Текст книги "Королевские бастарды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/korolevskie-bastardy-5107.jpg)
Автор книги: Поль Феваль
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
II
ВХОДИТЕ, МАДАМ!
Кучер тем временем закрыл ворота.
Их створки захлопнулись, и из кустов вынырнул ошеломленный Эшалот. С минуту смотрел он на запертые ворота, не в силах опомниться от изумления, а затем воскликнул:
– Хорошо быть ловкачом, я всюду успел, все увидел, но что это значит – хоть убей, не понимаю! Есть в мире, друг мой Саладен, такие тайны, в которых и сам черт не разберется! Нам вот, к примеру, известно, что породили тебя на свет Амедей и Ида, которую я почтительнейше обожал до самой ее безвременной кончины! И что же? А то, что твой распрекрасный отец оказывается вдруг среди этих людей, и ты получаешь право на богатое наследство. В основе любой тайны лежат деньги, но если неумело ими воспользоваться, то найдешь не счастье, а погибель. Ну, бежим отчитываться. Увидишь, какая каша заварится сейчас в «Срезанном колосе»!..
И Эшалот, которого не страшила никакая грязь, пустился со всех ног к Королевской площади.
Пустынную улицу Культюр все поливали и поливали струи ледяного дождя. Тускло светились витрины маленьких магазинчиков; заглянув в любой из них сквозь стекло, можно было увидеть такую картину: за прилавком застыла барышня, нет ни одного покупателя, а за приоткрытой дверью, в жилой комнате стеснились вокруг едва тлеющего камелька остальные домочадцы.
Говорят, что и в околотке Марэ можно заработать торговлей немалые деньги, но окружающая скудость убеждает скорее в обратном.
Зато известно, что жители Марэ настолько же любопытны, насколько унылы, и если бы отыскался благодетель, который взял бы на себя труд взорвать толщу серой скуки, царящей в этом несчастном квартале Парижа (кажется даже, что он и не в Париже вовсе, а в доброй сотне лье от него), ну так вот, возьми кто-нибудь на себя труд приоткрыть дверь каждого дома и сообщить его обитателям потрясающую, таинственную новость: мол, в вечерних сумерках живые вошли в мертвый дом! – тогда никто не испугался бы ни холода, ни дождя, и улицу мгновенно запрудила бы огромная толпа, словно опять началась революция. Из глубин темных переулков потекли бы люди-муравьи, пропахшие затхлой плесенью, шумливые, болтливые, но невольно умеряющие свое возбуждение, поскольку им неуютно на улице и непривычен свежий воздух.
Я уже видел такое, когда в Париже гремели пушки, видел в праздничный день и в день битвы; такое было, когда сообщили о часе появления хвостатой звезды, и еще тогда, когда первая весть о деле Тропмана всколыхнула даже тех горожан, которым не по карману даже самая дешевая газетенка. Так вот, в те дни казалось, что ни в одном районе Парижа не живет столько народа, сколько в нашем обычно пустынном квартале Марэ. Мне пришлось наблюдать, как разом распахивались все окна домов – на всех этажах, сверху донизу, выставляя на всеобщее обозрение неописуемую коллекцию мужских, женских, детских голов, настолько причудливую и неправдоподобную, что даже журнал «Вокруг света» не решился бы воспроизвести ее на своей гравюре.
Но в обычное время весь этот людской муравейник ведет себя тихо, мирно, скромно, можно сказать, ханжески, как будто железный закон, требующий от граждан соблюдения благопристойности и преследующий беспорядки, сковал именно квартал Марэ, который дремлет, скучая, между шумной площадью Бастилии, веселой страной школяров и вечной суетой Бульваров.
«Счастье приходит во сне», гласит пословица, но чтобы не упустить его, нужно пробудиться. Я не знаю, какая хвостатая звезда, какая революция и какое судебное дело взволновало бы улицу Культюр больше, чем загадка, вот уже много лет не дающая покоя здешним умам: почему пустует этот огромный дом, бросая изо дня в день, с утра до ночи, вызов всеобщему неутолимому любопытству?
