Читать книгу "Тетки – не джентльмены (новый перевод)"

Пелам Гренвилл Вудхаус
Тетки – не джентльмены

Pelham Grenville Wodehouse

AUNTS AREN’T GENTLEMEN

Серия «Эксклюзивная классика»

Печатается с разрешения The Trustees of the P. G. Wodehouse Estate и литературных агентств Rogers, Coleridge & White Ltd. и Andrew Nurnberg.

© The Trustees of the Wodehouse Estate, 1974

© Перевод. А. Круглов, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

* * *

Глава 1

Пятна у себя на груди я заметил, когда лежал в ванне и напевал, помнится, песенку тореадора из оперы «Кармен». Такие нежно-розовые, как первый румянец зари, и вид их меня встревожил. Особой мнительностью я не отличаюсь, но не ходить же пятнистым, словно пардус! Так однажды выразился Дживс, а пардус – он вроде тех собак иностранной породы, ну вы знаете, на букву Д.

– Дживс, – сказал я за завтраком, – у меня на груди какие-то пятна.

– Вот как, сэр?

– Розовые.

– В самом деле, сэр?

– Не нравятся они мне.

– Вполне понятная неприязнь, сэр. Могу я поинтересоваться, чешутся ли они?

– Вроде того.

– Я бы не рекомендовал расчесывать их, сэр.

– Не соглашусь с вами, Дживс! С пятнами необходимо придерживаться жесткой линии. Вспомните, что сказал поэт.

– Сэр?

– Поэт Огден Нэш. В своих стихах он призывает чесаться. Кстати, Дживс, кто такая Барбара Фритчи?

– Эта леди, сэр, стяжала себе известность в годы американской войны между Севером и Югом.

– Женщина с сильным характером, на мнение которой можно положиться?

– Насколько мне известно, да, сэр.

– Ну так вот что написал этот Нэш: «Барбара Фритчи врагов не стеснялась – если где чешется, смело чесалась». Впрочем, чесанием я не ограничусь, а отдам себя в руки опытного врача.

– Решение весьма благоразумное, сэр.

К сожалению, если не считать кори в ранние годы, я всегда был здоров и никаких врачей не знал, но вспомнил, что какого-то из них хвалил мой американский приятель Типтон Плимсол, когда мы обедали накануне по случаю его помолвки с Вероникой, единственной дочерью полковника и леди Гермионы Ведж из замка Бландингс в Шропшире. Оставалось позвонить Типтону и узнать фамилию и адрес. Он не сразу взял трубку и первым делом стал возмущаться, что его разбудили ни свет ни заря. Я дал ему выплеснуть из груди досаду, а затем перевел беседу на свою собственную грудь, и тогда Типтон проявил участие и охотно сообщил необходимые сведения, с которыми я вернулся к Дживсу.

– Я поговорил с мистером Плимсолом, Дживс, и все выяснил. Мне следует без промедления обратиться к эскулапу по имени Э. Джимпсон Мургатройд. Он не годится, если нужен весельчак, который ткнет пациенту в бок стетоскопом и расскажет анекдот об ирландцах по имени Пат и Майк, а потом о шотландцах по имени Мак и Сэнди, но для лечения пятен лучшего врача не найти, он их изучил вдоль и поперек и лечит с детских лет. С Типтоном недавно приключилась такая же беда, и Мургатройд поправил дело в два счета. Поэтому, Дживс, пока я привожу себя в достойный вид, беритесь за телефон и запишите меня на прием.

Едва я скинул свитер и фланелевые брюки, в которых завтракал, как Дживс сообщил, что Э. Джимпсон ждет меня к одиннадцати. Я поблагодарил и велел позвонить в гараж, чтобы машину подали в десять сорок пять.

– Чуть пораньше бы, сэр, если позволите, на дорогах пробки. Не лучше ли взять такси?

– Не лучше, и вот почему. После визита к врачу я думаю сгонять в Брайтон глотнуть морского воздуха. Едва ли пробки сегодня хуже, чем всегда.

– Боюсь, что хуже, сэр. На утро назначен марш протеста.

– Что, опять? Не слишком ли часто они маршируют?!

– Точно так, сэр. Часто – не то слово.

– Не знаете, против чего протестуют сегодня?

– Затрудняюсь сказать, сэр. Да против чего угодно. «Хоть какие будь напасти, виноваты вечно власти».

– Огден Нэш?

