрал свои одеяла и пошел на другой конец нашей маленькой поляны.
– Ну, и чем дело кончилось? Оба брата бросились следом за ней, и отец того парнишки отстал? – спросил я.
Дедан обернулся.
– Так ты уже слышал эту историю? Мог бы и остановить меня, раз ты…
– Да нет, я просто догадался! – поспешно ответил я. – Терпеть не могу, когда истории бросают на полуслове.
– Его отец угодил ногой в кроличью нору, – коротко сказал Дедан. – Растянул лодыжку. А дядю так больше никто и не видел.
И ушел из круга света с мрачным выражением на лице.
Я умоляюще взглянул на Мартена. Тот покачал головой.
– Нет, – вполголоса сказал он. – Я не желаю в это ввязываться. Ни за что на свете. Попытаться помочь им сейчас – это все равно что тушить огонь голыми руками. И больно, и без толку.
Темпи принялся устраиваться на ночь. Мартен сделал круг пальцем и вопросительно взглянул на меня, спрашивая, хочу ли я дежурить первым. Я кивнул, и он взял свой спальник, сказав:
– Некоторые вещи выглядят привлекательно, но всегда надо взвешивать риск. Так ли сильно тебе этого хочется и готов ли ты обжечься?
Я раскидал костер, и вскоре поляну объяла глубокая тьма. Я лег на спину и стал смотреть на звезды и думать о Денне.
Глава 82
Варвары
На следующий день мы с Темпи переносили лагерь, а Дедан с Геспе отправились обратно в Кроссон за припасами. Мартен присмотрел уединенную ровную площадку недалеко от воды. Потом мы собрали и перенесли вещи, вырыли отхожую яму, организовали костер и обустроились на новом месте.
Темпи был не прочь поболтать за работой, но я нервничал. Прежде я задел его своим вопросом про летани, так что теперь знал, что этой темы следует избегать. Но если его так вывел из себя простейший вопрос о песнях, как угадать, что еще его может задеть?
Кроме того, его лицо, лишенное выражения, и нежелание смотреть в глаза представляли для меня серьезную проблему. Как можно вести умные разговоры с человеком, когда не знаешь, как он реагирует? Все равно что бродить по незнакомому дому с завязанными глазами!
Так что я избрал самый безопасный путь и, пока мы работали, просто спрашивал его о новых словах. В основном о предметах – руки у обоих были заняты, и нам было не до пантомим.
А главное, пока я пополнял свой адемский словарный запас, Темпи тем временем получал возможность упражняться в атуранском. Я обнаружил, что чем больше ошибок я делаю, говоря на его языке, тем увереннее он чувствует себя в своих попытках объясняться.
Конечно, я стал делать много ошибок. Иногда я бывал настолько туп, что Темпи приходилось объяснять мне одно и то же по нескольку раз, разными способами. И все это, естественно, по-атурански.
Разбивать лагерь мы закончили около полудня. Мартен ушел на охоту, а Темпи потянулся и принялся исполнять свой медленный танец. Он станцевал его два раза кряду, и я начал подозревать, что ему и самому несколько прискучило. К тому времени, как он закончил, его тело блестело от пота. Темпи сказал мне, что пойдет купаться.
Оставшись в лагере один, я расплавил купленные у лудильщика свечи и изготовил две маленьких куколки. Мне хотелось сделать это уже несколько дней, но изготовление восковой куклы даже в университете считалось занятием сомнительным. А уж тут, в Винтасе… довольно будет сказать, что я счел за лучшее это не афишировать.
Получилось не особенно изящно. Свечное сало далеко не так удобно лепить, как симпатический воск. Однако даже самая грубая кукла может стать страшным оружием. И с тех пор, как в моей котомке окажется пара таких кукол, я буду куда лучше готов ко всяким неожиданностям.
Я стирал с пальцев остатки свечного сала, когда Темпи вернулся после купания, голенький, в чем мать родила. Годы актерской выучки помогли мне сохранить невозмутимое выражение лица, но я еле сдержался.
Темпи развесил мокрую одежду на ближайшем суку и подошел ко мне, нимало не смущаясь и не стыдясь.
Он протянул мне правую руку, большой и указательный палец которой были собраны в щепоть.
