Текст книги "Орион взойдет"
![](/books_files/covers/thumbs_240/orion-vzoydet-2430.jpg)
Автор книги: Пол Андерсон
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
2
Внезапно, посещая владения, принадлежащие Клану в Восгезах, Таленс Донал Ферлей охнул, схватился за грудь и пал мертвым.
Этого совершенно не ожидали. Успев разменять восьмой десяток, он сохранял телесную бодрость, не прибегая для этого к иным искусственным приспособлениям, кроме очков, а мужчины Ферлеев нередко доживали до девяноста. Негласная, но неоспоримая уверенность в том, что сеньоры Кланов изберут его Капитаном, когда одряхлевший Тома Сарк скончается, развеялась сама собой.
Этого хотели многие, не желая зла своему главе государства, но ощущая необходимость в том, чтобы Доменом правила более твердая рука. Годы принесли много новых угроз и надежд: торговцы и товары извне, а превыше – иноземные идеи разрушали старинные аксиомы. Более того, наземники все чаще косились на власть Скайгольма, а молодые аэрогены начинали считать подобные помыслы справедливыми. Геанство обретало вновь обращенных, но доктрина их грозила революцией… она сулила разрыв с теми, кто придерживался традиционных верований, грозила затяжной гражданской войной и распадом Домена. За Приниями женерал Эспейни зализывал свои раны, полученные в Италье, копил силы и дожидался первой возможности. Племена за Рином, наперекор прежней отсталости объединялись, образовывая конфедерацию, которая не могла не оказаться могущественной, и уже закупала оружие за рубежом. Новая Эра Изоляции была немыслима – экономика сделалась чересчур зависимой от внешней торговли, а потому и от хода событий по всей планете. Кроме того, в последнее время офицеры разведки то и дело получали зловещие вести от своих коллег-маураев…
И вдруг умер Таленс Донал Ферлей.
Похороны его были обставлены всеми подобающими почестями. Тело его, обернутое в триколор далеких предков, подняли в небо – в Скайгольм, а за ним и всех сеньоров, способных участвовать в церемонии; конечно, первое место было отведено непосредственной родне. Розенн, его жена, и Катан, мать его сына, стоя бок о бок, вознесли молитвы – первая на франсее, вторая на брежанеге, а потом вдвоем на англее. Иерн вел процессию по коридорам, опустив горизонтально древко свернутого стяга; за ними маршировал караул – шлемы с плюмажами на локте, барабаны выбивали медленную дробь. В погребальной камере музыка была более тихой, произнесли несколько хвалебных речей, и капитан Тома прочел Отходную. А потом гроб скользнул за стальную дверь, на которой был выгравирован текст двадцать третьего Псалма; вспыхнул белый огонь лазера; крышка люка, на которой чеканные слова призывали аним, распахнулась, и пепел Таленса Донала Ферлея унесли с собой ветры верхних небес.
После поминального обеда сеньоры сошлись на Совет. Невзирая на то что Иерну было всего двадцать шесть лет от роду, они избрали его в свои ряды… Не из уважения к памяти его отца. Власть сеньора – право голосовать по всем делам, касающимся Домена, служить управляющим и судьей – никому не предоставлялась просто так: ведь ни один Клан не мог иметь более одного сеньора на сотню взрослых членов. Все видели силу Таленса Иерна Ферлея, разумного, пусть и не совсем еще зрелого человека, его надежный, хотя слегка игривый характер; драматическая фигура нового сеньора импонировала не только аэрогенам, но и пейзанам – от Брежа до Дордойни и далее. Он будет полезен в Совете. И, быть может, его следует выбрать Капитаном.
3
Замок Валдор всегда был уединенным. Неподалеку от южной границы Домена высился он на крутом утесе, служа базой милиции, сдерживающей налетчиков, обитавших на высотах Приниев, от набегов на фермы и города. Варвары помалу утихомиривались, приобщались к цивилизации; наконец, Эскуал-Эрриа Норд выделилась в качестве штата. Однако высокогорья могли прокормить лишь горстку пастухов, поддерживавших тесные связи со своей родней за границей – в Иберье, чем с гасконцами к северу от них. Когда эспейньянцы оправились, восстановилась и коммерция, но торговцы обычно горным проходам предпочитали морские дороги; так что, за исключением военной поры, Валдор редко посещали гости, а посему многие из Таленсов, владевших замком, старались проводить там как можно меньше времени. И лишь некоторые сумели одолеть местный язык – трудный и не родственный ни одному из языков Юропы. Им пряходилось прибегать к услугам переводчиков, чтобы общаться с личностями, не владеющими англеем или франсеем.
