Электронная библиотека » Петр Вяземский » » онлайн чтение - страница 2

Текст книги "Тальма"


  • Текст добавлен: 16 октября 2020, 06:04


Автор книги: Петр Вяземский


Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика


Возрастные ограничения: +12

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Не смотря на сии и так уже длинные выписки из книги г-жи Сталь, не можем удержаться от удовольствия привести еще одно письмо знаменитой женщины к знаменитому актеру, письмо мало известное. Кроме того, что приятно заниматься извлечениями из сочинений автора, всегда исполненного мысли и чувства, но нам кажется, что и для многих читателей сии выписки могут показаться занимательными, тем более, что, по странному небрежению, большая часть из сочинений г-жи Сталь может иметь еще цену новости на языке нашем.

Письмо к Тальме

Июля 1809.

«Не бойтесь, чтобы я последовала г-же Милорд и возложили на вашу голову венок, в минуту наиболее патетическую; но вас могу сравнивать только с вами самими и потому скажу вам, Тальма, что вчера вы превзошли совершенство и самое воображение. Есть в этом произведении, не смотря на все его погрешности, обломок трагедии, которая сильнее нашей, и дарование ваше явилось мне в роли Гамлета, как гений Шекспира, но без его неровностей, без его повадок (gestes familiers), внезапно облагороженных до высшей степени благородства. Сия неизмеримость природы, сии запросы о жребии нашем общем, в виду сей толпы, которая умрет и казалось слушала вас, как вещателя рока; сие явление привидения ужаснейшего во взорах ваших, чем в самом грозном образе; сие глубокое уныние, сей голос, сии взгляды, поведающие чувства, сей характер выше всех размеров человеческих: все это восхитительно, три раза восхитительно, и сии впечатления, которым подобных искусство еще никогда во мне не рождало, независимы от дружбы моей к вам: я вас люблю в комнате, в ролях, где вы равны себе; но в сей роли Гамлета вы увлекаете мой восторг до того, что это уже были не вы, что это была не я: это была поэзия взглядов, выражений, движений, до которой еще ни один писатель не достигнул. Прощайте, извините меня, что я пишу к вам, когда ожидаю вас сегодня утром в час, а вечером в восемь; но если приличия общественные не должны были бы все умерять и задерживать, то не знаю, не бросилась-ли бы я вчера с гордостью к вам, чтобы поднести венок, который принадлежит вашему таланту более чем всякому иному: вы тут уже не актер, вы человек, возвышающий природу человеческую, давая нам новое понятие. Прощайте до часа. Не отвечайте мне, но любите меня за мое восхищение».

Тальма был женат и жена его также являлась на сцене с успехом. Из сведений, собранных нами выше, можно убедиться, что он был человек умный, сведущий и благородного характера. Один талант, как он ни будь велик, и особливо же талант сценический, не достаточен, чтобы привлечь личное уважение и приязнь людей отличных, а мы видели, что Тальма имел друзей, коими гордиться можно. В домашней жизни и в общежитии он был так же привлекателен, как был восхитителен на сцене. Вот что говорит о знакомстве своем с ним леди Морган, в сочинении о Франции, а сей свидетель, как Английской нации, не подозрителен в излишнем потворстве. «Величавость и сила трагические Тальмы на сцене образуют противоположность, равно разительную и приятную, с простотою, радушием, веселостью его обхождения в обществе. Никогда не встречавшись с Кориоланом в гостиной и видевши его только на форуме, я думала, что найду в сем актере, в быту домашнем, торжественность и напыщенность, присвоенные его званию, прием холодный, речь мерную; одним словом, думала найти актера; но, напротив, я заметила в простых обычаях и непринужденном обращении сего знаменитого человека одни признаки хорошего воспитания и совершенного уменья жить».

Многие из наших соотечественников также знали его лично и успели оценить в нем прекрасные качества актера и человека, а один из них, В. Л. Пушкин, был с ним в дружеской связи, во время пребывания своего в Париже, о коем может сказать он с отрадным воспоминанием:

 
Не улицы одни, не площади и домы,
Делиль, Сен-Пьер, Тальма мне были там знакомы.
 

В часы досуга актер давал Русскому поэту уроки в декламации Французской и перечитывал с ним некоторые из своих ролей. Многим, может быть, еще памятно, как в обществе приятелей и приятельниц, Василий Львович любил декламировать, между прочим, рассказ Макбета, выше упоминаемый. Сообщаем читателям остроумную записку Тальмы к нему:

Je n'ai, point de crime à commettre samedi. Ma conscience est à l'aise ce jour là. Je n'ai affaire ni aux Euménides, ni aux Furies; elles ont bien voulu m'accorder cet intervalle de repos pour aller offrir mon hommage à Madame la Princesse Dolgorouki. A samedi donc, tout à vous

Talma[2]2
  Не совершаю никакого преступления в субботу. В этот день моя совесть на просторе. Не буду иметь дела ни до Эвменид, ни до Фурий; им угодно было дать мне сей отдых, чтобы я мог засвидетельствовать мое почтение княгине Долгоруковой. И так до субботы, весь ваш Тальма.