– Что это?
Он чуть раздвинул пальцы, чтобы мне было виднее.
Я пригляделся, радуясь, что мне есть на что отвлечься.
– Это клещ.
Оказавшись так близко, я невольно снова обратил внимание на его шрамы: еле заметные линии, исчертившие руки и грудь. После обучения в медике я научился определять происхождение шрамов и видел, что шрамы Темпи не имеют ничего общего с широкими розовыми полосами, какие остаются после глубокой раны, рассекшей все слои кожи, подкожного жира и мышцы под кожей. Эти раны были поверхностными. Но их было множество. Я невольно спросил себя, сколько же лет он служит в наемниках, что шрамы у него такие старые. Он выглядел немногим старше двадцати.
Темпи разглядывал тварь, зажатую между пальцами, не замечая, что я разглядываю него.
– Оно кусает. Меня кусает. Кусает – и остается!
Его лицо оставалось бесстрастным, как всегда, но в тоне слышался легкий оттенок отвращения. И левая рука подергивалась.
– А что, в Адемре клещей нет?
– Нет.
Он попытался растереть клеща между пальцами.
– Оно не давить!
Я жестами показал ему, как раздавить клеща между ногтями, что Темпи и проделал с некоторым злорадством. Он выбросил клеща и побрел к своему спальнику. Не давая себе труда одеться, он принялся вытаскивать и перетрясать всю свою одежду.
Я старался не смотреть на него, в глубине души подозревая, что именно сейчас вернутся из Кроссона Дедан и Геспе.
По счастью, они не вернулись. Минут через пятнадцать Темпи достал сухие штаны и натянул их, предварительно тщательно осмотрев.
Не надевая рубашки, он подошел ко мне.
– Ненавижу клещ! – объявил он.
Говоря это, Темпи сделал левой рукой резкий жест, как будто отряхивал крошки с подола рубахи у бедра. Если не считать того, что рубахи на нем не было и отряхивать было нечего. Более того, я осознал, что он уже делал этот жест раньше.
На самом деле теперь, когда я об этом задумался, я понял, что за последние несколько дней минимум раз шесть замечал этот жест, хотя он никогда не проделывал его столь энергично.
Меня внезапно осенило.
– Темпи! А что это значит?
Я изобразил тот же жест.
Он кивнул.
– Вот это!
Он скорчил мину, изображающую преувеличенное отвращение.
У меня голова пошла кругом, когда я вспомнил последние несколько дней и подумал о том, что Темпи непрерывно подергивался во время разговора. С ума сойти!
– Темпи, – спросил я, – а что, все вот это, – я указал на свое лицо и улыбнулся, потом нахмурился, потом закатил глаза, – это все по-адемски показывают руками?
Он кивнул и одновременно с этим сделал незнакомый жест.
– Вот это! – я указал на его руку. – Это что значит?
Он замялся, потом улыбнулся натянутой, неуклюжей улыбкой.
Я повторил жест: слегка растопырил пальцы и прижал большой палец изнутри к среднему.
– Нет, – сказал он. – Другая рука. Левая.
– Почему?
Он протянул руку и принялся постукивать меня по груди, слева от грудины: тук-тук. Тук-тук. Потом провел пальцем до левой руки. Я кивнул, показывая, что понял. Так ближе к сердцу. Темпи поднял правую руку, стиснул кулак.
– Эта рука – сильная.
Он поднял левую руку.
– Эта рука – умная.
Логично. Вот почему большинство лютнистов зажимают струны левой рукой, а перебирают струны – правой. Левая рука, как правило, действительно ловчее.
Я повторил этот жест левой рукой, растопырив пальцы. Темпи покачал головой.
– Это вот, – сказал он и криво улыбнулся.
Это выражение выглядело на его лице настолько противоестественно, что я с трудом сдержался, чтобы не уставиться на него, разинув рот. Потом я повнимательнее присмотрелся к его руке и слегка переменил положение пальцев.
Он одобрительно кивнул. Лицо его осталось бесстрастным, но теперь я впервые понимал почему.