Джовейн Орилак являл исключение в обоих отношениях. Он обнаруживал глубокую заинтересованность в благосостоянии не только слуг и арендаторов собственного поместья, но и проживавших поблизости селян и владельцев ранчо. За это его любили и видели в нем вождя. Подобные связи только окрепли, когда он провел целый год в своей резиденции, притом не проявляя стремления оставить эти края. Люди догадывались, что причиной всему было какое-то загадочное несчастье, но это – его личное дело. Однако, если он более не поднимается в Иледуциель и Турнев, чтобы сказать слово за них, то кто сделает это? Здешними землями полновластно правили местные магнаты, король же служил украшением. Сам Иледуциель казался в этих краях нереальным, он виднелся над горизонтом, только если взойти на вершину горы. Что сделали аэрогены для нас, эскуалдунов, бормотали пейзаны – только втравили в войну с нашими братьями в Иберье? Распространение геанских верований в этих краях лишь укрепляло общую подозрительность к властям Домена; немало помогали сему рассказы об иноземцах, приносящих свои заморские нравы в Франсетерр. Кланам при всей их наглости следовало помнить, что каждый мужчина-эскуалдун старше двенадцати лет носил оружие и умел пользоваться им!
***
Прежде чем направиться на встречу с представителем Эспейни, Таленс Джовейн Орилак постоял немного в башне возле открытого окна. Одолев себя, он все-таки решился на эту жуть – или же причиной тому была Фейлис – и теперь надеялся, что Гея дарует ему долю своего бесконечного внутреннего покоя.
Лето в высоких Приниях шло на убыль. Ветер, дунувший Джовейну в лицо, перед тем скользнув над заснеженным хребтом, впитал часть его холода.
Трава внизу побурела, листва на редких дубах сделалась бронзовой.
Долина – сады и рощи – еще зеленела, но готовые к жатве злаки пожелтели, да осенней сталью блестела река. Сверху ему была видна пара домов, горбившихся под дерновыми крышами, дым клочьями рвался из труб.
Ближе – на склоне под самым замком – паслось стадо овец, ослепительно белых в поблекшем солнечном свете. Девушка-пастушка играла на деревянной флейте; до Джовейна доносились минорные нотки. Но из всего этого он ощущал лишь шепот ветерка да еще напряженность, которую следовало изгнать из тела.
«Я делаю правильно, поскольку так будет лучше для Жизненной Силы, – заявил он себе. – Но если справедливость совпадает с моими желаниями… что ж – мои желания достопочтенны… эволюционны. Я хочу вызволить из беды любимую женщину, быть вместе с ней, иметь от нее детей. И еще – спасти Домен от его нынешнего безумства, направить его на тропу мудрости, к знанию Геи, сделать Скайгольм маяком истины для всего человечества».
Он скрестил пальцы. "А искренна ли моя вера? Ведь у меня никогда не было истинного вдохновения… озарения. Мое обращение произошло чисто интеллектуальным образом, когда я попытался осмыслить ужасы, в которых мне довелось участвовать. А пьяница, обжора и развратник, старина-учены Маттас опять и опять воспримет единство жизни. Он ощущает экстаз; прочие, кого я встречал, осознавая единство, испытывают полную ясность; но провидец всегда выходит за пределы своей личности. Те же, кто подобны Фейлис и мне, со скорбью остаются в плену своего тела. Только мой телескоп умеет высвободить меня из этой плоти (туманность Ориона, где новые солнца и миры зарождаются почти на моих глазах) – и то не вполне.
Впрочем, если я могу подготовить путь для своих детей.."
Шаги вторглись в его сознание, заставили его обернуться. Вошла жена.
Она остановилась посреди комнаты. Они обменялись взглядами.
В белом платье, под белоснежной шалью на белесых волосах… с нежной бледной кожей, присущей всей родне ее, Эйсонам из Клана Лундгард, она казалась призрачной, почти бескровной, лишь глаза горели на иссохшем лице.
– Я искала тебя, – проговорила она наконец, столь негромко, что он едва расслышал ее. – Можешь ли ты уделить мне несколько минут?