И вот – ну надо же! – ключ к разгадке только что прокатил по улице в виде кареты, запряженной четверкой лошадей, и никто, никто этого не заметил! Вечно закрытые ворота (сколько любопытных взглядов обычно скользят по ним), распахнулись – и никто, никто не узнал об этом! Бестолковые караульные даже не подумали разослать повсюду своих людей, чтобы те, трубя в рожки, оповестили о сенсационной новости всех и каждого! Экипаж, запряженный четверкой лошадей, въехал во двор, тяжелые створки ворот опять сомкнулись, и тайна осталась неразгаданной. Из-за холода, дождя, дремотной лени зимнего вечера ни один обитатель и ни одна обитательница улицы Культюр не узнали, что счастье было совсем близко! Шарада, загадка, ребус могли разрешиться! И еще можно было бесплатно поглазеть на развязку душераздирающей драмы – а драма эта была, между прочим, поинтереснее тех, что показывают в театре за деньги.
На колокольне храма Святого Павла пробило девять, и жители Марэ еще немного посуетились, запирая на замки и засовы последние открытые лавочки. Монотонно и непрерывно лил все тот же ледяной дождь, и ничто не говорило о трагедии, происходившей за глухими стенами особняка Фиц-Роев. Этим вечером, как, впрочем, и всегда, он, казалось, спал подобно всем другим домам…
В просторной гостиной с четырьмя окнами на убогой кровати без балдахина и без полога, поставленной поближе к камину, лежал больной, которого привезли в карете. Возле кровати на ночном столике стояла открытая шкатулка; она была пуста.
Люстру погасили, без сомнения, по приказу больного, а шандалы затенили выцветшими ширмами.
Герцог лежал в полумраке.
Этот человек был еще молод; густые темные кудри, разметавшиеся по белоснежной подушке, подчеркивали бледность его надменного воскового лица с правильными чертами. Иссушающая, неправдоподобная худоба невольно наводила на мысль о близкой кончине больного.
Опущенные углы рта и поджатая нижняя губа говорили о том, что герцога снедает мучительная тревога, но глаза его, окруженные синевой и казавшиеся от этого еще больше, были спокойны, как стоячая вода.
Умирающий (ибо нам трудно назвать его иначе) носил имя Вильям Генри Фиц-Рой Стюарт герцог де Клар, принц де Сузей. Ему не было еще и тридцати. Герцогом де Кларом он стал лишь несколько месяцев назад, после того, как умер пэр Франции, носивший этот титул и являвшийся главой знатного семейства, предки которого перебрались во Францию после падения короля Якова Стюарта[3]3
ЯковII(1633—1701) – английский король в 1685—1688 гг., из династии Стюартов. Низложен в ходе государственного переворота 1688-1689 г.
[Закрыть], чьим незаконнорожденным сыном был первый Фиц-Рой.
Прошло уже не менее получаса с тех пор, как его светлость герцога де Клара пронесли по запущенным комнатам и опустили на кровать. Он лежал неподвижно, устремив в пространство взор широко раскрытых глаз.
Слуг отослали, и в гостиной оставались только господин Моран и маленькая Тильда.
Не в силах совладать ни со своим страхом, ни с любопытством, Тильда спряталась за штору самого дальнего окна и испуганно выглядывала из своего укрытия.
Начали бить висевшие на стене часы. Искорка жизни вспыхнула в мутных зрачках больного. Он принялся считать удары: девять!
– Время! – проговорил герцог замогильным голосом, от звука которого вздрогнули и девочка за шторой, и мужчина в кресле.
Это были первые слова, произнесенные герцогом де Кларом, принцем де Сузеем.
– Она вот-вот придет – ждать недолго, – добавил он.