В следующие несколько часов я узнал, что адемские жесты рук не полностью соответствуют выражению лица. Все было далеко не так просто. Например, улыбка может означать, что вам весело, вы счастливы, вы испытываете благодарность или вы довольны. Вы можете улыбнуться, успокаивая кого-то. Вы можете улыбаться оттого, что вам хорошо или что вы влюблены. Ухмылка или усмешка тоже похожа на улыбку, но означает совсем иное.
Представьте, что вы пытаетесь научить кого-то улыбаться. Представьте, что вы пытаетесь описать, что означает та или иная улыбка и когда именно ее следует использовать в разговоре. Это будет потрудней, чем учиться ходить!
Внезапно многое сделалось понятным. Разумеется, Темпи не смотрел мне в глаза. Какой смысл смотреть в глаза человеку, с которым ты разговариваешь? Надо слушать, что он говорит, а смотреть надо на руки.
В течение следующих нескольких часов я пытался запомнить хотя бы основы, но все это было безумно сложно. Со словами куда проще. На камень можно показать пальцем. Можно изобразить, как ты бежишь или прыгаешь. Но вы когда-нибудь пробовали изобразить пантомимой согласие? Почтение? Сарказм? Сомневаюсь, что даже мой отец был способен на такое.
Из-за этого я продвигался мучительно медленно. И все же это занятие поневоле захватило меня. Казалось, будто я вдруг обрел второй язык.
А кроме того, это была своего рода тайна. Я всегда питал слабость к тайнам.
Мне потребовалось три часа, чтобы выучить горстку жестов – извините за каламбур. Мне казалось, что я продвигаюсь черепашьим шагом, но когда я наконец выучил жестовое обозначение «преуменьшения», я ощутил неописуемую гордость.
Думаю, Темпи тоже это почувствовал.
– Хорошо! – сказал он и распрямил ладонь жестом, который наверняка означал одобрение. Он повел плечами, поднялся на ноги, потянулся. Посмотрел на солнце сквозь ветви над головой. – Теперь еда?
– Сейчас.
Оставался еще один вопрос, который все время меня терзал.
– Темпи, а зачем столько возни? – спросил я. – Улыбнуться легко. Зачем улыбаться руками?
– Руками тоже легко. Лучше. И еще…
Он повторил тот отряхивающий жест, который использовал прежде, но слегка видоизмененный. Нет, не отвращение… раздражение?
– Как называется, что люди жить вместе? Дороги. Правильные вещи.
Он провел большим пальцем вдоль ключицы – что это было, бессилие?
– Как называется, что хорошо жить вместе? Никто не гадить в колодец?
Я расхохотался.
– Культура, да?
Он кивнул, растопырил пальцы – веселье.
– Да, – сказал он. – Говорить руками – это культура.
– Но улыбаться же естественно! – возразил я. – Все люди улыбаются!
– Естественно – не культура, – сказал Темпи. – Жарить мясо – культура. Смывать вонь – культура.
– Так значит, вы в Адемре всегда улыбаетесь руками?
Я пожалел, что не знаю жеста для испуга.
– Нет. Улыбаться лицом хорошо с семья. Хорошо с друзья, некоторые.
– Почему только в семье?
Темпи снова провел большим пальцем вдоль ключицы.
– Когда ты делать так, – он прижал ладонь к щеке и подул в нее, издав громкий неприличный звук, – это естественно, но ты не делать так с чужие. Грубо. В семье…
Он пожал плечами. Веселье.
– …Не важно культура. В семье – больше естественно.
– А как же смех? – спросил я. – Я видел, как ты смеешься!
И добавил «ха-ха!», чтобы он понял, о чем я говорю.
Он пожал плечами.
– Смех да.
Я немного подождал, но продолжать он, похоже, не собирался. Я попробовал еще раз.
– Почему не смеяться руками?
Темпи покачал головой.
– Нет. Смех – другое.
Он подступил ближе и двумя пальцами постучал меня по груди напротив сердца.
– Улыбка? – он провел пальцем вдоль моей левой руки. – Сердитый? – он снова постучал меня по сердцу. Потом сделал испуганное лицо, смущенное, выпятил губу в дурацкой обиженной гримасе. Каждый раз он постукивал меня по груди.
– Смех – нет!
Он прижал ладонь к моему животу.
