Текст книги "Три твои клятвы"

Глава 6

– Яхочу услышать все про ваш ужин, – сказал Брюс после того, как они обнялись и поцеловались и она села напротив него в мексиканском ресторане в центре города.

– Боже, тот ужин… – сказала она. – Он был восхитителен.

– Расскажи мне о нем.

Эбигейл нервничала: что будет, когда она впервые увидит Брюса после поездки в Калифорнию? И вот теперь она была так несказанно рада, что говорит с ним, что он не разглядел написанную на ее лице неверность, что подробности того ужина полностью вылетели у нее из головы.

– Дай мне подумать минутку, – сказала Эбигейл. К счастью, ее спасла официантка, появившаяся, чтобы принять заказ на напитки.

Когда Брюс спросил ее снова, воспоминания о том ужине вернулись к ней, и она описала его блюдо за блюдом. Он слушал подробности с таким довольным видом, что Эбигейл слегка расслабилась, хотя чувство вины не угасало. Все будет хорошо, подумала она. Вроде выкрутилась…

Неделей ранее, выскользнув из номера Скотти (она все еще называла его именем, которое сама придумала), Эбигейл попыталась заснуть в своей гостиничной кровати, но смогла урвать лишь пару часов прерывистого нервного полусна. Каждый раз, когда ей казалось, что она вот-вот провалится в сон, в ее сознании всплывали образы того, что только что произошло. Не успела она опомниться, как наступило утро. Эбигейл отправила всем своим подружкам сообщение, что она еще спит и пропустит бранч, а затем кинула отдельное сообщение Зои с просьбой заглянуть к ней в номер, когда у той появится такая возможность. Пять минут спустя, выглядя так, будто она крепко проспала десять часов, Зои пришла к ней с тарелкой круассанов. Как только дверь за ней закрылась, Эбигейл поведала подруге о том, что произошло.

– Господи, – сказала Зоя. – Это на тебя непохоже.

– Не знаю, что на меня нашло… Я была пьяна, но не настолько. Думаю… вдруг я подсознательно пытаюсь что-то себе сказать? Вдруг я не хочу выходить замуж за Брюса?

– Так… Вот что думаю я, – сказала Зои. – Не руби с плеча. Подожди несколько дней. Посмотри, каково это будет – снова увидеть Брюса. Посмотри, будешь ли все еще думать об этом парне…

– Дело не в парне. Это было романтично, но он женат, и он даже не в моем вкусе…

– И ты не знаешь его имени.

– Боже, – сказала Эбигейл и рассмеялась, хотя движение лицевых мышц доставляло ей боль. – Я даже не знаю его имени.

– Вот только не ругай себя. Подожди несколько дней и посмотри, что ты будешь чувствовать. Может, это что-то значило, и тогда ты можешь поговорить с Брюсом…

– Это убьет его.

– Не беспокойся об этом сейчас. Если ты захочешь порвать с ним, ему не нужно знать о том, что здесь произошло.

– Хорошо, – сказала Эбигейл и глубоко вздохнула. Несмотря на сложности собственной жизни, Зои всегда давала отличные советы. Эбигейл все это время держала в руке круассан, но не попробовала ни кусочка. И вот теперь откусила маленький, и крошки упали ей на колени.

– Один вопрос, – сказала Зои. – Презерватив?

– Да, мы использовали презерватив.

– Хорошо. У него с собой был презерватив?

– Ну, у меня не было… Так что да. Ты считаешь, когда женатый парень берет с собой в поездку презерватив, это должно настораживать?

– Я этого не говорила.

– Боже, жуть какая… Меня что, обманули?

– Ш-ш-ш, расслабься. Тебе-то самой понравилось?

– Да, было очень даже неплохо.

«Даже лучше, чем неплохо», – подумала Эбигейл, но вслух говорить этого не стала.

– Может, это самое главное. У тебя была интрижка до свадьбы, и никому, кроме меня, не нужно об этом знать. Такие вещи случаются. Лучше сейчас, чем через год.

– Ладно. Только никому не говори, пожалуйста.

– Да иди ты… Кому я скажу?

– Знаю. Мне просто нужно было сказать это вслух.

– Я никому не скажу. Не кори себя. Что случилось, то случилось.

Эбигейл последовала ее совету и постаралась не принимать никаких решений, пока не увидит своего жениха. И вот теперь они обедали вместе, и Брюс был искренне рад ее видеть. Эбигейл все еще чувствовала себя виноватой, но, возможно, она раздувала из мухи слона… Она будет верна в браке, а это был последний момент незамужней жизни. В конце концов, откуда ей знать, что Брюс не сделал то же самое во время своего холостяцкого путешествия?

Возможно, потому, что обед, к ее великому облегчению, прошел гладко, Эбигейл выпила две «Маргариты». Затем, когда они пили кофе и ели напополам кусок фруктового пирога, она не задумываясь выпалила:

– Я пока еще не слышала подробностей твоего холостяцкого уикенда. Есть что-то, о чем я должна знать?

Брюс улыбнулся, прищурившись.

– Почему? Ты хочешь в чем-то признаться, рассказать о своем путешествии?

– Нет. Я спрашиваю тебя про твое. Это была чисто мужская вечеринка или вы вместе ходили в какой-нибудь стрип-клуб?

– Стрип-клубы Пьюджет-Саунд – самые крутые. Ты этого не знала?

– Не знала. Но тогда тебе стоит посмотреть стриптиз-шоу в Пайети-Хиллс. Очень впечатляет.

Его улыбки как не бывало.

– Хотя мы еще не женаты, – сказал он, – я считаю себя помолвленным с тобой. С того самого момента, как мы впервые поцеловались. Знаю, вначале ты не испытывала тех же чувств ко мне, но я надеюсь, что теперь ты их испытываешь.

– Боже, да… Извини. Я просто пошутила.

– Ты уверена, что в Калифорнии ничего не произошло?

Эбигейл чувствовала, как ее щеки заливает краска. Хотелось надеяться, что Брюс подумал, что это просто алкоголь, который она выпила.

– Зои слегка распустила руки, когда застегивала молнию на моем платье.

Наконец он улыбнулся.

– Извини, я стал слишком серьезен… Хотел бы я быть тем парнем, который ничего не берет в голову… но я, увы, не такой. Я верю в верность.

– Я тоже.

После ресторана Эбигейл медленно пошла в свою квартиру, чувствуя себя гораздо лучше.

Боже, в каком напряжение она провела последние несколько дней! Придя домой, внезапно почувствовала, что уже соскучилась по Брюсу, и позвонила ему.

– Привет, – сказал он с легкой тревогой в голосе.

– Привет.

– Ты что-то забыла в ресторане?

– Нет. Просто хотела поговорить с тобой. Ты не против?

– Конечно нет. Хотя мне кажется, что ты немного пьяна.

– Привыкай. Как только мы поженимся, у нас к каждому обеду будет прилагаться по две «Маргариты».

– Хм, – сказал Брюс, и Эбигейл услышала, как кто-то заговорил с ним в каком-то огромном гулком помещении.

– Ты где?

– Вхожу в подъезд. Дэвид, швейцар, спрашивает, понравилось ли мне в кафе. Именно он порекомендовал мне это место.

– Скажи ему, что все было замечательно. – Эбигейл услышала приглушенный разговор на заднем плане и, когда Брюс снова взял трубку, сказала: – Если ты спешишь, то иди. Я просто позвонила, чтобы еще раз услышать твой голос.

– Я рад. Мне это нравится. Мы можем говорить дальше. Лифт едет наверх долго.

– Собственно, я вот что хотела сказать… Где ты видишь нас через десять лет?

– Где я вижу нас?

– Да. Помимо того, что мы женаты. Ты любитель составлять планы, так что не говори мне, что еще не думал об этом. Мне просто любопытно узнать, как ты представляешь себе нашу совместную жизнь в будущем.

– Ты спрашиваешь меня о будущих детях?

– Нет, нет… Боже упаси. Просто как ты видишь нас двоих?

В трубке воцарилось молчание, хотя Эбигейл слышала фоновый шум, приглушенные голоса, звуки движений самого Брюса.