– Хорошо, но ко мне должны прийти очень скоро, – ответил он. – Не может ли подождать твое дело?
– Нет, – выдохнула Ирмали. – Большая часть наших дел может подождать, когда ты этого хочешь, но сейчас я имею в виду именно предстоящую встречу.
Он с нелегким чувством посмотрел на нее:
– Что ты хочешь сказать?
– Я внимательно наблюдаю за людьми, – проговорила она. – Иногда приходится. Человек, который явился, чтобы договориться с тобой о торговле от лица своей компании, не эспейньянский купец – он держится как прирожденный солдат.
– Уммм… кажется, так о нем и говорили. Но что с того?
Она хотела подойти поближе, но остановилась, словно опасаясь прикоснуться к собственному мужу. Быть может, так оно и было. Он понимал, что ей пришлось собраться с силами для этого разговора. Она стиснула кулаки.
– Джовейн, – проговорила она. – Тот факт, что я не могу примириться с твоим геанством, не значит, что я дура. Я наблюдаю, думаю, сопоставляю. Весь последний год или более ты постоянно переписываешься, мне ничего не рассказываешь; но я постаралась узнать, откуда приходят письма. Вестники приходят и уходят, но я догадываюсь – по акценту, одежде, по тысяче признаков – откуда они берутся. Радио легче и дешевле, но ты пользуешься им только для обычных сообщений.
Должно быть, ты что-то задумал и не хочешь, чтобы тебя могли подслушать. К тому же, Джовейн, я знаю тебя. Насколько далеко мы бы ни разошлись – я тебя знаю.
– И чем же, по-твоему, я занимаюсь? – отрезал он.
– Не знаю, еще не уверена, – нервно ответила она. – Опасаюсь, что ты вмешался в политический заговор и встречаешься с иностранными агентами… Джовейн, не надо!
Дунул ветерок, пошевелил ее волосы, прикоснулся к платью – живой ветер Геи. Джовейн впитал из него силу, в которой нуждался, и бросил ей вызов.
– Да, я веду конфиденциальные переговоры, но уверяю тебя, не затем, чтобы навредить Домену. Я не предатель. Но если ты допускаешь такую возможность, можешь денонсировать меня перед Скайгольмом.
Она отшатнулась.
– Я не могу этого сделать, – выдохнула она. – Я люблю тебя. И страшусь… за тебя же, за наших детей…
Теперь он смог подойти к ней, взять за обе руки (какие они холодные), улыбнуться в лицо (от нее, как всегда, пахло розами, как приятен был этот запах в день их свадьбы) и заверить ее:
– Ирмали, дорогая, это действительно крупное дело, но я не могу отрицать, что намерен исправить ужасное зло, приключившееся с нами.
Пока я не могу сказать тебе большего… пойми, не могу. Верь мне, Ирмали, и ты получишь свою награду. – Он коротко прикоснулся губами к ее щеке, ощутив на ней соль. – Прости, я должен идти. Верь мне.
Он пошел к двери, уверенный, что она останется верной и только выплачется наедине. «Жезу Кретт! – проворчал он в душе. – Если б только она не так нуждалась во мне!» Лестница, витками которой он спустился вниз, казалось, совсем закружила его, перепутала мысли.
«Нет, я не прав. Ей нельзя отказать в отваге. Я же видел, как она год за годом отстаивала свою веру. Если бы только я мог быть с ней откровенным!»
Он улыбнулся. "«Ханжество, вот что смазывает ось вращения общества».
Так некогда высказался Маттас, сопроводив свое речение громоподобной отрыжкой. А интересно, смог бы учены более пристойный, не столь земной негодяй, преобразить меня и направить к геанской философии. Да, я человек действия, но и идеалист одновременно… Ха, если бы мне удалось убить Иерна Ферлея во время той дуэли на солнечных крыльях!
Моя неудача обошлась Фейлис еще в один год жизни с ним. И как бы моей прекрасной леди не пришлось заплатить большим. Но я скоро освобожу ее.
Сегодня я сделаю огромный шаг… последствия его когда-нибудь соединят нас с тобой, Фейлис, милая Фейлис! Интересно, смогу ли я когда-нибудь признаться тебе в том, что он-то и рассказал тебе правду о случившемся на поединке. Наверное, нет. Я слишком люблю тебя, чтобы допустить столь излишнее потрясение.
