Текст книги "Королевские бастарды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/korolevskie-bastardy-5107.jpg)
Автор книги: Поль Феваль
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
IV
КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ АНЖЕЛЫ
– Когда мы встретились, вы говорили мне только о любви, – продолжала Анжела. – И вот однажды я наконец согласилась следовать за вами в Шотландию, где мы и обвенчались вопреки воле вашей семьи. Вспомните, всякий раз, когда я пыталась объясниться с вами до нашей свадьбы, вы не давали мне вымолвить ни слова, считая, что я ищу предлог, чтобы отказаться от брака с вами. Маркиза Тюпинье я и правда звала отцом, но он – мой крестный. Этот человек действительно крестил меня. Полагаю, вам он заявил, что я – его родная дочь…
– Да, это так, – подтвердил герцог.
– И догадываюсь, почему… – вздохнула Анжела. – Он не просчитался – и выкачал из вас немало денег…
– Оставим, он – просто ничтожество! – сердито воскликнул больной.
– Он хуже, чем вы думаете. Он – мерзкое ничтожество, – грустно усмехнулась женщина. – К нему в дом меня привезли, забрав из монастырского пансиона после смерти моих отца и матери. Мне тогда исполнилось десять лет, и с тех пор у меня не было другой семьи, кроме маркиза. Абель хотел спасти меня, попытавшись избавить от пагубного покровительства господина Тюпинье. Не будь маркиза, я стала бы женой Ленуара…
– Счастливой женой, – с горечью добавил герцог.
– Возможно… – задумчиво проговорила Анжела. – Маркиз ненавидел Абеля и за бедность, и за доброту, и за мужество. Абель внушал господину Тюпинье страх, а мой брак с Ленуаром не сулил маркизу никакой выгоды. Вас маркиз тоже боялся и тоже ненавидел, но вы были богаты, и его алчность избрала вас мне в мужья.
Вам известно, что мы – представители древнего рода. Маркиз появился на свет во дворце, а позже унаследовал немалое состояние и безупречное имя. Он связан кровными узами с самыми знатными семьями Европы; вы ведь тоже – наш кузен, ваша светлость.
Ко времени нашего брака от дворянской чести маркиза осталась лишь видимость, которая мало кого обманывала; я не сомневаюсь, что и вы заблуждались на сей счет по собственной воле. Маркиз низко пал, но с тех пор сумел скатиться еще ниже. Не спрашивайте меня, какой из пороков его сгубил, он – раб всех пороков; если понадобится, он, не задумываясь, пойдет на преступление. Грязь этой подлой души замешана на крови. Осуществляя свои мерзкие замыслы, он пользовался любыми средствами.
Но когда я была маленькой, он был необыкновенно добр ко мне, и сознаюсь, я с радостью покинула монастырь и поселилась у него в доме. Я очень любила маркиза, а он баловал меня. Но узнав о трогательной любви моей юности, он впал в страшную ярость; его негодование поразило меня в самое сердце. Но он пошел дальше и послал Абелю от моего имени подложное письмо, в котором я гнала Ленуара от себя, упрекая в том, что он коварно воспользовался моим неведением и моей невинностью. Абель поверил этому письму и исчез; он совсем перестал бывать у нас, и тогда маркиз обвинил его в предательстве и измене.
Когда я впервые увидела вас, я считала себя покинутой. И не могу передать, как я была благодарна своему крестному, своему опекуну, человеку, который заменил мне отца, за поддержку, нежность и снисходительность. Я доверяла ему. А он твердил: «Дело моей жизни – восстановить твое доброе имя. Прислушивайся к моим советам, и твое прошлое будет похоронено. Более того, я помогу тебе выйти замуж за порядочного человека, рядом с которым и ты, и твой сын будете счастливы».
Нет, я не защищаю себя! Пылкая, всепоглощающая любовь, которую я читала в ваших глазах, влекла меня к вам, словно волшебный напиток. Вы очаровали меня силой своей страсти. И еще… Я признаюсь и в этом: да, мне хотелось стать герцогиней. Блеск и пышность вашей жизни неудержимо манили меня…
Однажды вечером маркиз вернулся домой пьяным и попытался овладеть мной… С тех пор его дом внушал мне ужас, а ваш показался мне надежным убежищем.