– Я вижу нас счастливыми, – сказал он наконец. – Чем бы ни занимался, я буду успешным, вовлеченным и на передовой новых технологий. Что касается тебя, я представляю тебя успешной писательницей. Через десять лет мы вместе будем на презентации твоей книги. И все наши друзья и семья тоже будут там. Твои родители снова сойдутся, и, возможно, у них снова будет их театр, и на этот раз он будет успешным. В общем, вот что я вижу. Успех и счастье.

– Ты оптимист, Брюс…

– Верно. Ты уже знаешь это обо мне, или, по крайней мере, я надеюсь, что знаешь. Всю свою жизнь я представлял себя успешным, и поскольку так поступал, это именно так и оказалось. На самом деле это не так уж и сложно. Простая визуализация. Ментальная энергия. И вот что я вижу для нас с тобой. Мы с тобой покорим весь мир, детка.

– Ладно. Сейчас ты хватил лишку.

Брюс рассмеялся.

– Извини за то, что я такой… но это все, что у меня есть. Мне пора идти. Давай пока закончим и продолжим этот разговор позже?

Эбигейл собиралась устроить ему выволочку за корпоративный жаргон, но вместо этого сказала:

– Я люблю тебя, Брюс. И люблю твой оптимизм.

– Я тоже люблю тебя, Эбигейл.

Она выпила большой стакан воды, легла на диван и задумалась о том, что сказал Брюс. Старшеклассницей Эбигейл нередко представляла: она живет в Нью-Йорке и работает на чудесной работе. Она достигла этой цели, но это не сделало ее счастливой – или, по крайней мере, не сделало ее счастливее прежнего. Если предсказание Брюса о том, какими успешными они станут через десять лет, сбудется, будет ли она по-прежнему ощущать ту пустоту, которая постоянно гнездилась внутри нее? Может, это просто одиночество, присущее каждому единственному ребенку, от которого она никогда не избавится… Или вдруг это нечто большее – унаследованная неудовлетворенность, – и она станет одной из тех богатых жен, которые от скуки заводят романы на стороне и начинают пить вино в три часа дня?

Или же – Эбигейл на это надеялась – оптимизм Брюса, его ясный взгляд на себя и мир неким образом передастся и ей. Эта мысль обнадеживала, и в пыльном свете дня она решила в нее поверить. Она также верила, причем уже некоторое время, что то, что они такие разные, – это плюс. Две озлобленные творческие личности на самом деле не очень подходят друг другу – по крайней мере, для долгого и счастливого брака. Брюс уравновесит ее, поможет ей сохранить душевное спокойствие.

Она написала Зои:

Свадьба состоится.

Еще не получив ответ, решила, что ложиться спать – плохая идея. Встала, полила домашние растения и еще немного поразмышляла о Брюсе, о том, каким он видит мир. Совсем не так, как его видит она. Хоть Эбигейл и выросла, окруженная теплом и заботой счастливой семьи, имея крышу над головой, в ней всегда была темная сторона, из-за которой она всегда видела в мире смутную угрозу. Она вечно ожидала худшего, знала, что в любой момент все может рухнуть. Неужели она переняла это от родителей? Похоже, что да. Ее отец хоть и был мечтателем, но всегда моментально опускал руки, когда дела шли плохо. Каждый раз, когда театр «Боксгроув» ставил новую пьесу, он был полон воодушевления, взволнован новым шансом достигнуть совершенства в творческом плане. Но также был полон тревоги, беспокоился, что постановка обернется полным провалом. В реальности же ни до одной из этих крайностей дело не доходило. Однако его продолжал угнетать тот факт, что они ни разу не поставили спектакль, который был бы по-настоящему выдающимся – по крайней мере, в его собственных глазах, – и после каждого сезона отец впадал в очередную депрессию, которая длилась весь сентябрь.

Мать была другой. Для нее театр был в первую очередь финансовым предприятием и лишь во вторую – творческим. Если они зарабатывали деньги, она была счастлива. К сожалению, театр почти никогда не приносил денег.

Подумав о родителях, Эбигейл внезапно захотела услышать голос хотя бы одного из них и позвонила на стационарный телефон. После трех гудков трубку поднял отец.

– Привет, папа, – сказала она.

– Кто это? – спросил он. Это была старая шутка.

– Мамы, должно быть, нет дома…

– Верно, нет. Ты спросила, потому что я взял трубку?

– Наверное. Думала, ответит она… Ты живешь в доме?

– Нет, я все еще над гаражом. Твоей матери сейчас нет, поэтому я пробираюсь обратно в дом, чтобы найти свой экземпляр «Образов Шекспира». Ну, ты знаешь, книгу Сперджена. Ты, случайно, не помнишь, где она?

– Нет, не помню.

– Я знаю, что, когда в последний раз ее видел, она находилась рядом с диваном в кабинете, но сейчас ее там нет. Твоя мама, наверное, куда-то переставила…

– Папа, я думала на выходные перед свадьбой приехать домой, провести немного времени с вами. – Эбигейл удивилась, произнося эти слова.

– У тебя всё в порядке?

– Да, конечно. Просто подумала, что было бы неплохо. Какие у вас планы на эти выходные?

– В субботу я работаю в кинотеатре, – сказал отец, растянув слово «театре» на три сильно ударных слога, – но это даст тебе немного времени побыть наедине с мамой. Так что приезжай. Мы будем рады тебя видеть. А как насчет Брюса?

– Мы с ним проведем остаток жизни вместе. К тому же перед свадьбой и медовым месяцем он старается впихнуть в свои выходные как можно больше работы. Будет здорово увидеть вас обоих.

– Приезжай. Я буду рад. Мы будем рады.

Глава 7

Эбигейл поездом доехала до Нортхэмптона, где ее на машине встретила Зои. Вечерело. Это были вторые выходные сентября, но первые, которые ощущались как сентябрь. Солнце было высокое и яркое, однако в воздухе чувствовалась прохлада. Зои убедила Эбигейл, что, прежде чем отправиться в Боксгроув, им стоит пропустить по стаканчику в городе.

– Как прошла встреча с Брюсом? – поинтересовалась она после того, как обе заказали по коктейлю «Негрони» в баре «Туннель», действительно построенном в старом железнодорожном туннеле.

– Прекрасно. Просто замечательно. Он ждет не дождется свадьбы.

– Он сообщил тебе подробности своего мальчишника?

– Ты имеешь в виду, посвятила ли я его в подробности нашего девичника? – переспросила Эбигейл.

Им принесли напитки, и Зои с улыбкой откинулась назад.

– Пожалуй, – сказала она.

– Да, я все ему рассказала. Он сказал, что это неважно.

– Правда? – Зои вновь недоверчиво подалась вперед.

– Нет.

– А… Но все было в порядке?

– Было приятно его увидеть. Я хочу забыть некоторые детали тех выходных. Надеюсь, ты тоже.

Зои провела пальцами перед губами и сделала вид, будто закрыла их на замок и выбросила ключ.

В шесть тридцать она высадила Эбигейл у дома родителей. Шагая от тротуара к входной двери, та увидела в эркерных окнах гостиной своих родителей: отец изучал содержимое бара, мать сновала взад-вперед по совмещенной с гостиной кухне. Интересно, будут ли они во время ее визита выступать единым фронтом? Ответ был не за горами.

Эбигейл открыла дверь, и ее встретил запах жареной курицы.

После ужина мать первой легла спать. Это был в высшей степени приятный вечер, самой спорной темой которого был вопрос, где посадить на свадебном приеме жутковатого кузена Роджера.

– Портвейн? – спросил отец, теперь, когда Амелии не было рядом.

– Давай. Почему бы и нет?

Он налил два бокала, затем снова устроился в клетчатом кресле, которое всегда так любил.

– Вы с мамой очень дружны, – сказала Эбигейл.

– Мы с ней ладим, если не говорим на определенные темы. Я пока живу в гостевом доме.

– Это непохоже на типичный развод. Я это к тому, что вы с ней могли бы найти способ восстановить отношения. – Она попыталась не впустить в голос надежду.

Отец нахмурился.

– Я не знаю. Можешь спросить мать – она тебе скажет, что между нами все кончено. Я обитаю в гостевом домике лишь по той причине, что у меня нет денег снять собственное жилье. Мы не злимся друг на друга, но, думаю, мы просто выгорели. Все эти годы мы вместе вели бизнес, превратившись из мужа и жены в деловых партнеров; и теперь, когда бизнес лопнул, вместе с ним лопнул и наш брак.

Отец откинулся назад, его плечи опустились, и Эбигейл на миг увидела, каким он будет выглядеть в глубокой старости.

Она почти начала разговор о том, что Брюс возродит театр «Боксгроув» на свои собственные деньги, но передумала, решив, что сейчас не время. Эбигейл еще до выходных решила, что этот разговор состоится после свадьбы.

– Вы думали о том, чтобы пойти к семейному психологу? – спросила она.

Отец пожал плечами.

– Все это стоит денег, и да, вряд ли это что-то изменит. Эбби, думаю, тебе сейчас лучше сосредоточиться на своей свадьбе, а не на своей матери и мне. Не надо делать из нас очередной проект.

– Ха.

– Ты помнишь нашу рекламную кампанию?

– Конечно помню.

Это была любимая история отца из ее детства. Когда Эбигейл было одиннадцать, она подслушала, как родители говорили о том, что тем летом упали продажи билетов. Не сказав им, Эбигейл развернула рекламную кампанию: написала от руки рекламные листовки для каждого из летних спектаклей и раздавала их со стола, который поставила на лужайке перед их домом. Она надевала берет, который нашла в костюмерной театра, потому что тот идеально подходил «как раз для этого случая», заявила Эбигейл.

– Ты была такой бойкой… Я прямо не верил своим глазам.

– Это помогло? Думаешь, я продала хоть один билет?

– Я знаю, что продала. Пэм Хатчинсон из дома напротив сказала нам, что купила билет из-за тебя. К сожалению, билет был на спектакль «Губы крепко сжаты, рот отрыт», и она с тех пор смотрела на нас совсем иначе.

– И я продала билет… два билета, я думаю, на «Зимнюю сказку».

– У тебя хорошая память.

Они оба немного помолчали. Эбигейл задумалась: вправду ли у нее хорошая память, или просто в ее сознании запечатлелся многократный пересказ этой истории? Затем ее отец сказал:

– Мы не знали, в кого ты такая. Я имею в виду, мы с твоей матерью были довольно амбициозны, но никто из нас не был хорошим продавцом. Ты же была фейерверком. Мы всегда говорили: «По крайней мере, нам не нужно беспокоиться о ней. С Эбби все будет в порядке». И так оно и есть.

– Пап, ты немного пьян?

– Не без этого… Просто сейчас, когда я уже далеко не молод, я стал немного сентиментальным.

Лежа в своей старой спальне той ночью, глядя на звезды, которые она наклеила на потолок много лет назад, Эбигейл продолжала думать о том, что сказал ей отец – что она как фейерверк. Доказательство было прямо на потолке, где она в центре галактики написала свое имя. Она была настолько самовлюбленной? Или это была просто уверенность в своем месте в мире? Эбигейл едва ли сомневалась в себе в школьные годы. Она помнила, что была бесстрашной, всегда готовой к драке. Именно так они с Зои стали неразлучными подругами, хотя были такими разными. После танцев в седьмом классе Макс Рафферти распространил слух о том, что Зои сделала ему минет, а на следующий день, подкравшись к Максу сзади, когда тот стоял в очереди в школьной столовой, Эбигейл сдернула с него брюки, прихватив заодно и трусы. Тогда она уже дружила с Зои, но они еще не были лучшими подругами. После этого случая девушки стали неразлучны.

И это был не единственный раз, когда она отомстила.

В первый год учебы в старшей школе Эбигейл услышала, что ее бывшая подруга Кейтлин Остин распространяла слухи о том, что якобы родители Эбигейл – городские извращенцы и что они любят ставить непристойные пьесы. Это было после постановки «Весеннего пробуждения», которая вызвала кратковременный всплеск возмущения среди более консервативной части жителей Боксгроува. Кейтлин Остин растрезвонила всем, будто слышала, что Баскины ставят мюзикл лишь для того, чтобы набрать молодых актеров для секса. Мол, в театре «Боксгроув» каждый год устраиваются оргии. Это утверждение было настолько нелепо, что Эбигейл оно поначалу скорее смешило, чем злило. Однако по их маленькой провинциальной школе поползли слухи.