Моран встал и приблизился к кровати, смиренно и печально глядя на герцога; тот посмотрел на отца Тильды ласково и благосклонно.
– Кузен, – заговорил больной, – я много страдал и скоро умру, но это не оправдывает меня. Я стыжусь, что смел позабыть о вас.
– Принц, – ответил Моран, с почтительной нежностью целуя бледную руку больного, – вы ничего мне не должны и я ни на что не жалуюсь.
– Все так, Стюарт, но мы в родстве, а вы совсем не богаты, – прошептал герцог. – Когда я был ребенком, вы любили меня.
– Люблю и теперь, принц, люблю от всего сердца! – вскричал его собеседник.
– Надеюсь, что так, – вздохнул больной. – У вас, кажется, дочка, Моран? – спросил он.
Малышка Тильда еще плотнее завернулась в штору, а ее отец ответил:
– Да, слава Богу, дочка, принц. Кроме нее у меня больше никого не осталось на свете.
Задумавшись, умирающий опустил тяжелые темные веки.
– Она будет богатой, – прошептал он снисходительно. – Она Стюарт де Клар, как и я. Я хочу, чтобы она жила, как подобает всем представителям нашего рода.
И уже громче произнес:
– У меня ведь тоже есть сын!
– Да, я знаю, кузен, – кивнул Моран и хотел добавить что-то еще.
Но больной остановил его слабым движением руки и едва слышно спросил:
– А есть ли у меня сын?
В комнате воцарилась гнетущая тишина. Больной закрыл глаза; он тяжело, с трудом дышал. Но через секунду герцог повторил:
– Есть ли у меня сын? – И обратился к Морану: – Кузен, сколько минут прошло после девяти?
Моран обогнул ширму, посмотрел на часы и ответил:
– Пять…
– Она опаздывает, – пробормотал больной, – а я слабею…
– Может, выпьете капельку вина, принц? – предложил Моран.
– Нет, благодарю… – прошептал умирающий. Его губы продолжали медленно шевелиться, но с них не слетало больше ни звука.
Морану показалось, что герцог зовет доктора.
– У нас тут есть по-соседству врач, – торопливо произнес отец Тильды. – Про него говорят, что он и святой, и ученый, зовут его Абель Ленуар, но я его никогда не видел.
Имя врача подействовало на больного, точно удар хлыста. Герцог резко приподнялся на постели, и бледное лицо его исказилось столь ужасно, что бедняжка Тильда прижалась к стене и тихонько вскрикнула от страха.
– Простите меня, – залепетал Моран, – я не хотел…
– Есть ли у меня сын? – спросил больной в третий раз, без сил откинувшись на подушки.
В следующий миг он вновь осведомился:
– Сколько минут прошло после девяти?
– Восемь, – сообщил Моран.
– А вы позаботились, чтобы садовая калитка была открыта? – заволновался больной.
– Да, принц, позаботился, – успокоил его отец Тильды.
– Восемь минут, – повторил больной, – а ведь я написал ей, что умираю…
Он замолчал и прислушался.
– Что это? – внезапно вздрогнул герцог. Моран насторожился, но в доме было тихо.
– Вам можно и не слышать, вы ведь не умираете, – с угрюмой улыбкой сказал герцог де Клар. – Идите, но только не в соседнюю комнату. Лучше спуститесь на первый этаж. Я не хочу, чтобы кто-нибудь присутствовал при нашем разговоре.
– Но если вам что-то понадобится… – попытался возразить Моран.
У камина висел шнурок звонка и герцог де Клар потянулся к нему, показывая, что в случае нужды сможет вызвать кузена в гостиную.
Моран вышел, и Тильда, вырвавшись из своей тюрьмы, быстро помчалась за ним.
Оставшись в одиночестве, его светлость герцог де Клар вновь прислушался, и хотя вокруг по-прежнему царила гробовая тишина, он, возвысив голос, произнес:
– Войдите, мадам!