[Закрыть]

Не станем входить в подробное описание обстоятельств, последовавших за болезнию и кончиною Тальмы, умершего в Париже 19-го октября 1826 года. Они слишком еще свежи в памяти читателей газетных. Если получим полные жизнеописания его, вышедшие во Франции уже по его смерти, то можно будет извлечь из них дополнение к сей статье, писанной, так сказать, за глаза, под руководством сведений разбросанных по разным биографическим словарям и театральным альманахам. Может быть, придется и поправить некоторые погрешности, в которые могли вовлечь невольно различные указатели. Замечательно, что погребение Тальмы совершилось без шума и без народного волнения. Известно, что Французские актеры отлучены от церкви и что смертные останки их не могут быть отпеваемы в храме Божием, если актеры при жизни не отреклись от звания своего. Нам, северным варварам, по выражению некоторых соевропейцев, кажется неимоверным сей обычай просвещенного Запада. Всего в этом деле забавнее, или прискорбнее, судя по точке, с которой смотришь, есть исключение из сего постановления, – кого-же? оперных актеров и оперных танцовщиц, потому что Французская опера, то есть, театр, на коем даются большие оперы и балеты, именуется королевскою академиею музыки, и таким образом академические фигурантки, или плясовые академики, вакханки, баядерки, нимфы пользуются, под академическою фирмою, правом, от коего отрешены трагические Эсфири, Аталии, Меропы. Разумеется, что не все во Франции признают красоту сего чудного установления, и потому погребение актера в Париже нередко бывает поводом к явлениям существенно-трагическим. Памятно, как в день погребения актера Филиппа, народ бросился в дворцу и просил Карла X, не задолго перед тем вступившего на престол, разрешить вынос гроба в церковь. Король выслушал депутацию благосклонно, на не принял на себя разрешения дела, не подлежащего его ведению. Тальма, желая избегнуть невольного действия в драме по смерти, назначил в духовном завещании своем, чтобы прямо понесли тело его на кладбище. Так и было сделано. Обряд погребения его совершился спокойнее, но не менее величественно и умилительно. Люди, отличные по дарованиям и по знанию своему, литтераторы, ученые, художники, государственные сановники, многочисленная толпа народа следовали в глубокой, тихой горести за гробом любимца своего, который некогда с такою силою волновал их души впечатлениями возвышенными, поражал изящным. ужасом, уклевал могуществом вдохновения, и был для них избранным посредником между миром идеальным и миром положительным, между историею и поэзиею. Товарищи его и литтераторы в речах надгробных заплатили дань признательности общественной человеку и согражданину, Тотчас открылась подписка на сооружение памятника незабвенному в летописях драматических, и значительные суммы от разных лиц, от разных званий, из разных мест сливаются для выражения одного чувства, одного высокого помышления: увековечить знамение благодарности современной Жизнь, дарования Тальмы были достоянием народным; смерть его почитается народною печалью. Должно отдать справедливость Французам: они хорошо понимают просвещенный патриотизм, и сие чувство горести народной, если хотят народного самохвальства, должно быть чувством живительным и производительным. Как не предпочесть его мудрому бесстрастию, стоической неподвижности, которые молча совершают свое поприще и не озаряют ни одним восторгом, и не оглашают ни одним сердечным словом гробовое молчание населенной пустыня.

Статья наша, вероятно, покажется иным читателям непомерно и не кстати длинною. Оно, может быть, и так. Но у нас вообще так мало дельного говорится о драматическом искусстве, о театре и о сценических представителях его; наш театр со всеми принадлежностями стоит так одиноко, обращает на себя такое маловажное и второстепенное внимание, что мы воспользовались случаем и не прямо до нас относящимся, чтобы выставить театральные вопросы в надлежащем их виде. Русские актеры, или готовящиеся в этому званию, могут извлечь полезные сведения и поощрения из очерка, набросанного нами. Они увидят из примера, данного Тальмою, какими приготовительными началами, каким долготерпением в изучении искусства, какими усилиями образуются великие сценические художники. Хорошие-ли драматические писатели пробуждают хороших актеров, или, на оборот, хорошие-ли актеры содействуют развитию драматического искусства в данную эпоху, – вопрос еще не совершенно решеный. Вероятно те и другие служат себе взаимно вспомогательными средствами. Но нет сомнения, что там, где мало творчества в драматических, не скажу, созданиях, а разве изданиях, там и сценическому искусству негде почерпать вдохновения свои, негде образовать себя. Заметим, что актеру, для достижения полного успеха, предстоят затруднения, которые легко может избежать автор. Автор избирает предмет свой, событие, эпоху, лице, которое он желает воспроизвести. Скажем просто, он садится за работу, за свой письменный стол, когда ему хочется, когда чует он в себе свежую, пробежавшую струю вдохновения. Актер, так сказать, невольник искусства своего, которое многими окраинами нисходит до ремесла. Он часовой и должен простоять столько-то часов на определенном ему месте, а между тем актер, и особенно в высшей драме, должен изучить историю, физиогнонию предстоящей ему эпохи, нравы общества во всех видах его и в разные времена, он должен быть живописец, археолог, моралист, сердцеведец, проникать в глубокия тайны натуры человеческой, сердца человеческого, многое сам перечувствовать, иное угадать, перевести часто на всем понятный и живой язык темные намеки, недомолвки автора. Он должен зрителям и слушателям передавать, так сказать, в натуре все то, что он приобрел искусством и переработал в себе. Способы, гении авторов различны, а актер должен один усвоить себе гениальные натуры Расина, Корнеля, Вольтера. Имя актера легион. Конечно, ему нужны врожденные способности, дарования, вдохновение; но нужна и наука разносторонняя, почти всеобъемлющая, но вместе с тем и частная, так сказать, мелочная. Тальма часто и понимал роли свои иначе, чем знаменитые предшественники его, но обращал прилежное и совестливое внимание и на одежду свою: он иначе одевался, чем они, иначе ходил, стоял, сидел.

При этих соображениях, осмелимся думать, что и наша статья может принести свою относительную пользу.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации