Текст книги "Девушка из Моря Кортеса"
![](/books_files/covers/thumbs_240/devushka-iz-morya-kortesa-9584.jpg)
Автор книги: Питер Бенчли
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Однажды она наткнулась на китовую акулу. Такой встречи Палома не пожелала бы никому.
Ее первой реакцией на долю секунды был шок, затем – ужас, а когда она до конца осознала, кто перед ней появился, – дрожь, покалывание и тепло, разливающееся в животе.
Китовая акула поднялась со дна медленно, будто паря. Она оказалась таких гигантских размеров, что в мутной воде нельзя было видеть ее хвост и голову одновременно. Однако можно было разглядеть, что она была горчично-желтого цвета в крапинку. Палома поняла, что ей нечего опасаться: китовые акулы питаются планктоном, мелкими креветками и другой микроскопической живностью.
Хобим предупреждал ее, что здесь можно встретить китовую акулу, стараясь подготовить дочь к возможному потрясению при встрече с этим гигантом.
«Китовой акулы нужно остерегаться только в одном случае», – произнес тогда Хобим без тени иронии.
«В каком?» Палома подумала, что речь идет об острых плавниках или огромных зубах, способных раздробить ее кости.
«Если ты подплывешь к ней, когда эта рыбина откроет рот, разожмешь ей челюсти, протиснешься вовнутрь и заставишь ее сжать челюсти позади тебя».
«Отец!»
«Даже в этом случае я сильно сомневаюсь, что ты ей понравишься. Скорее всего, она просто покачает головой и выплюнет тебя».
Палома прыгнула на отца, обвив его руками и ногами, и попыталась укусить его за шею.
В тот раз, окончательно убедившись, что перед ней – китовая акула, девушка опустилась вниз и подплыла поближе к этой самой большой в мире рыбе. Как раз в тот момент акула замедлила свой ход настолько, что Палома смогла потрогать ее за голову и провести рукой по бесконечным выступам на ее спине. Акула, казалось, не замечала присутствия девушки и продолжала лениво продвигаться вперед, слегка помахивая хвостом. Когда Палома дотронулась наконец рукой до хвоста, она задохнулась от изумления, ведь только хвостовой плавник был ростом с нее саму! Один взмах хвостом – и Палома была отброшена мощной волной в сторону, как беспомощная щепка.
Затем китовая акула скрылась в серо-зеленом мраке, неуклонно двигаясь вперед, словно выполняя какое-то задание. Создавалось представление, что она двигается по заданному маршруту или целой серии маршрутов, запрограммированных природой миллионы лет назад.
Но сейчас, когда Палома отдыхала на поверхности, опустив лицо в воду и глубоко вдыхая через резиновую трубку, ей так хотелось стать частью морского царства и не быть в заключении там, на суше. Под водой она видела нечто большее, чем спокойную рутину повседневной жизни: все находилось в неустанном движении, постоянно начеку и – в идеальной гармонии.
Вдруг она почувствовала легкую перемену в давлении воды на ее тело. Обычно это означало, что что-то произошло или должно вот-вот произойти. Вода облегала ее тело теснее, как будто нечто огромных размеров двигалось в ее сторону на большой скорости.
Палома инстинктивно дала задний ход, стараясь скрыться от этого невидимого «нечто». Чувствовалось, что оно подходит все ближе и ближе, и вот давление воды уже начало выталкивать ее из воды.
Когда она увидела это «нечто», оно оказалось черного цвета.
Кроме того, у него были крылья. Морское животное двигалось вперед, совершая мощные взмахи крыльями, и все на его пути разлеталось в стороны. Его рот представлял собой темную пещеру, прикрытую двумя рогами. Рога были нацелены прямо на Палому, словно для того, чтобы схватить ее и запихать в эту зияющую дыру.
Перед ней был манта-рэй. И хотя разум подсказывал девушке, что бояться нечего, тем не менее ее охватила паника. Почему он движется прямо на нее? Почему не свернет?
Волна, поднятая манта-рэем, все дальше выталкивала Палому на поверхность. Дыхание застряло у нее в горле. В голове проносились мысли о том, что нужно что-то предпринять. Мысли противоречили одна другой, и Палома не совершала никаких действий. Она был парализована.
В нескольких метрах от нее манта-рэй вдруг наклонил одно крыло и изогнул спину, показав белое сияющее брюхо. На каждой стороне было по пять подрагивающих жабр, напоминающих полумесяц.
Тут манта-рэй рванул вверх и выпрыгнул на поверхность – плотный кусок плоти идеально треугольной формы. По всем законам природы он не должен был летать. Но вот он летел, выпрыгнув из воды на свободу и устремившись в небо.
Палома была настолько поглощена этим зрелищем, что уже не замечала оглушительного рева, издаваемого манта-рэем. Звук был похож на всепоглощающий, адский гул ветра во время урагана.
Палома подняла голову, провожая взглядом черного исполина, разбрасывающего вокруг похожие на бриллианты крупные капли воды. На мгновение он застыл в воздухе, обрамленный ореолом солнечного света.
Падая брюхом вниз, манта-рэй хлопнулся об оловянную поверхность моря, вызвав неистовый взрыв. Оглушительный звук был похож на громовой разряд, разрывающий тучи в грозу.
Теперь Палома смогла наконец выдохнуть, издав возглас восторга. В прошлом она наблюдала прыжки манта-рэев, большей частью молодых и чаше всего в сумерках. Ей всякий раз казалось, что те кувыркаются от счастья.
Но эти рыбы не могут быть «счастливыми». Жители острова говорили о них как о допотопных животных, имея в виду низших, примитивных и глупых тварей. Ближайшими родственниками манта-рэев были акулы и скаты. Издавна считалось, что древние животные не испытывают боли или удовольствия, счастья или страдания. Их маленький мозг работает эффективно, но возможности их ограниченны.
Палома соглашалась с такой точкой зрения, да и отец не переставал внушать ей, что не следует наделять животных человеческими качествами. Это отбирает у них самое ценное – их индивидуальность и их место в природном царстве. Хобим испытывал особое презрение к тем, кто пытался приручить диких животных, сделать их домашними и научить тому, что он называл «человечьими выходками».
Он полагал, что таким образом люди старались избавиться от страха перед животными, ведь животное, приученное ходить на задних лапах или выпрашивающее еду, казалось уже не таким диким, не столь опасным, больше походило на человека. Однако при этом оно теряло свою цельность.
Но что же было на уме у этого манта-рэя? Почему вдруг ему вздумалось попрыгать здесь, в двух шагах от нее, когда море было пустым на многие километры вокруг? На острове считалось, что манта-рэи выпрыгивают из воды лишь затем, чтобы избавиться от паразитов – мелких тварей, пристающих к большому животному с целью пропитания. Некоторые из этих паразитов – маленькие рачки, пиявки и черви – вырывали норки в теле манта-рэя и питались его плотью. Были также рыбки под названием прилипало или ремора с присосками на голове. Они не считались паразитами, а просто присасывались к манта-рэям, чтобы перемещаться на большие расстояния, не причиняли им никакого вреда и питались тем, что манта-рэи не успевали поедать на своем пути.
Хобим утверждал, что, подпрыгнув в воздух, манта-рэи лишали паразитов кислорода (те, как и сами рыбы, получают кислород из воды, а не из воздуха) и этот внезапный шок заставлял паразитов отцепиться от хозяина. Если же это не помогало, они в конце концов отлетали от удара, когда манта-рэи плюхался назад в воду.
Все, что говорил Хобим, казалось Паломе логичным. Но на этом манта-рэе не было видно паразитов, и в том, как он совершал свои прыжки, чувствовались сила, энергия и возбуждение.
Слухи, ходившие на острове, призывали опасаться манта-рэев. Поговаривали, что они пожирают неосмотрительных моряков и рыбаков. Непослушных детей пугали, обещая бросить в море вместе со стаей этих рыб.
Но Палома помнила, как несколько месяцев назад она так же ныряла у подводной горы и увидела манта-рэя с поверхности воды. Тот «летел» по воде с грациозностью ястреба, поднимаясь и опускаясь, словно на ветру. И что удивительно, никто из обитателей подводной горы не испугался его, не бросился прочь с его пути и не попытался укрыться в камнях. Они словно знали, что манта-рэй сам будет стараться их избегать: он то слегка поднимал крыло, чтобы пропустить под собой пару морских окуней, то опускался ниже, проплывая под косяком каранксов.
В тот день на краю подводной горы, за небольшим косяком рыб, вода казалась серой и мутной – знак того, что целое облако планктона затянуло на отмель. Манта-рэй двинулся в сторону этого облака и, приблизившись к нему, вновь заставил Палому поразиться. Он развернул свои столь устрашающие рога в стороны, и те оказались двумя гибкими плавниками. Манта-рэй заработал ими, загоняя воду с планктоном себе в пасть.
Сделав три ходки через планктонное облако, он, явно удовлетворенный, поднялся наверх и исчез вдали.
И вот сейчас, когда ее дыхание успокоилось, а пульс замедлился, Палома сидела и ждала, не выпрыгнет ли манта-рэй еще раз. Ей хотелось еще раз увидеть вблизи, как тот вырвется на поверхность, услышать его рев и вновь стать свидетелем водяного взрыва.
Когда через какое-то время тот так и не появился, Палома опустила лицо в воду и огляделась вокруг. Должно быть, манта-рэй ушел на глубину, поскольку жизнь на горе вернулась в обычное русло. Тогда Палома решила опять нырнуть на дно.
Она сделала несколько глубоких вдохов и стала быстро опускаться по якорной веревке. Найдя ту же скалу, она снова обхватила ее ногами. Интуиция подсказывала ей, что должны произойти какие-то изменения на дне, вызванные событиями на поверхности. На самом деле ничего не изменилось: те же рыбы плавали вокруг тех же подводных скал, те же мурены высовывались из тех же нор, те же каранксы проплывали мимо в поисках еды.
И все же произошла одна перемена, и, хотя Палома знала, что это должно было случиться, ей стало грустно. Рядом, в небольшом ущелье, тот же спинорог метался взад и вперед. Но теперь вокруг никого не было. Никто не провоцировал и не атаковал его, а движения спинорога стали теперь другими – менее агрессивными и более беспомощными. По крайней мере, так показалось Паломе, и она поняла, что икру спинорога все-таки похитили и он пытается найти ее, почти обезумев и потеряв надежду. Еще одна рыба проплыла мимо. Она была толстой, и плавники казались непропорционально маленькими для такого туловища. Палома подпустила ее как можно ближе и внезапно схватила обеими руками за круглое туловище. Она старалась держать рыбу не слишком крепко и ждала, что же будет дальше.
Сначала рыба попыталась вырваться, а потом вдруг стала надуваться, как воздушный шар. Чешуя на ее спине оттопырилась, превратившись в жесткие белые колючки, губы поджались, а глаза почти исчезли в распухшем теле. При этом рыба неистово размахивала плавниками, которые теперь выглядели неправдоподобно маленькими.
Палома несколько раз подбросила пальцами этот колючий мячик, затем поднесла выпуклую рыбью морду к лицу. Иглобрюх больше не боролся. Он сделал все, что мог, превратившись в неаппетитное угощение, и теперь просто пристально глядел на Палому. Она осторожно отпустила его, и тот быстро убрался прочь. Подплывая все ближе к своему убежищу в скалах, иглобрюх постепенно сдувался и принимал прежнюю форму. Колючки на его спине улеглись и опять превратились в чешую. Когда он оказался у знакомой расщелины, он с легкостью смог протиснуться внутрь и оказался в полной безопасности.