– Нет, сэр, поэт Геррик.

– Звучит довольно язвительно.

– Да, сэр.

– Интересно, чем его так допекли. Небось штрафанули на пять фунтов за то, что не прочистил дымоход у себя на крыше.

– Я не располагаю сведениями на этот счет, сэр.

Очень скоро я уже сидел за рулем своей старой доброй спортивной модели, спеша на свидание с Э. Джимпсоном Мургатройдом. Удивительная беспечность, когда только что обнаружил на груди пятна, но я вовсю наслаждался великолепным утром и готов был запеть от избытка чувств. Тут-то мой автомобиль догнал толпу демонстрантов и застрял. Я откинулся на спинку сиденья и стал благодушно наблюдать за процессией.

Глава 2

Против чего бы тут ни протестовали, оно сильно задевало публику за живое. К тому времени, когда я оказался в гуще толпы, многие уже сочли истошные вопли недостаточными и перешли к языку пустых бутылок и камней. Полицейским, которые присутствовали в изрядном количестве, это, похоже, не особенно нравилось. Вот уж кому в таких ситуациях паршивее всего! Кто угодно может взять бутылку и преспокойно запустить в тебя, но только попробуй швырнуть ее обратно, и назавтра же все газеты поднимут вой о зверствах полиции.

Однако терпение даже самого кроткого полицейского имеет предел, и мне уже казалось, – а я в таких делах разбираюсь, – что еще чуть-чуть, и глубины ада содрогнутся. Только бы никто не поцарапал мне машину.

Во главе колонны, к моему удивлению, шла моя знакомая Ванесса Кук, я даже когда-то делал ей предложение. Познакомились мы на вечеринке с коктейлями, и девушка была так ослепительно прекрасна, что едва успел я принести ей мартини и одну из этих маленьких сосисок на шпажках, как сказал себе: «Бертрам, не упускай!» Выждал приличный срок и предложил слияние капиталов, однако оказался не в ее вкусе, и дело не сладилось.

Само собой, тогда сердце Вустера было разбито, но теперь, окидывая взглядом прошлое, я понимаю, что мой ангел-хранитель был начеку и вырулил к лучшему. Ослепительная красота – это, конечно, хорошо, но свет на ней клином не сошелся. Какая семейная жизнь ждала бы меня с этой красоткой? Она бы с утра до вечера маршировала и протестовала, а мне пришлось бы идти рядом и бросать бутылки в полицейских! Страшно подумать, во что я мог бы влипнуть, будь хоть чуточку привлекательнее. Тот случай послужил мне уроком: никогда не терять веру в своего ангела-хранителя, поскольку эти ангелы-хранители вовсе не дураки.

Бок о бок с Ванессой Кук шагал с непокрытой головой рыжеволосый здоровяк, которого я тоже давно знал. С Орло Дж. Портером мы жили в Оксфорде на одной лестнице. Здоровались в подъезде, иногда одалживали друг у друга сахар, но дружбы особой не водили. Он был заметной фигурой в профсоюзе, где, по слухам, выступал с пламенными речами крайне левацкого толка, а я принадлежал к тем, кто просто живет в свое удовольствие.

Отдыхали мы тоже врозь, поскольку Орло обожал проводить время с биноклем, наблюдая за птицами, а меня такое занятие нисколько не увлекало. Не вижу в нем толку. Встречая птицу, я дружески машу ей рукой и желаю всего доброго, но подглядывать из кустов – нет уж, извините. Одним словом, в число моих приятелей Орло Портер не входил, хотя мы всегда ладили и до сих пор время от времени виделись.

В Оксфорде ему прочили блестящее политическое будущее, но пока еще оно не наступило. Он служил в Страховой компании Лондона и близлежащих графств, зарабатывая хлеб насущный тем, что уговаривал наивных бедолаг – и меня в том числе – выложить за страховку куда больше, чем они намеревались. Умение произносить пламенные левацкие речи очень полезно для страхового агента – помогает находить убедительные выражения и расширяет словарь. Вот и я однажды, как говорится, пал, словно колос под серпом его красноречия.