А любовь – это проявление Жизненной Силы".
Лестница привела в коридор, завещанный гобеленами и трофеями. Слуги, попадавшиеся навстречу Джовейну, преклоняли перед ним колено; он не забывал отвечать им кивком и улыбкой. На пересечении со вторым коридором он столкнулся с Маттасом Олверой.
По сути дела, они едва не столкнулись. Как и всегда после обеда, старик был заметно пьян… Пузатый, в балахоне, заляпанном после обеда, провонявший потом, с бутылкой вина, он шатался, икал и бормотал отрывки из непристойной песни. Жирное лицо блестело, распухший нос горел угольком. Свалявшаяся борода, свисавшая до половины груди, скрывала яшмовый знак Земли, свидетельствующий, что он ясновидящий и пророк, учены и преподаватель истины. С того самого дня, когда запыленный Маттас явился сюда – пешком из Иберьи в качестве бродячего проповедника, он всегда утверждал что Гея не любит формальностей. Она не бог. Она – Есть, и это Единство даст понять каждому, каким ему надлежит быть.
– Ох-хо-хо! – возопил он, обхватив рукой шею хранителя замка. – Хорошая встреча, мой друг? Ты плетешь свой маленький заговор, а я иду к своей служаночке. Каждому свое!
После всех проведенных здесь лет его франсей оставался ужасным.
Джовейн выпрямился и отшатнулся.
– Прошу вашего прощения, сабио, – сказал он, тщательно выбирая степень почтения. – Да, у меня переговоры, но по торговым вопросам. – Это было напоминание об осмотрительности: Маттас участвовал в деле с самого начала, он-то и связал Джовейна с сетью служащих Гее адептов в Иберье – и даже дальше за океаном, в Мерике, в обход правительств, наций и рас. Апостол бодро признавал, что во всех прочих отношениях он бесполезен; практическая политика не его призвание. Однако он умел объяснять всякому, что Жизнь Едина, и помочь тем, кто нуждался в его услугах, вступить в распространенную по миру коммуну. А еще – он утверждал, что жизнь дана для того, чтобы наслаждаться ею…
Оставалось только завидовать ему.
Буквально на миг крохотные глазки учена прицелились в него стволами винтовок, ухмылка померкла и голос притих; Джовейн невольно усомнился в том, что учитель и в самом деле пьян.
– Господин замка, – проговорил тот, – геология и история в равной мере свидетельствуют о том, что существуют моменты, когда эволюция делает новый виток – к худшему или лучшему. Быть может, подобное событие произойдет через час. Если так, выпьем за прогресс.
Он расхохотался, извлек пробку, приложился к бутылке, пожелал хозяину добра и отправился к своей новой фаворитке.
Джовейн проследовал дальше.
Яго Диас Гарсайя ожидал его в назначенной комнате. Невысокий, борода лопатой, в полотняной блузе и полосатых брюках состоятельного бюргера Центральной Эспейни; Ирмали подметила верно, он, действительно казался воякой куда больше, чем был на самом деле. Когда вошел Джовейн, Гарсая привстал и изобразил полнейшее внимание. В конце концов, он мог находиться перед следующим Капитаном Домена.
– Добрый день, сэр, – приветствовал он Джовейна. Франсей его был безупречен – с легким налетом гасконезских интонаций.
– Приветствую. Пожалуйста, садитесь. Не желаете ли? Джовейн предложил коньяк и сигареты, хотя сам не курил. Это была не простая любезность, хозяин обязан сделать подобный жест, если представитель Клана Таленс встречается с посланником Женерала Эспейни.
Тот был до бестактности прямолинеен и буквально через минуту уже спросил:
– Насколько серьезны ваши намерения в предполагающемся заговоре?