Палома снова почувствовала биение пульса в висках. Ощущение было совсем слабым, и у нее оставалось достаточно времени, чтобы вернуться на поверхность. Однако по природе своей и благодаря наставлениям отца Палома была предусмотрительной и полагала, что лучше пускай у нее будет достаточно воздуха, когда она поднимется на поверхность, чем оставаться до конца на глубине и подвергать себя опасности. Поэтому она оттолкнулась от дна и стала подниматься, повернувшись лицом к покрытой кораллами горе.
Поднявшись метров на пять, она увидела устрицу, прилипшую снизу к большому камню. Палома достала нож из-за пояса и точным движением запястья отковырнула устрицу.
Теперь кровь стучала в висках все громче, и надо было срочно убираться восвояси. Паломе часто хотелось, чтобы у нее были жабры и она могла дышать под водой, как рыба. Но в такие моменты она жаждала лишь одного – глотка воздуха. Она оттолкнулась посильнее и стала быстро всплывать, отчего волосы ее разметались, закрыв стекло маски.
Девушка выскочила на поверхность, сплюнула, хватая ртом воздух, и прижалась к борту пироги, тяжело дыша до тех пор, пока ее тело не насытилось кислородом. Затем она бросила устрицу в лодку, залезла в нее сама и растянулась на дне лицом к солнцу, греясь в его лучах.
Согревшись и обсохнув, Палома разрезала манго на две части и выковыряла ножом сладкую сочную мякоть. Выкинув кожуру за борт, она с любопытством наблюдала, как та была растерзана на части стаей мелких рыб в черную и желтую полоску.
Эти рыбы-старшины плавали повсюду – среди рифов и скал, на глубине и на мелководье. Они внезапно возникали из ниоткуда, стоило чему-то съедобному появиться в воде. Они питались фруктами, костями, орехами, хлебом, мясом, овощами, фекалиями, бумагой, а порой даже покусывали Палому за пальцы ног.
Они были отчаянны, бесстрашны, прожорливы, быстры, и самой лучшей их характеристикой, по мнению Паломы, было то, что они так малы. Если представить себе этакого старшину-мутанта весом килограммов в пятьдесят, он оказался бы настоящим страшилищем.
Палома дала волю своему воображению, представив рыбу-старшину размером с китовую акулу, и снова восхитилась тем, как великолепно природа поддерживает баланс всего живого в течение многих тысяч лет.
Она взяла плоскую устрицу в руку и вставила нож в шероховатый выступ между двумя половинками раковины. Устриц открывать гораздо труднее, чем обычных моллюсков. Чтобы полакомиться теми, нужно лишь сделать надрез, вскрыть раковину поворотом ножа – и готово. Устрицы же все покрыты острыми зазубринами и слизистыми наростами, и можно легко порезать ладонь, если не быть осторожной. Если пойдет кровь, значит, в тот день она больше не сможет нырять, не говоря уже о том, что рискует заработать нарыв, да такой, что придется слечь в постель, а то и того хуже – отправиться на лодке в Ла-Пас к доктору.
В общем, надо быть осторожной, открывая устриц.
Палома терпеливо потыкала ножом по краям раковины, пока не нашла место, где можно всадить нож. Она почувствовала, как нож уперся в мускул, который сжимает створки раковины, и не спеша перепилила его.
Большинство островитян не едят устриц, считая эту пищу опасной. Некоторые из жителей острова, попробовав устриц, заработали расстройство желудка, а несколько из них даже умерло – правда, это случалось довольно редко.
На самом деле не следует лишь оставлять устриц слишком долго на солнце. Они быстро умирают и моментально портятся, а испорченные устрицы – прямой билет до госпиталя в Ла-Пасе.
Но свежие устрицы, прямо из моря, – настоящий деликатес, нечто прохладное, чистое, с богатым вкусом. Палома перерезала мускул до конца, открыла створки раковины и увидела, что эта устрица была именно такой, как надо.