Меж тем швыряние бутылок достигло апогея, и я не на шутку опасался за полировку своей машины, но тут меня отвлекло неожиданное событие. Дверца распахнулась, и на сиденье рядом со мной плюхнулось, как выражаются в газетах, упитанное мужское тело. Признаюсь, я вздрогнул: мы, Вустеры, не привыкли к такого рода встряскам сразу после завтрака. Я был уже готов осведомиться, чему обязан честью этого визита, когда узнал в незваном госте Орло Портера. Голова колонны уже скрылась из моего поля зрения, и я мигом догадался, что на какие-то его слова или действия лондонская полиция уже никак не могла закрыть глаза, и ему ничего не осталось, как уносить ноги. Он походил на загнанную лань из церковного псалма, которая стремится к прохладным потокам.

С прохладными потоками в центре столицы дело обстояло туговато, но у меня нашлась иная возможность укрепить дух беглеца. Я кивнул ему на клубный шарф «Трутней», лежавший на сиденье, и протянул свою шляпу. Незамысловатый маскарад оказался успешным: искали человека с непокрытой головой, а на голове Орло со всей очевидностью красовалась шляпа, и полицейские прошли мимо. Правда, теперь без шляпы остался я, но с одного взгляда было ясно, что такой блестящий щеголь никак не может быть тем самым подозрительным субъектом. А через несколько минут рассеялась и толпа.

– Гони, Вустер! – рявкнул Орло. – Жми на газ, черт подери!

В голосе его слышалось раздражение. Он всегда был нервным, да и как не быть, если угораздило идти по жизни под именем Орло, да еще и торговать страховкой, вместо того чтобы зажигать в Палате Общин. Так что я не стал лезть в бутылку – кажется, в нее обычно лезешь, когда тобой командуют, – сделал поправку на его душевное состояние и нажал на газ. Орло сказал «уф-ф» и вытер пот со лба.

Я задумался, как себя вести. Он все еще отдувался, будто загнанная лань, но далеко не все в подобном состоянии готовы делиться с окружающими своими бедами. Иные предпочитают тактичное молчание. Я решил рискнуть:

– Неприятности? – спросил я.

– Угу.

– На маршах протеста всякое бывает. Что стряслось?

– Я полицейскому вломил.

Стало ясно, почему Орло немного взволнован. Вломить полицейскому, в принципе, можно, но увлекаться не стоит. Я продолжил интервью:

– Была особая причина или просто так взбрело в голову?

Орло издал легкий зубовный скрежет. По опыту общения с рыжими я знаю, что в минуты стресса у них всегда подскакивает кровяное давление. Достаточно вспомнить, как обошлась рыжеволосая Елизавета Первая с Марией Стюарт.

– Он хотел арестовать женщину, которую я люблю.

Тут его тоже можно было понять. В свое время я влюблялся во многих женщин, пусть и ненадолго, но сцапай какую-нибудь из них полиция у меня на глазах, я тоже не пронес бы мимо рта горькую чашу.

– За что?

– Она шла со мной впереди и кричала, что вполне нормально для девушки, у которой затронуты искренние чувства. Полицейский велел ей замолчать, а она ответила, что в свободной стране каждый имеет право кричать сколько угодно. Он возразил, что такое кричать нельзя. Она обозвала его казаком и ударила. Тогда он захотел ее схватить, и я ему вломил.

Я невольно ощутил укол жалости к побитому стражу порядка. Орло, как я уже сказал, был довольно упитан, да и Ванесса отличалась статью и могла врезать будь здоров. Пострадавший от них обоих мог с полным основанием рассчитывать на боевое отличие. Однако мои мысли тут же переключились на другое. Слова «она шла со мной впереди» заставили меня вздрогнуть. В сочетании с предыдущим «которую я люблю» они могли означать лишь одно.

– Боже мой! – произнес я. – Ты влюбился в Ванессу Кук?

– Да, в нее.

– Славная девушка, – кивнул я. Старая добрая лесть никогда не повредит. – А по красоте – вообще в первой десятке.

Мгновение спустя я уже жалел, что выразился так сильно. Мои слова подействовали на Орло самым прискорбным образом. Глаза его выкатились и сверкнули, будто он готовился разразиться пламенной левацкой речью.

– Вы знакомы? – прорычал он сдавленно, точно бульдог, подавившийся бараньей отбивной.

Я тут же призвал себя к осторожности, поскольку в душе у Орло явно зашевелилось, как выражается Дживс, «чудище с зелеными глазами, глумящееся над своей добычей»[1]1
  Уильям Шекспир. Отелло. Акт III, сцена 3. – Перевод М. Лозинского.


[Закрыть]. А когда в дело вступает упомянутое чудище, ждать можно чего угодно.

– Немного, – заверил я, – совсем чуть-чуть. Так, пересекались на вечеринке.

– И все?

– Все.

– Между вами не было, так сказать, в каком-то смысле, э-э… близости?

– Нет-нет. Просто шапочное знакомство, обычное «доброе утро – славная погода, не правда ли» при случайной встрече.

– Ничего больше?

– Не дай бог.

Похоже, я нашел нужные слова, потому что Орло мигом остыл, и его голос лишился бульдожьих интонаций.

– Ты назвал ее славной девушкой – точь-в-точь мое собственное мнение!

– Полагаю, ее мнение о тебе столь же высоко?

– Так и есть.

– Должно быть, вы помолвлены?

– Да.

– Слава богу.

– Только пожениться не можем – из-за ее отца.

– Возражает?

– Категорически.

– В нашу просвещенную эпоху согласие отца уже не требуется…

Лицо Орло исказила гримаса боли, и он затрясся, как электрический вентилятор. Мои слова явно угодили в самое уязвимое место.

– Требуется, если отец невесты – в то же время твой опекун, которому доверены твои деньги, а сам ты зарабатываешь недостаточно, чтобы содержать жену. Наследства от дядюшки Джо хватило бы на двадцать жен, но он был компаньоном Кука в каких-то крупных операциях с поставками и назначил его моим опекуном. Я не могу распоряжаться наследством, потому что Кук не желает отдавать деньги.

– Почему?

– Он не одобряет моих политических взглядов. Сказал, не намерен поддерживать проклятых коммунистов.

Должен признаться, тут я покосился на него с некоторой опаской. Никогда прежде не задумывался, что на самом деле Орло собой представляет, и теперь невольно поежился, потому что коммунистов я и сам жалую как-то не очень. Однако сейчас он, в некотором смысле, был у меня в гостях, и я лишь вежливо заметил, что все это, должно быть, неприятно, а он заявил: «Еще как неприятно!» – и добавил, что Кука спасают только его седины, иначе давно бы получил в глаз. Из чего я сделал вывод, что седые волосы – не такая уж неприятность.

– Мало того, что мои взгляды ему не нравятся, – продолжал Орло, – так он еще считает, что я и Ванессу сбил с толку. Узнал, что она ходит на марши протеста, и обвинил меня. Мол, ей самой такое бы в голову не пришло, и, если имя дочери попадет в газеты, он ее отправит в поместье и там запрет. У него в деревне большой дом и конюшня со скаковыми лошадьми – нажил на слезах вдов и сирот, эксплуататор!

Я мог бы возразить, что продавать задешево мясные консервы и картофельные чипсы еще не значит эксплуатировать, но, как уже сказано, Орло был моим гостем, и я промолчал. В голове мелькнуло, что Ванессе Кук с ее привычкой бить полицейских теперь уже недолго оставаться в Лондоне, но с Орло Портером я этой мыслью не поделился – зачем сыпать соль на раны?

– Ладно, хватит об этом, – закрыл он тему. – Высади меня тут где-нибудь, спасибо, что подвез.

– Не стоит благодарности.

– Куда едешь?

– К врачу на Харли-стрит, у меня на груди пятна какие-то высыпали.

Мое признание оказало неожиданный эффект. На лице Орло появилось алчное выражение торгаша. Влюбленный мгновенно уступил место усердному служащему Страховой компании Лондона и близлежащих графств.

– Пятна? – хищно прищурился он.

– Розовые, – уточнил я.

– Розовые пятна, – повторил он. – Знаешь, с этим не шутят. Тебе надо срочно застраховаться!

Я напомнил, что уже застраховался, но он покачал головой.

– То была страховка от несчастных случаев, а теперь ты должен застраховать свою жизнь… и на твое счастье, – провозгласил Орло, выхватывая из кармана стопку бумаг, точно фокусник – кролика из шляпы, – у меня нужный полис как раз с собой. Подписывай здесь, Вустер! – Он сунул мне авторучку.

Такова была сила его магнетизма, что я послушно оставил подпись в указанном месте.

– Ты поступил мудро, Вустер! – заявил он, подписываясь в свой черед. – Теперь, что бы ни сказал тебе врач, сколько бы тебе ни осталось жить на свете, можешь утешаться мыслью, что твоя вдова и детишки не умрут с голоду… Высади меня здесь.

Я высадил его и поехал на Харли-стрит.