– Смех живет тут.
Он провел пальцем от живота к моему рту и растопырил пальцы.
– Сдерживать смех – нехорошо. Вредно.
– И плач тоже? – спросил я. И изобразил пальцем невидимую слезу, стекающую по щеке.
– И плач тоже.
Он положил ладонь себе на живот.
– Ха-ха-ха! – сказал он, демонстрируя мне, как движется брюшной пресс. Потом сделал печальное лицо. – Хнык, хнык, хнык! – он сотрясался от преувеличенных рыданий, держа ладонь на животе. – То же место. Вредно сдерживать.
Я медленно кивнул, пытаясь представить себе, каково Темпи жить в окружении людей, слишком грубых, чтобы не демонстрировать окружающим выражение своего лица. Людей, чьи руки постоянно делают жесты, которые ничего не значат.
– Тяжело тебе, наверно, тут, у нас.
– Не так тяжело.
Преуменьшение.
– Когда я уходить из Адемре, я это знать. Нет культура. Варвары грубые.
– Варвары?
Он развел руками, указывая на поляну, на лес, на весь Винтас.
– Тут все – как собаки.
Он изобразил гротескно преувеличенную ярость: оскалил зубы, зарычал и выпучил глаза.
– Вы не знать другое.
Он небрежно пожал плечами, как бы говоря, что не ставит это нам в вину.
– А как же дети? – спросил я. – Дети улыбаются прежде, чем научатся говорить. Это плохо?
Темпи покачал головой.
– Дети все варвары. Все улыбаются лицом. Все дети грубый. Но они стать большой. Смотреть. Учиться.
Он умолк, задумался, подбирая слова.
– У варваров нет женщина, нет учить их культура. Варвары не могут учиться.
Я понимал, что он не хотел меня обидеть, но это лишний раз укрепило мою решимость выучить жестовый язык адемов.
Темпи встал и принялся разминаться, делая растяжку наподобие той, которую делали акробаты у нас в труппе. Потянувшись так минут пятнадцать, он начал свою медленную, похожую на танец пантомиму. Это называется «кетан», хотя тогда я этого не знал.
Я все еще чувствовал себя уязвленным замечанием Темпи насчет того, что варвары, мол, не могут учиться, и решил, что начну повторять его движения. В конце концов, делать все равно было больше нечего.
Начав подражать ему, я обнаружил, что эти упражнения дьявольски сложные: складывать руки надо именно так, а не эдак, ноги ставить непременно под нужным углом, на нужном расстоянии. Несмотря на то что Темпи двигался со скоростью улитки, я понял, что не могу выполнять эти движения с тем же плавным изяществом. Темпи ни разу не остановился и не взглянул в мою сторону, не сказал ни единого одобрительного слова и ничего не посоветовал.
Упражнения были утомительные, и я обрадовался, когда они наконец закончились. Потом я развел костер и поставил треногу. Темпи молча достал копченую колбасу, несколько картофелин и принялся аккуратно их чистить мечом.
Это меня удивило: Темпи же носился со своим мечом не меньше, чем я со своей лютней. Как-то раз, когда Дедан взял его в руки, адем отреагировал довольно бурно. Ну, для Темпи это было довольно бурно. Он произнес целых две фразы и слегка нахмурился.
Темпи увидел, что я смотрю на него, и вопросительно склонил голову набок.
Я указал пальцем.
– Твой меч! Ты мечом картошку чистишь?
Темпи посмотрел на недочищенную картофелину в одной руке и меч в другой и пожал плечами.
– Он острый. Он чистый.
Я тоже пожал плечами, не желая развивать эту тему. Пока мы возились с обедом, я выучил слова «железо», «узел», «лист», «искра» и «соль».
Дожидаясь, пока закипит вода, Темпи встал, встряхнулся и снова приступил к растяжке. Я вновь стал повторять за ним. Во второй раз было тяжелее. Мышцы рук и ног еще подрагивали после предыдущей тренировки. Под конец мне приходилось прилагать усилия, чтобы не трястись всем телом, зато я подметил еще кое-какие секреты.
Темпи по-прежнему не обращал внимания на мои усилия, но это меня не пугало. Я всегда любил преодолевать трудности.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?