А внутри оказался приз, скрытый глубоко в толще блестящего мяса. Пусть бесформенная, морщинистая, вся в крапинку и размером с полногтя Паломы, но все же это была жемчужина.
4
Палома извлекла жемчужину из раковины и покатала ее в ладони.
Теперь у нее их было двадцать семь.
Остальные жемчужины она собирала больше года, причем с завидным постоянством находила в среднем по две жемчужины в месяц. Однако прошло вот уже больше шести недель с тех пор, как была найдена последняя. Это заставило Палому задуматься: вдруг на всей ее подводной горе было только двадцать шесть жемчугоносных устриц? Ей же необходимо было собрать сорок, а лучше пятьдесят жемчужин.
То, что она теперь нашла двадцать седьмую, вселило в нее надежду. Девушка зажала маленькую жемчужину в кулаке и, возведя глаза к небу, сказала:
– Спасибо.
Никогда не говоря это напрямую, она была убеждена, что благодарит отца. Палома знала, что он умер, но никогда не смогла бы смириться с тем, что он исчез совсем. Ей очень его не хватало, поэтому она и привыкла чувствовать его присутствие. Нет, она не представляла отца живым. Однако ощущала, что он есть где-то рядом, что с ним можно поговорить, попросить о помощи, поведать сокровенное. Ведь отец был единственным человеком в ее жизни, с кем она могла с легкостью делиться всем.
Осознание того, что отец никуда не исчез (а для нее это было именно фактом, настолько она была в этом убеждена), очень помогало Паломе. Он мог утешить ее, несмотря на то что она не слышала его голоса, – с терпением и сочувствием выслушать ее, не соглашаясь, но и не споря, не хваля, но и не критикуя. И каким-то образом то, что окончательный выбор всегда оставался за ней, помогало Паломе принимать нужное решение, выбирать правильное направление.
Конечно, иногда она чувствовала себя по-дурацки, разговаривая с небом, или ветром, или пустой комнатой, и была очень рада, что никто не видит ее в тот момент. Но она знала, что «это» всегда присутствовало рядом с ней. И не важно, что оно было создано ее волей и воображением. «Это» было рядом с ней. Она не старалась найти «этому» четкого определения, предпочитая, чтобы ее представление оставалось достаточно аморфным и не довлело над ней. «Это» было духом – духом доступным и ясным. Палома чувствовала, что она нужна отцу также, как он нужен ей. Они оба были частью одной команды.
Незадолго до смерти Хобим вовлек Палому в заговор.
Через пару месяцев Хобим и Миранда должны были отпраздновать двадцатилетие свадьбы, и он хотел сделать ей какой-то особенный подарок. Так как все деньги уходили на еду и одежду, он решил, что сделает подарок своими руками. И сделать его нужно было в строжайшем секрете: вряд ли Хобиму удалось бы провести Миранду так же, как он провел Палому с пирогой. А раз так, подарок должен быть небольшим, чтобы его можно было легко спрятать.
Поделки из дерева или морских раковин, глиняные фигурки не годились, ведь любому по силам сделать что-нибудь подобное. Подарок должен быть от чистого сердца, а значит, это должно было быть что-то такое, что мог сделать только он, Хобим. Но что же?
Когда ответ был найден, он показался простым и очевидным: конечно же, жемчуг, настоящее жемчужное ожерелье. Из всех обитателей острова только Хобим (а с его легкой руки теперь и Палома) владел старинным искусством ныряльщика и охотника за жемчугом. В то время это занятие уже не приносило дохода, а было лишь развлечением. Жемчужные плантации были уничтожены больше пятидесяти лет назад, и даже если бы они возродились, спрос на природный жемчуг практически исчез. Теперь все предпочитали искусственно выращенный жемчуг: он был более круглым, лучше блестел.
Однако Хобим не любил такой жемчуг:
«Да, эти жемчужины гораздо красивее. Да, они тоже морского происхождения. Но они же искусственные! Человек опять старается улучшить природу. Природа – это целая кладовая чудес. И там ничего нельзя улучшить, можно только изменить».