Глава 3

Несмотря на марш протеста, я приехал чуть раньше назначенного часа и узнал, что медицинское светило еще занято с другим джентльменом.

Я сидел и рассеянно листал прошлогодний декабрьский номер «Иллюстрейтед Лондон Ньюс», когда дверь обиталища Э. Джимпсона Мургатройда открылась, и на пороге возник пожилой субъект с массивным лицом строителя империи, сильный загар которого свидетельствовал о привычке сидеть на солнце без зонтика. Завидев меня и приглядевшись, он сказал: «Привет!» – и представьте себе мои чувства, когда я узнал майора Планка, путешественника и фанатика регби, с которым последний раз виделся у него дома в Глостершире.

В тот раз он обвинил меня, будто я мошенническим путем хотел вытянуть у него пять фунтов, что, разумеется, не имело под собой никаких оснований. Я был чист, как свежевыпавший снег, если не чище, но дело тогда приняло довольно скверный оборот, и сейчас было похоже, что неприятностей не миновать.

Я замер, ожидая разоблачения и гадая о возможных последствиях, однако, к моему изумлению, майор Планк заговорил со мной в самом благодушном тоне, словно со старинным приятелем:

– Мы с вами уже встречались, у меня отличная память на лица! Вас зовут Аллен, кажется? А может, Алленби… или Александер, или как-то так, верно?

– Вустер, – уточнил я с неимоверным облегчением, поскольку ожидал ужасающей сцены.

Он прищелкнул языком.

– Надо же, а я готов был поклясться, что ваше имя начинается на «Ал». Это все малярия! Подхватил ее в Экваториальной Африке, и теперь у меня провалы в памяти… Так вы изменили имя? Вас преследуют тайные враги?

– У меня нет тайных врагов.

– Обычно по этой причине и меняют имя. Мне самому пришлось, когда я застрелил вождя племени мгомби. Само собой, в порядке самообороны, но вдовам и выжившим родственникам было все равно. Попадись я им в руки, зажарили бы живьем на медленном огне, а кому такое понравится? Но я обвел их вокруг пальца. Они охотились на Планка и не догадывались, что нужен им некто по имени Джордж Бернард Шоу! В тех краях соображают туго… Итак, Вустер, как вам жилось с последней нашей встречи? Припеваючи?

– Прекрасно, спасибо, только вот на груди высыпали какие-то пятна.

– Пятна? Нехорошо. Много их?

Я ответил, что не подсчитывал, но довольно много. Планк мрачно покачал головой.

– Вероятно, бубонная чума, а может быть, спру или шистосомоз. У одного моего носильщика-туземца тоже появились пятна на груди, так мы его похоронили еще до заката. Пришлось, знаете ли. Хилые они, эти туземцы, хоть по виду и не скажешь. Цепляют что попало – спру, бубонную чуму, шистосомоз, тропическую лихорадку, насморк и так далее… Что ж, Вустер, приятно было повидаться. Я бы пригласил вас отобедать, но спешу на поезд. Уезжаю в деревню.

Как вы понимаете, остался я после его ухода в некотором смятении. Бертрам Вустер, как известно, не робкого десятка, его не так просто напугать, но все эти разговоры о туземцах-носильщиках, которых приходилось хоронить еще до заката, немало меня обеспокоили, а первый взгляд на Э. Джимпсона Мургатройда ничуть не помог восстановить душевное равновесие. Типтон предупреждал, что я увижу старого брюзгу – старым брюзгой целитель и оказался. Вселенская печаль в глазах, борода как у древнего пророка, а общее сходство с лягушкой, которой, начиная с головастика, приходилось видеть лишь темную сторону жизни, вконец подорвало мой дух.

Однако при близком знакомстве часто выясняется, что внешность обманчива, и врач оказался не столь уж безнадежным пессимистом. Он поставил меня на весы, перетянул мне руку какой-то резинкой, измерил пульс, затем простучал меня с головы до пят, как бородатый дятел, и явно приободрился. Во всяком случае, слова полились из него, как имбирное пиво из бутылки.

– На мой взгляд, у вас нет оснований для беспокойства, – заверил он.

– Вы так думаете? – оживился я. – Значит, это не спру и не шистосомоз?

– Конечно нет. С чего вы взяли?

– Майор Планк предположил, он был у вас до меня.

– А вы не слушайте кого попало, особенно таких, как Планк. Мы вместе учились в школе, там его прозвали Придурок Планк. Нет, ваша сыпь нисколько не опасна, через день-другой она пройдет.

– Как вы меня успокоили! – заметил я, и он ответил, что рад был доставить удовольствие.

– Однако… – продолжил он, и моя joi de vivre[2]2
  Радость жизни (фр.).


[Закрыть] несколько увяла.

– Однако – что?

Теперь Мургатройд еще больше походил на пророка, который взялся бичевать грехи своего народа, – благодаря не только бороде, но и косматым бровям. Я забыл упомянуть его брови. Стало ясно, что хорошие новости закончились.

– Мистер Вустер, вы типичный представитель золотой молодежи столицы…

– О, благодарю вас! – улыбнулся я, приняв его слова за комплимент. Проявить ответную любезность всегда приятно.

– Как все молодые люди этого типа, – продолжил он, – вы пренебрегаете своим здоровьем. Слишком много пьете…

– Только в особых случаях! Вчера, к примеру, я помогал приятелю отметить счастливый конец, увенчавший юные грезы любви. Возможно, я слегка перебрал, но такое бывает редко. Меня даже прозвали Вустер – Один Мартини.

Мою мужественную прямоту он оставил без внимания и продолжил:

– Слишком много курите, поздно ложитесь спать, мало двигаетесь. В вашем возрасте следовало бы играть в регби за команду выпускников…

– Я учился не в Регби.

– А где?

– В Итоне.

– Ясно, – хмыкнул он, словно был не слишком высокого мнения об Итоне. – Так вот, вы всячески подрываете свое здоровье. В любую минуту может наступить полный коллапс!

– В любую? – с ужасом выдавил я.

– Вот именно! Если только…

– Да? – Я навострил уши.

– Если только вы не оставите свой нездоровый лондонский образ жизни. Поезжайте в деревню, дышите свежим воздухом, ложитесь спать пораньше и побольше двигайтесь. В противном случае я не ручаюсь за последствия!

Последняя фраза меня просто убила. Когда врач, пусть даже бородатый, не ручается за последствия, это серьезно. Впрочем, страха я не испытал, поскольку тут же прикинул, как последовать его совету без лишних мучений. Таков уж Бертрам Вустер – соображает на ходу.

– Возможно, мне будет полезно погостить у тетушки в Вустершире?

Мургатройд задумчиво почесал нос стетоскопом. Во время нашей встречи он то и дело этим занимался, очевидно, будучи сторонником Барбары Фритчи. Поэт Огден Нэш наверняка проникся бы к нему симпатией.

– Не вижу причин возражать, – ответил он наконец, – если там подходящие условия. Где именно в Вустершире проживает ваша тетушка?

– В окрестностях города под названием Маркет-Снодсбери.

– Воздух там чистый?

– Туда ходят целые поезда с желающими подышать.

– Вы будете вести там спокойный образ жизни?

– Почти летаргический.

– Не станете засиживаться по вечерам?

– Ни в коем случае. Ранний ужин, отдых с хорошей книгой или кроссвордом и мирный отход ко сну.

– В таком случае, поезжайте.

– Отлично! Сейчас же позвоню тетушке.

Я имел в виду мою славную и достойную тетю Далию – не путать с тетей Агатой, которая жует битое стекло и на полнолуние, как сильно подозревают, превращается в волка-оборотня. А тетушка Далия, добрейшая из всех, кто когда-либо гонял по полям лис, – что она обожала делать в молодые годы в рядах охотничьих обществ «Куорн» и «Питчли», – если когда в оборотня и превращалась, то наверняка в безобидного и веселого, с которым приятно иметь дело.

К счастью, врач дал мне зеленый свет, не вникая в подробности, поскольку более вдумчивый допрос показал бы, что у тети Далии служит французский повар, который не знает себе равных. Ясное дело, любой врач, узнав такое, тут же посадил бы пациента на диету.

– Ну что ж, – жизнерадостно заключил я, сияя улыбкой, – весьма благодарен за участие и советы! Чудесная погода, не правда ли? Всего вам самого-самого!

Озолотив эскулапа, я отправился звонить тетушке. Вместо обеда в Брайтоне мне предстояло напроситься к ней в гости, а это далеко не всегда легко. Если тетушку Далию беспокоят какие-нибудь семейные катаклизмы, она может запросто осведомиться, нет ли у меня собственного дома, а если есть, то какого черта я там не живу?