Джовейн поборол удушье, чтобы ответить с равной степенью откровенности:
– Стопроцентные. Я уже постарался все объяснить, но позвольте еще раз все повторить – вкратце. Потом, если вы сочтете мою позицию разумной, мы обратимся к подробностям. – Позволив глотку бренди прокатиться по пищеводу, он продолжил:
– Я принадлежу к Домену Скайгольма. Поймите меня правильно, я предан только ему. Я воевал за свою страну, получил раны, рисковал жизнью, но тем не менее недоумеваю, почему мне так часто приходится обмениваться выстрелами с вашими воинами. Тем более если учесть, что народ ваш по большей части предан геанству; передо мной уже начали проступать контуры нового цикла всемирной цивилизации… Но не будем обмениваться лозунгами. Дело в том… – Гнев охватил его, кулак его непроизвольно ударил по ручке кресла. – Дело в том, что Таленс Донал Ферлей умер. После смерти Тома он был бы явным наследником капитанского места, хотя подобный исход едва ли следовало бы приветствовать. Однако Клан немедленно возвел его сына Иерна в статус сеньора, и поговаривают, что этот осел, этот технопоклонник, может быть избран… – Он глотнул. – К тому же Иерн – мой личный враг, и я способен сделать кое-что ради Геи. Ненависть может питать Жизненную Силу, не правда ли?
Диас Гарсайя кивнул.
– Полагаю, что так, – ответил он. – Я не адепт, как вы знаете. Я офицер и служу моему Женералу. Мы хотим только одного – чтобы следующее правительство Домена с большей благосклонностью отнеслось к законным интересам Эспейни, чем это делало прошлое. Если в дополнение правительство ваше станет геанским… что ж, тогда мы действительно сможем заложить ядро новой цивилизации. – Он затянулся сигарным дымком. – Очень хорошо, – проговорил он, – давайте обсудим подробности. Никто не знает, что произойдет. Например, кандидата менее противоречивого, чем Иерн Ферлей, будет сложнее отодвинуть в сторону, но в случае…
Вы хотите получить оружие. Эспейнь не может предоставить его непосредственно: в таком случае разведка Скайгольма немедленно отметит, что мы производим больше, чем используем, и выяснит место, куда оно направляется. Однако в Мерике мы связаны с Юанью, где можно найти посредника, который устроит сделку. А в наших горах очень удобно втайне тренировать людей… Словом, переходим к деталям, сзр.
Джовейна просто распирало от счастья.
4
Лоза, Лоза моя, пусть сгустки солнечного света Оставят запыленные бутыли, напомнив нам Закаты льдистые и виноградник, И кисти, налитые алым соком, Что слаще поцелуев, Которыми мальчишка наделяет свою девчонку, Когда скрестятся легких две тропы, И не считай им цену!
Альдебаран среди Гиад не столь уж ярок, Как пламенный кларет, что сердце согревает.
Ни золото, ни белизна зимы на море Не схожи с мягким током шардонэ.
Так пей же, пей – доколе не настало время уходить.
– И вновь наши смиренные виноделы сотворили свое повседневное чудо…
– Плик на время умолк… – Ба! – фыркнул он, извлекая сокрушительный дискорд из своей лютни и хлопнув инструментом по столу. – В изобилии, так что нам хватит. Налей-ка доверху, моя дорогая.
Сидевшая напротив Сеси удивленно глядела на него из-за свеяей, пытавшихся разогнать сумрак. Примеру ее на скамьях за ближайшим столом последовало четверо посетителей – моряк, пара рабочих и пейзан, приехавший на рынок – более в «Золотом петушке» никого не было.
Посетитель повалит попозже, когда мужчины пообедают дома, как сейчас это делал хозяин, аслаждавшийся обедом наверху в обществе своей семьи.
– Почему ты остановился? – спросила барменша. – Прелестная песня.
– Ерунда, – фыркнул англеман, – избитая донельзя. В ней нет ни капли вдохновения. Потом мне просто вдруг надоело квакать банальностью о вине и любви, когда можно выпить. – И с внезапной игривостью добавил:
– А потом заняться любовью!
Сеси качнула головой:
– Разве твоя песня предназначалась не мне?.. Ты умолк прямо на середине.
Плик вздохнул:
– Да, я намеревался воздать тебе должное, но эта песня, увы, не достойна моей Лозы. – Плнк покачал головой, прищелкнув языком, склонил набок. – Обещаю тебе сочинить что-нибудь получше. – Он помедлил. – Кстати… могла бы и предоставить мне повод для вдохновения. Сама знаешь какой, пышечка. Начнем с бокала бургундского.
– Я заплачу, Плик, – предложил на брежанеге рабочий.
– Спасибо тебе, Ропарж, – ответил поэт на том же языке. – Если ты способен повторить угощение еще разок, тогда я, возможно, сумею сотворить другую песню… настоящую, чтобы забурлила кровь в жилах.