И тут же дверь, располагавшаяся напротив той, за которой скрылся Моран, отворилась.
III
АНЖЕЛА
На пороге стояла женщина; замерев, она оглядывала гостиную. Посетительница была высока, стройна и удивительно грациозна; узкое облегающее платье подчеркивало изящество ее фигуры. И хотя черная кружевная вуаль скрывала лицо женщины, в угрюмой сумрачной комнате вдруг повеяло счастливым дыханием молодости и красоты.
«Венере не спрятаться, – говорил латинский поэт, – богиню ты узнаешь сразу, ее выдаст походка, обнаружит прелесть движений». Не утаить и совершенства Божьего творения. Спрячьте розу – и ее тут же найдут по аромату.
Но в стихах Виргилия Венера идет, и ее узнают по божественной поступи, а эта женщина застыла в проеме двери, и неодолимое очарование источает сама ее неподвижность.
– Анжела! – прошептал больной; в глазах его затеплилась жизнь, щеки порозовели. – Подойдите ко мне. Я благодарен вам за то, что вы откликнулись на мой зов.
Не проронив ни слова, бесшумным легким шагом женщина пересекла комнату. Так ходит на бархатных лапах пантера, существо восхитительное и пугающее. Герцог, вздрогнув, замер, как замирают дети, страстно мечтавшие о чудесной игрушке и вдруг увидевшие ее перед собой.
Женщина остановилась у изголовья мужа (ибо это и была принцесса де Сузей, герцогиня де Клар), остановилась на том самом месте, где только что переминался с ноги на ногу Моран.
Она не произнесла еще ни единого слова, но каждое ее движение говорило, какая мучительная тревога терзает ее душу.
– Анжела! – повторил больной так, словно, произнося это имя, он испытывал и величайшее счастье, и несказанную муку; казалось, звуки эти и воскрешали герцога, и убивали. – Подойдите поближе.
Женщина послушно шагнула к изголовью кровати.
– Дайте мне вашу руку, – прошептал больной.
С той же покорностью женщина исполнила его просьбу, но, когда герцог хотел поцеловать пальцы жены, она отдернула руку, простонав:
– Не делайте этого, ваша светлость!
Он ответил ей голосом, полным мольбы:
– Разве вы не видите, что я умираю?
Черный муар платья и кружевная вуаль затрепетали.
– Я хотела бы, – прозвучал низкий певучий голос, – отдать свою жизнь – лишь бы продлилась ваша.
Губы де Клара искривила недоверчивая улыбка.
– Став вдовой, вы будете свободной, – прошептал он.
Женщина опустила голову и не проронила ни слова.
– Я хочу вас видеть. В последний раз, – произнес герцог.
Она подняла вуаль.
Будто поток ослепительного света хлынул в угрюмую комнату: облако золотых волос удивительного оттенка, что холодят и обжигают губы, стоит приникнуть к ним в поцелуе, высокий, по-девичьи чистый лоб и женский взгляд, вкрадчиво-пронзительный, будто дамасский клинок, в матовой стали которого искрят крупинки золота, прямой нос с красиво очерченными ноздрями, строгий рот, намекающий на чарующую улыбку, гибкая длинная шея – и вдобавок какая-то дивная, неуловимая прелесть цветения, уже щедрого, но еще юного, расточающего сокровища первых своих ароматов.
Возраст? Старшему из сыновей герцогини давно исполнилось двенадцать, но совершенной красоте сопутствует чудо вечной молодости. А эта женщина была «хороша до безумия», как сказал принц де Сузей, когда не был еще герцогом де Кларом и увидел ее в первый раз.
В ее внешности сочетались все типы красоты – от строгой до смешливой и пикантной; Анжела могла быть горделивой и приветливой, холодной и улыбчивой, высокомерной и нежданно покорной, в ней было все, вплоть до мягкой услужливости, которой от нее, казалось, невозможно было ожидать.