Примерно в это же время Эбигейл открыла для себя магазины секонд-хенда. В один день она могла облачиться в юбку пятидесятых годов с аппликацией, а на следующий – в кожаную куртку с бахромой. Кейтлин начала называть Эбигейл «чучелом», и это прозвище прилипло к ней как минимум на год. Отчасти ей было наплевать, как ее называют, но тот факт, что этот ярлык навесила на нее Кейтлин, уязвлял. Эбигейл овладела идея мщения. И она отомстила, но не раньше выпускного года. Зная, что Кейтлин и ее семья уехали на выходные по случаю Дня Колумба[6]6
  День Колумба – праздник в честь годовщины прибытия Колумба в Америку, которое произошло 12 октября 1492 г.; в США традиционно отмечается во второй понедельник октября.


[Закрыть], она незадолго до полуночи прошла через город и проникла к ним в дом через окно, которое они оставили открытым. Пошла прямиком в комнату Кейтлин, обыскала ее и стащила стопку ее дневников. По пути порезала все шины на ее «Субару». Эбигейл до сих пор помнила ощущение пронзающего резину ножа и шипение шин, когда из них выходил воздух.

Той ночью она чувствовала себя омерзительно – и вместе с тем парила от счастья. И никому не рассказывала об этом, даже Зои.

Вспоминая, какой она была в юности, Эбигейл задавалась вопросом: изменилась ли она с тех пор, не стала ли в какой-то момент более пассивной? Она не была уверена в этом. Эбигейл знала, что после колледжа могла бы вернуться в Боксгроув, но вместо этого уехала в Нью-Йорк и устроилась на работу в издательство. Это было больше, чем могли сказать о себе ее школьные подружки. И хотя Эбигейл все еще жила в Нью-Йорке, она чувствовала, что что-то в ней изменилось. Может, причиной тому был ее предстоящий брак с Брюсом. Поскольку он был богат, поскольку он инициировал их отношения, поскольку он был настойчив в своих стремлениях, на фоне его амбиций Эбигейл невольно ощущала себя второй скрипкой. Хотя нет, это было не совсем так. Просто он словно пригласил ее в свою лодку, и теперь эта лодка плыла по реке, а она была просто пассажиркой. Но что в этом плохого? Среди прочих выгод этого брака была и финансовая обеспеченность – у нее будет масса свободного времени, а значит, она сможет закончить свой роман. А написание романа будет ее собственным достижением, никак не связанным с Брюсом.

Начав уставать, Эбигейл перевернулась на бок. Когда она уснула, образ лодки неким образом остался в ее сознании; она легко скользила по бурлящей реке, а в ее ушах стоял шум воды.

* * *

Следующий день она провела с матерью. Они пообедали в городе, в «Боксгроу в-Инн», после чего поехали в модный бутик в соседнем городке, чтобы найти для матери платье, которое та могла бы надеть на свадьбу.

И только когда они вернулись домой и устроились каждая с чашкой чая в гостиной, Эбигейл спросила мать о разводе.

– Как тебе сказать, – ответила Амелия. – У меня нет ненависти к твоему отцу. Да ты и сама это знаешь. Как я могу его ненавидеть? Просто… просто мы так долго пытались удержать театр на плаву, что на это ушла вся наша энергия. Мне нечего ему дать, и он это знает.

– Но он до сих пор тебе небезразличен?

– Ну конечно! Дело вот в чем, Эбби. Когда я думаю о своей жизни – об оставшейся мне жизни, я имею в виду, – если я не расстанусь с твоим отцом, то точно знаю, какой она будет. Но если мы расстанемся, если у каждого из нас появится еще один шанс, то может произойти нечто неожиданное. Нечто захватывающее.

– Ты хочешь сказать, что еще можешь встретить другого мужчину?

– Не в этом суть, хотя я думала об этом. Просто мне нужно пространство, чтобы быть собой, немного измениться, дать чему-то произойти. Скорее это твой отец первым встретит другую женщину.

– Почему ты так говоришь?

– Скажем так, он слишком влюбчив.

Эбигейл села прямо.

– У папы были интрижки на стороне?

– Не знаю, – ответила Амелия, понизив голос, хотя они были дома одни. – Я не назвала бы это интрижками, но почти каждое лето, когда мы ставили наши спектакли, он влюблялся в кого-то из актрис. Он не умел это скрывать от меня или от них. Помнишь Одру Джонсон?

– Конечно.

– Не думаю, что между ними была сексуальная связь, но определенно была эмоциональная. Это было тяжелое лето.

– Я так и поняла, – сказала Эбигейл и добавила: – А ты никогда?..

– Я? Нет. Я была замужем, мы вели совместный бизнес, так что я была вечно занята, это отнимало все мое время. Вот почему сейчас я хочу сделать перерыв. Те двадцать лет у меня не было и минуты на себя, а теперь как будто… Не знаю, стоило ли это того.

– Мама, – сказала Эбигейл, – оно того стоило. Подумай о том, чего ты достигла, обо всех спектаклях, которые ты поставила, обо всех актерах, которым ты дала работу, обо всех людях, которых ты развлекала, которым давала пищу для ума. Ты создавала искусство.

Даже произнося эти слова, Эбигейл понимала, что попугайничает: она повторяла то, что сказал ей тот мужчина на девичнике. Внезапно она ощутила прилив чувств к этому мужчине, хоть она даже не знала, как его зовут.

– Знаю, – сказала Амелия, ставя кружку на столик. – Я постоянно думаю о том же. И если что-то заканчивается, это вовсе не значит, что оно не имело ценности. Мы с твоим папой… – Она замолчала.

Подождав пару секунд, Эбигейл поняла: мать не собирается заканчивать предложение.

– Думаю, брак – это тяжелая ноша, – сказала она.

– Может, не для всех, дорогая. Может, не для тебя. Нам очень нравится Брюс, ты же знаешь это?

– Знаю, как не знать.

– И ждем не дождемся свадьбы.

– Только обещай, что не будешь плакать, хорошо?

– Постараюсь не плакать слишком сильно. Но за твоего отца не ручаюсь. Что ты хочешь на ужин? Будь я здесь одна, я, наверное, ограничилась бы хлопьями. – Положив руки на колени, она переместилась на край дивана, готовая взяться за домашние хлопоты.

– Хлопья – это замечательно.

Эбигейл ждала, что мать тотчас встанет и пойдет на кухню, но та осталась сидеть еще пару мгновений, а затем сказала:

– Знаешь, Эбби, мы всегда будем семьей, мы трое. Это никогда не изменится.

– Я знаю, мама, – сказала Эбигейл.

Той ночью она проснулась перед рассветом, с трудом стряхнув с себя дурной сон, который ускользнул, как только Эбигейл попыталась его вспомнить. Грудная клетка была как будто сжата обручем, под волосами выступил пот. Какое-то время она лежала неподвижно в надежде снова заснуть, но ее тело слегка покалывало, как будто Эбигейл выпила слишком много кофе. Она смотрела, как окно спальни наполняется серым светом раннего утра, и думала о своих родителях. Никогда еще они не казались ей такими ранимыми, как в эти выходные. Тем не менее ей было ясно: план Брюса финансировать театр «Боксгроув» был обречен на провал. По крайней мере, так ей казалось. Ее мать не горела желанием вновь ступить на этот путь, да и у отца, похоже, не хватит сил.

Ее поезд отправлялся из Нортхэмптона в десять утра, и пару минут Эбигейл не была уверена, что хочет возвращаться в Нью-Йорк. Это вовсе не значило, что ей хотелось провести в доме своего детства еще несколько вечеров, утешая родителей. Но внезапно она представила себе, как бы жила здесь, в Боксгроуве, возможно, в милой однокомнатной квартирке недалеко от центра города, с достаточно низкой арендной платой, чтобы не надо было работать полный рабочий день и чтобы у нее было время писать. Она пила бы кофе в закусочной «Рокуэлл дайнер» и вечерами по пятницам ходила бы в таверну при гостинице, где, вероятно, знала бы всех завсегдатаев… Эбигейл подумала о Брюсе и, как ни странно, секунд десять была не в силах представить себе его лицо. Затем оно пришло к ней, и вместе с ним исчезла ее фантазия о возвращении домой.