– Только на нашем линго, ладно? А то я не слишком хорошо понимаю англей. А как насчет твоей «Бандитской баллады»? – Ропарж повернулся к своим компаньонам. – Тебе она тоже нравится, не так ли, Конег? И тебе, загородник, понравится… не сомневаюсь. Бодрит.
Плик подумал.
– Так она ж подрывная. – Многочисленные куплеты песни превозносили подвиги – боевые, за пиршественным столом и в постели – полулегендарного разбойника Жакеза, пять столетий назад ставшего наконечником копья в отпоре, оказанном пейзанами угнетателю Местромору. – Она популярна среди ваших – я слышал, как ее орали на окраинах Кемпера и в селах. Стоит, должно быть, того, чтобы пели.
Ропарж поскреб в своей гриве и задумался. Конег буркнул:
– Ях-ух. А ты знаешь, как теперь харч вздорожал? И жилье, и все прочее. А зарплата стоит на месте. А может, наша Лига заставит главного мастера повысить нам расценки? Нет?
– Но городские Лиги настаивают… – начал фермер.
Конег ядовито закивал:
– С тем же успехом они могут просто походатайствовать за нас перед святыми через голову Местромора.
– Что твоим драгоценным святым твои беды… Они их не волнуют, – взорвался моряк.
Человек этот не первым в здешних стенах говорил без уважения об аэрогенах, но Сеси показала матросу язык, а Плик проговорил:
– Они в этом не виноваты, дело в их собственных законах. По договору об аннексии они не имеют права вмешиваться в домашние дела штата. Если они попробуют пойти на это, вы, брежане, взвоете, как и все в Домене.
– Нечего все валить на нас, все равно мы выращиваем харч, – возразил пейзан. – Нас давят не меньше, чем вас, однако нашу ассоциацию кастрировали только на половину яйца. Но она все равно не может остановить поток дешевого зерна с юга в Ар-Мор. Мы разоримся, если не сумеем закупить хоть немного современных комбайнов на десять лошадей; а ты знаешь, сколько они стоят?
– Да забудь ты свою Лигу, – буркнул моряк. – На хрен ее. На хрен все Лиги. Когда-то они были полезными… в старые времена людям приходилось держаться друг друга, но теперь они – только ярмо на твоей шее… Настырное ярмо, вечно сующее нос в чужие дела.
– Отрадно представить себе ярмо, что лезет в чьи-то дела… в этом есть, бесспорно, эльфийское очарование, – заметил Плик.
Сеси отправилась, чтобы принести ему вина.
– А чем же заменить их? – спросил Ропарж.
– Ничем, – отвечал моряк. – Просто упразднить их. Упразднить вместе с главными мастерами, со всяким клепаным чиновником, которого мы унаследовали от прошлого. Пусть люди добывают себе пропитание сами и как умеют; пусть плывут или тонут, коли не могут плыть. Если они хотят работать вместе – чудесно. Но пусть делают это по своей воле, пусть всегда имеют возможность и право выйти из дела.
Пейзан в удивлении глазел на матроса. Горожане, более привычные к странным мнениям, призадумались. Сеси принесла Плику полный бокал. Он основательно приложился.
– Теперь не знаешь, кому можно верить, – наконец произнес Конег.
– Я рассказал вам, как это делается в Мерике… в Северозападном Союзе, – произнес моряк. – И вполне обходятся, так ведь? Не то чтобы я сам бывал там… я даже не рассчитываю оказаться в этих краях. Но я разговаривал с их экипажами, которые добирались до наших берегов.
Дверь на лестницу распахнулась. Холодный ветерок пронзил дымный воздух таверны. За дверью в бледных сумерках падал снег. На улице, как и повсюду в городе, горели цветные фонари: до солнцестояния оставалось только три дня. Две персоны закрыли за собой дверь и спустились в зал.
Снег запорошил их плащи и шляпы. За ними влачились тени, огромные и тревожные, как мрак вокруг очага. Плик пригляделся и внезапно воскликнул:
– Ну вот, заговорили о тузах и вытянули флешь-рояль! Вот вам и знатоки своей собственной персоной, если вы хотите продолжить ваш разговор о Северо-западном Союзе. – Худощавая фигура поэта сперва распрямилась, а потом изобразила поклон. – Приветствую вас, сзр и леди, – произнес он на англес. – Выпейте с нами. Не сомневаюсь, что вы пришли сюда именно за этим, а посему приглашаем вас – присоединяйтесь!