Женщина подняла вуаль, и две слезы скатились с длинных ресниц на побледневший бархат щек.
Герцог тихонько застонал; мучительная радость, которую он испытывал при виде Анжелы, была выше его слабеющих сил, и он невольно прикрыл глаза.
– Вы прекраснее самых счастливых воспоминаний! – сказал больной растроганным, восторженным голосом. – Я часто упрекал себя за свою безумную любовь к вам. Но как можно вас не боготворить?
На мгновение он умолк.
– Вы ведь страдали, Анжела, – проговорил он, вновь вглядываясь в ее лицо.
– Да, – отозвалась женщина, – страдала и, уверяю вас, страдаю до сих пор.
– Станет ли ваша боль меньше, если я прощу вас, лежа на смертном одре? – тихо спросил герцог.
Быстрым, я сказал бы, молниеносным движением Анжела склонилась к руке мужа и поцеловала ее. Больной, чьи силы иссякали, не выдержал сердечного волнения; на глазах его выступили слезы.
– Если бы вы мне доверились, как бы мы были счастливы! – с трудом проговорил он. Язык уже отказывался ему повиноваться…
Женщина распрямилась, как пружина; лицо ее стало гордым и суровым.
– Я никогда не обманывала вашу светлость, – холодно отчеканила она, – и если принимаю ваше прощение с благодарностью, то лишь потому, что невольно принесла вам несчастье, но, поверьте, непреднамеренно.
Больной снова закрыл глаза.
– Мой сын жив? – прошептал он минуту спустя.
– Жив, – кивнула Анжела.
– А ваш? – осведомился больной.
– Жив! – резко бросила женщина.
Ответ на оба вопроса был одним и тем же, но как различалась интонация!
Безнадежная грусть камнем легла на сердце герцога де Клара.
– Я позаботился о судьбе вашего сына, мадам, – тихо проговорил он.
– Я ничего для него не просила! – надменно ответила Анжела.
– Верно! – горько вздохнул герцог. – Вы им очень гордитесь. Вы его любите, а другого… Мой сын обречен… У него не будет отца, нет и матери! Анжела! Я ненавижу и проклинаю вас!
Женщина не плакала; опустив голову, она стояла в глубокой задумчивости.
– Принц, – наконец сказала Анжела, – что вы знаете обо мне? Ваш сын – это ведь и мой сын, и, Бог мне свидетель, я счастлива, исполняя свой материнский долг. Вы заблуждаетесь, полагая, что ненавидите меня, и не имеете никаких оснований проклинать!
Эти слова герцогиня произнесла с высокомерным видом, но бархатный льющийся голос смягчал резкость высказывания. И вдруг она опустилась на колени у изголовья больного. Он не ждал этого, запротестовал, но она прикрыла ему рот рукой, и герцог невольно начал страстно целовать эту нежную душистую ладонь.
– Вильям, – продолжала Анжела, – я стою на коленях не потому, что молю вас о прощении, а потому, что хочу сама простить вас. Так мы ближе друг к другу, так вы лучше услышите меня и сможете глубже заглянуть мне в душу. Да, я была невестой человека, который страстно обожал меня и которого, как мне казалось, любила я. Перед Богом я стала его женой, и если я виновата, то только перед этим мужчиной, ведь у нас был сын. Человек, о котором я говорю и чье имя вам было столь ненавистно…
– Абель Ленуар, – прервал ее с горечью де Клар.
– Да, Абель Ленуар, – подхватила Анжела, – и он не предавал нашего союза. В душе Ленуара живет чувство большее, чем страсть к женщине, – чувство долга.
– Вы любили его! – ревниво вскричал герцог.
– О, если бы Бог помог мне любить его так, как Абель заслуживал! – воскликнула Анжела. – Но я – всего лишь суетная женщина, и, видимо, привязанность к человеку с чистым сердцем, не ведающим ни эгоизма, ни тщеславия, оказалась для меня непосильной ношей…
– Так кого же вы любили? – в волнении спросил больной.
– Моего сына, – ответила герцогиня, потупив глаза, – дитя, что лежало между нами в колыбели.
– Но его отца вы оставили, – вскричал де Клар. Он приподнялся на локте, негодование придало ему сил и вернуло голос.
Анжела виновато опустила голову. Женщине было больно и стыдно, искренность ее раскаяния не вызывала сомнений. При этом герцогиня была так божественно красива, что больной откинулся на подушки, изнемогая от любовной тоски.
– Да, – подтвердила Анжела, – я перед ним виновата, и только он один имеет право проклинать меня…
– Мне нет до него дела! – воскликнул герцог. – Я его ненавижу. Вы с ним встречаетесь? – резко осведомился больной.
– Никогда, – твердо ответила Анжела. – Но я пришла сюда говорить вовсе не о нем, а о вас. Вспомните, Вильям, вы появились передо мной в ореоле красоты, блистательного изящества и того безумия страсти, что так притягательно для нас, женщин. Знатностью вы могли поспорить с королем, а богатством – со сказочным принцем! И все-таки вспомните, Вильям, о чем я вас предупредила, когда наша несчастная судьба свела нас вместе?
Герцог молчал.
– Неужели вы забыли? – горестно воскликнула Анжела. – Ну так я вам напомню. Я повторяла вам раз сто, а может быть, и больше, что у меня есть тайна, которая обрекает нас на вечную разлуку.
– Я полагал, что таким образом вы просто пытаетесь избавиться от меня, – пробормотал герцог. – Я так боялся, что вы меня не любите!
– Я любила вас, Вильям, – вздохнула Анжела, – любила – как бы вам это объяснить – совсем другой любовью, возможно, гораздо более земной, чем та, что я испытывала к Абелю. Мне же едва исполнилось шестнадцать. Я была тогда совсем ребенком. Вы ослепили меня, словно солнце. Но и зачарованная сиянием, которое, казалось, окружало вашу светлость, я не утратила понятия о долге. Вы разбудили во мне любопытство и жажду жизни, присущие юности наравне со страхами и опасениями. И все-таки – вы должны поверить мне – я никогда не вышла бы за вас замуж, если бы не маркиз…
– Ваш отец, – с нескрываемым презрением проронил герцог.
– О нет! – твердо сказала Анжела, поднимаясь с колен; в голосе ее прозвучали ужас и отвращение.
– Как? – изумился де Клар. – Разве маркиз де Тюпинье вам не отец?
– Слава Богу, я избавилась хоть от этого позора, – воскликнула женщина.
– Но я был уверен… – прошептал в изумлении герцог. – Как же так?
Анжела готова была все объяснить, ей дали возможность оправдаться, и она не сомневалась в своей победе, однако, пристально взглянув на больного, женщина с беспокойством заметила, что тот слабеет на глазах.
– Может, вы отдохнете, ваша светлость? – предложила она. – Вы же изнемогаете от усталости.
– Я вас слушаю, – тихо ответил герцог де Клар. Казалось, голос больного вот-вот угаснет вместе с ним самим. – И раз у меня так мало времени, не тратьте его на ложь.
Анжела взяла себя в руки, сосредоточилась и заговорила:
– Вы узнаете обо мне все, но я постараюсь, чтобы рассказ мой был как можно более кратким, ибо я пришла сюда не ради себя.
– Неужели ради меня? – горько усмехнулся герцог.
– Вы мой муж, ваша светлость, – спокойно промолвила женщина, – и вопреки вашим заблуждениям, я сохраняю к вам почтительную привязанность. Но я не буду лгать, поспешила я сюда не ради вас, а ради сына, ради того из своих сыновей, в жилах которого течет и ваша кровь и который должен стать принцем де Сузеем, герцогом де Кларом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?