До своей смерти он нашел только пять жемчужин, но при этом помог Паломе стать настоящим искателем жемчуга. И тогда она решила завершить то, что Хобим и она начали вместе. Теперь, когда отца не стало, только она могла довести дело до конца.
Палома часто думала о том, как же ей преподнести ожерелье матери. Ей не хотелось слишком сентиментальничать, но при этом Миранда должна была знать, что это – подарок от Хобима, и не важно, кто именно собрал почти весь жемчуг.
Хобим учил своих детей, когда те были еще маленькими, что правда всегда лучше лжи. И не только с точки зрения морали. Обычно правду говорить легче. Прежде всего, ее легче запомнить. Однако в этом случае правда оказалась бы неуместной, и Палома решила, что солжет, но лишь самую малость. Она скажет матери, что Хобим собрал весь жемчуг и спрятал его, собираясь сделать ожерелье как раз перед тем, как наступит знаменательный день.
И еще она добавит:
«Слава богу, что однажды он сказал мне по секрету, где они спрятаны, – на тот случай, если с ним что-то случится».
Конечно, Миранда сначала обрадуется, потом загрустит, потом заплачет. Главное, что все эти эмоции будут направлены не на Палому, а на отца – на его дух, его память, – чем бы он ни представлялся девушке.
Палома запихала жемчужину в узкую трещину на борту пироги, чтобы та не каталась по лодке и, не дай бог, не вывалилась, если лодка перевернется. Потом она на несколько минут прилегла отдохнуть. Она знала, что если продолжить нырять сразу после еды, может заколоть в боку или желчь подступит к горлу, а это очень опасно под водой. За желчью последует рвота, а рвотный рефлекс заставит ее вдохнуть; если соленая вода попадет в легкие, это заставит ее закашляться, вдохнуть еще раз – и тогда она запросто может утонуть.
Девушка задремала. Она проспала не больше получаса, а когда проснулась, то живо вспомнила, что ей приснилось, будто какая-то чайка кружила над ее лодкой и смеялась над ней.
Сон не вызвал неудовольствия, лишь любопытство. Палома никогда не связывала сны с реальными событиями. Ее беспокоили лишь сны об отце, потому что потом она никак не могла припомнить, случилось ли это событие на самом деле, до его смерти, или она видела это во сне.
Палома скользнула за борт, ополоснула маску, сделала несколько вдохов и, ухватившись за якорную веревку, устремилась ко дну. Метрах в пяти от поверхности она остановилась.
Что-то было не так. Подводная гора очень изменилась. Палома никак не могла сориентироваться. Или ей это чудится? Может, она проспала дольше, чем ей казалось? Все вокруг выглядело по-другому. Огромная часть юры была покрыта чем-то черным.
Палома закрыла глаза и заставила себя сохранить спокойствие и привести в порядок противоречивые образы, проносящиеся в ее голове. Взяв себя в руки, она открыла глаза и снова взглянула вниз. То, что она увидела, ошеломило ее. В каких-то трех метрах от нее был самый огромный манта-рэй, какого она когда-либо видела.
Он был похож на черную мантию или большое одеяло, которое с этого короткого расстояния почти полностью закрыло подводную гору от ее глаз.
Палому сбила с толку не только близость этого гиганта, но также и то, что был абсолютно неподвижен. Он совершенно неподвижно лежал в воде, будто подвешенный к невидимому потолку, и не казался живым.
Но он должен был быть жив, иначе как бы он тут оказался? Мертвый, он бы попросту опустился на дно.
Девушка опустилась еще глубже, ожидая, что животное в любой момент взмахнет крыльями и уплывет прочь. Но манта-рэй не двигался с места.