Пара приблизилась.
– Наши благодарности, – ответил мужчина с акцентом на бойком франссе.
– Наверное, собравшиеся предпочитают этот язык? Он подталкивает иностранцев к вежливости.
Возле стола он остановился: невысокий, довольно уродливый человек с кривым лезвием носа, ледниковыми глазами, короткой седой бахромой вокруг скверных зубов. Одежду вошедшего, как и его спутницы, описать было сложно. Все внимание мужчин немедленно обратилось к ней, и не потому, что женщины в этих краях редко выходили в брюках. Высокая блондинка, молодая и симпатичная, казалась какой-то диковатой, хотя вроде бы не давала оснований для этого.
По-прежнему размахивая бокалом, Плик вежливо представлял собравшихся…
– Перед вами восхитительная Сеси, по достоинствам прозванная Лозой…
Она готова обслужить вас. Чего изволите? Я заказывают если джентльмены не захотят разделить расходы. Офицеры из Северо-западного Союза не часто заскакивают в нашу любимую гостиницу. Откровенно говоря, мы их здесь никогда не видели, так ведь? Это честь всему заведению, прошу.
Мужчина скроил неожиданно любезную улыбку и помахал компании.
– Меня зовут Микли Карст, – произнес он.
– Роника Биркен, – представилась женщина. – Сэр, неужели вы тот самый поэт, о котором мы слыхали? – Ее франсей, откровенно говоря, никуда не годился.
– Время от времени сочиняю куплеты, – ответил Плик. Они уселись за стол, и Сеси приняла заказ:
– Все, что тебе заблагорассудится, моя очаровательная, только в пределах возможностей этого тощего кошелька.
Микли Карст извлек пачку сигарет, пустил было ее по кругу, но получил отказ: Плик попросил Сеси принести ему глиняную трубку и запалил ее с помощью зажигательного устройства, вызвавшего многие комментарии.
Затянувшись, иностранец спросил:
– А как вы вдруг узнали, откуда мы? Ложи не часто гостят в Юропе.
– Так, но корабль из вашей страны прибыл сюда два дня наад, – объяснил Плик, – и весьма внушительного вида. – Он добавил для Сеси и пейзана:
– Пойдите посмотрите, если представится случай. Огромный катамаран с четырьмя мачтами да еще с самолетом. – Он метнул взгляд в пришельцев, в особенности на Ронику. – Несколько членов вашего экипажа забрели к нам вчера. Я пел – им, похоже, понравилось. Осмелюсь предположить, что вы, должно быть, от них узнали обо мне и пришли послушать.
Роника кивнула.
– Правильно, – сказала она. – Мне нравится хорошая песня. Быть может, вам хочется услышать какую-нибудь из наших?
– Вне сомнения, даже если я не пойму ни слова. – Плик извлек кисет с табаком и начал вновь набивать трубку. – Ваши люди, двое из них, сумели осилить крохи англся, сказали, что сперва вы побывали прямо в Северной Эспейни и, прежде чем направиться сюда, провели три недели в гавани Бильбы. Но с какой целью, они умолчали. А вы можете внести ясность?
Микли развел ладони.
– Мы прибыли сюда, так сказать, в дипломатических целях, – проговорил он. – У меня и моих спутников были дела в Эспейни. Зеваки в Кемпере могут не спешить, поскольку наш корабль наверняка пробудет здесь несколько месяцев, пока экипаж не закончит все свои дела. Иные из них относятся к торговле – скажем, речь идет о тарифах, другие же просто представляют взаимный интерес. К сожалению, не могу сказать вам большего.
Но большее никого и не интересовало. Аристократы Домена, аэрогены и наземники не занимались своими делами на публике.
– Ладно, – ответил Плик, – надеюсь, что, когда дела приведут вас снова в Кемпер, вы посетите «Золотой петушок». А пока займемся единственно стоящим делом из всех, а именно – выпьем.
Вечер выдался особенный, но не из тех, подробностям которых стоило придавать значение. И мало кто помнил, что к концу вечеринки Роника Биркен вскочила со стула и, подняв бокал, провозгласила тост за восход Ориона. Микли Карст немедленно стащил ее вниз. Никто не знал, что подобное могло означать – у иностранцев странные причуды.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?