Пальцы ее ног теперь почти касались его спины, и подводная гора была полностью скрыта. Палома словно приземлилась на черное поле, простирающееся вокруг, насколько хватало взгляда. Манта-рэй был метров шесть в поперечнике. Палома прикинула, что ее туловище уместилось бы на нем четыре раза в длину и еще осталось бы свободное место по краям.
«Наверное, это дед всех манта-рэев, – подумала она. – Отчего же он парит на глубине? Может, он собрался умирать?»
Паломе стало не хватать воздуха, и надо было подниматься на поверхность. Стараясь не взбалтывать воду, она начала всплывать. Удалившись на некоторое расстояние от манта-рэя, девушка охватила взглядом все животное целиком и теперь смогла разглядеть, почему оно так странно себя ведет. Что-то узкое и длинное болталось сзади и сбоку от него.
Она выскочила на поверхность, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и, набрав воздуха, нырнула опять. Манта-рэй не сдвинулся с места. На этот раз Палома подплыла к нему спереди, и ей сразу стало ясно, что произошло.
На левом боку животного, рядом с «рогом», зияла широкая и глубокая рана, из которой торчали переплетенные веревки, концы которых свободно болтались, подобно хвостам.
Должно быть, манта-рэй запутался в рыбачьих сетях, запаниковал и стал беспомощно биться, пытаясь выпутаться, отчего тугие веревки только глубже врезались в его плоть. Наконец он выпутался, несомненно, оставив позади разъяренного рыбака, проклинающего свою судьбу, повторяющего снова и снова, что манта-рэй – дети дьявола и не заслуживают ничего, кроме смерти.
Но это освобождение было кажущимся, так как теперь манта-рэй был обречен на смерть. Палома видела много раненых животных – порезанных, расцарапанных крючками или покусанных, и она знала точно, что им не стоит ждать от других обитателей моря пощады и снисхождения.
Манта-рэй уже и так ослаб от ранения, а поскольку веревки продолжали растравлять рану, не стоило и надеяться, что она начнет заживать. Не имея сил на поиск необходимого пропитания, он будет есть еще меньше и ослабеет еще больше.
И спустя немного времени манта-рэй начнет распространять вокруг сигналы тревоги, которые тут же будут получены всеми жителями горы, и особенно крупными животными, хищниками.
Сначала появятся маленькие прожорливые рыбешки вроде рыб-старшин. Сигналы, подаваемые манта-рэем, будут означать, что эти маленькие обжоры могут безопасно поживиться кусками отмирающего мяса из открытой раны. Таким образом рана сделается еще больше.
А манта-рэй будет слабеть дальше. Постепенно он начнет казаться – а потом и действительно станет – менее устрашающим. Его сенсорные устройства, которые не заглушить хитростью, станут подавать сигналы, свойственные беспомощному животному. В конце концов манта-рэй неизбежно совершит неумышленное самоубийство.
Постепенно соберутся акулы и начнут кружить на расстоянии, прислушиваясь к каждому новому сигналу, пока одна из них – возможно, особенно голодная, возбужденная или просто дерзкая – не вырвется из круга, не бросится на манта-рэя и не отхватит от его туловища кусок мяса.
Тогда уже конец настанет быстро: взрыв крови, целое облако растерзанной кожи и сухожилий.
Подплывая к манта-рэю, Палома снова услышала биение в висках. Животное чувствовало ее присутствие и глазом, расположенным внизу у пасти, следило за ее передвижениями, но само не шевелилось.
Оказавшись над головой животного, девушка притормозила, ухватившись за твердый выступ над его ртом, как раз между двумя рогами. Плоть в этом месте была твердой, как напрягшийся мускул, но скользкой – покрытой естественным слоем слизи. Это не вызвало у Паломы отвращения, ведь она дотрагивалась до многих рыб и ей было знакомо это ощущение. Слизь предохраняет животных от бактерий и других опасностей, которыми изобилует морская вода.
Хобим учил, что, если в сети попалась ненужная тебе рыба и ты хочешь ее освободить, следует брать ее очень осторожно, чтобы ненароком не соскрести с ее кожи защитное покрытие. Если повредить слизистый слой, на этом месте образуется ранка, которую может обнаружить паразит и наестся вдоволь. Если рыбу слишком много трогать руками, после этого она долго не живет.
Очевидно, манта-рэя прикосновение Паломы не слишком удивило. Он не стал отстраняться от нее, не встряхнулся и даже не вздрогнул. Не совершая ни малейшего действия, он продолжал неподвижно висеть, распростертый в толще воды.
«Он совершенно не боится меня, – подумала Палома. – Да и чего ему бояться? Врагов у него нет. Но ведь я – необычное животное, и я дотронулась до него. А в природе не принято позволять другим животным вот так запросто трогать себя. Впрочем, манта-рэи все же терпят ремор, прилипших к их туловищам и тянущихся позади. Может, он принял меня за ремору».
Быстрое подводное течение поддерживало Палому в горизонтальном положении, и ее ласты развевались, подобно флагу на сильном ветру. Каким-то образом манта-рэю, несмотря на течение, удавалось оставаться абсолютно неподвижным, вроде бы не прилагая к тому никаких усилий. Если бы Палома разжала пальцы, ее бы тут же отнесло в сторону.
Она ухватилась второй рукой за тот же мускулистый выступ, поджала ноги и опустилась на спину манта-рэя. Кожа у него была как у акулы – даже не совсем кожа, а нечто похожее на коврик, сделанный из миллионов мельчайших зубчиков. Зубчики были направлены назад, поэтому, когда Палома погладила кожу от головы к хвосту, та показалась гладкой, словно вымазанный жиром глиняный горшок. А когда она подтянула колени и провела по коже в противоположном направлении, то оцарапалась, как об наждак.
Ужасная рана на теле манта-рэя оказалась под левой рукой Паломы. Некоторые веревки врезались в толщу мяса на несколько сантиметров. Обнажившееся мясо животного было в основном беловато-серым, но в некоторых местах встречались розовые и желтые участки.
Однажды, за год до смерти Хобима, странное существо подплыло к подводной горе и напало на косяк каранксов, оставив у них на боках гноящиеся раны. Хобим поймал одну из рыб и показал ее Паломе, отмечая разные оттенки мяса у больной особи. Здоровые участки были бело-серыми, воспаленные – розового цвета, а желтые участки гноились – значит, организм животного включил свои защитные механизмы.
Несколько веревок высовывались из раны, как змеи, и тянулись позади, развеваясь в быстром потоке воды. «Интересно, ему больно? – подумала Палома. – Наверняка больно. Вот почему он не сдвигается с места. От движения веревки натянутся и начнут мотаться еще больше, отчего боль только усилится».
Ухватившись покрепче за выступ на голове манта-рэя правой рукой, она опустила левую и дотянулась ею до веревки, запутавшейся близко к поверхности раны. Веревка была вся перекручена и завязана в узлы и болталась взад и вперед в потоке воды.
«Все нужно делать быстро, – сказала себе Палома, – как доктор, делающий укол. Схватить веревку, вытянуть и отбросить в сторону до того, как животное поймет, что происходит».
Она просунула пальцы поглубже в веревочный клубок и зажала как можно больше веревки в кулак. И потом дернула.
Манта-рэй пришел в движение, словно по нажатию выключателя. Он взмахнул обоими крыльями одновременно, подняв такой водоворот, что Палому снесло с его спины и она кувырком полетела в сторону.
Когда она наконец остановилась, расчистила маску и дождалась, пока разойдется облако пузырьков, манта-рэй уже был вдалеке, уплывая прочь в темную даль, с веревками, развевающимися позади. Он не издал ни звука, но Паломе показалось, что она все же слышала сдавленный вопль боли.
Она оттолкнулась и поплыла вверх, таща за собой веревки и жалея, что у нее не было времени ухватить их побольше. Тогда у манта-рэя оставалось бы больше шансов выжить.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?