Взглянув на маркиза новыми глазами, я перестала доверять его советам, мне захотелось излить вам душу, но он и вас оплел своей паутиной, сумел внушить вам страх перед любыми объяснениями, любой отсрочкой. Боялась промедления и я; ведь если бы я тогда лишилась вас, то полностью оказалась бы во власти маркиза.
Шотландский священник обвенчал нас, и на следующее утро мой крестный бесстыдно потребовал с меня платы за удачно провернутое дело…
Ужаснитесь, Вильям, плата должна была быть двойной. Я и теперь вижу, как он говорит мне с наглой улыбкой: «Всего-навсего два ключика, душенька-герцогиня: от твоей спальни и от его шкатулки с деньгами, иначе пеняй на себя!»
Я бросилась к вам, я все вам рассказала, но было поздно. Вы уже знали мою историю…
– Он выложил мне ее, – прошептал герцог, – но я не поверил…
Страдание исказило его черты, но душевные муки отняли последние силы де Клара – по мертвенно-бледному лицу герцога заструился холодный пот.
Анжела наклонилась над мужем и вытерла благоухающим платочком эти крупные капли, так красноречиво свидетельствующие о близости смертного часа.
Герцог обеими руками схватил платок и жадно вдохнул его аромат, пугая и вызывая жалость безумием своей страсти.
– Я умру, обожая тебя, – прошептал он.
И переведя дыхание (а дышал больной с трудом), он простонал:
– О, если бы ты любила меня, Анжела, мечта моя, услада моего сердца, безумие страсти, солнце моей души! Если бы ты только меня любила!
Женщина побледнела, подумав: «Сейчас он умрет».
Но она вновь продолжила все тем же ласковым и вместе с тем отстраненным тоном, каким начала этот разговор:
– Вы требовали того, чего у меня не было, вы были безжалостны…
– К себе больше, чем к вам, мадам, – закончил герцог, словно пробуждаясь от волшебного сна. – Я покинул дом, который выбрал, мечтая сделать его раем, а швырнул свою жизнь в адское пламя оргий, и она наконец сгорела дотла. Этот способ самоубийства занял некоторое время…
– Вы так молоды, – горько вздохнула Анжела, и голос ее невольно дрогнул, – так сильны, так хороши собой!..
Больной молитвенно сложил руки и, едва сдерживая рыдания, произнес:
– Так ответьте мне, прошу вас от всего сердца, которое вот-вот перестанет биться и которое билось лишь ради вас! Ответьте мне прямодушно и честно, почему вы не могли любить меня?
Анжела смешалась, щеки ее порозовели.
– Почему? – переспросила она.
– Правду, только правду, – умолял больной, пожирая женщину взглядом.
Живое страдание в глазах, горящих на бледном помертвевшем лице, внушало боль и жалость; впрочем, пламя во взгляде уже угасло, но все еще продолжали светиться две последние, самые яркие точки в глубине темных зрачков…
– Я никогда не задумывалась над этим, – заговорила Анжела, – потому сейчас и медлю. Я вопрошаю свою совесть, чтобы ответить вам чистую правду, раз только ее и жаждете услышать. Я не любила Абеля больше вас, я утверждаю это, и возможно, к вам я относилась лучше, чем к нему.
– Так кого же вы все-таки любили? – лихорадочно вскричал герцог. – Кого?!
И Анжела заявила решительно и без колебаний:
– Никого.
Сама красота этой женщины, холодная и безупречная, подтвердила: никого.
– Вы мне не верите? – спросила герцогиня, и ее прекрасные губы изогнулись в подобии меланхолической улыбки. – Я редко оглядываюсь на прошлое, оно безотрадно. Нет, в том смысле, какой вы вкладываете в это слово, я не любила ни великодушного Абеля, от встреч с которым у меня остались самые нежные, самые прекрасные воспоминания, ни вас, который прежде всего воспламенил мою фантазию, явившись принцем из волшебной сказки. Абель был мне другом, а вы до того, как бросили меня – меня, ставшую во второй раз матерью! – были распростертым у моих ног рабом!
– Что же было дальше? – шепотом спросил герцог.
Улыбка Анжелы стала горделивой.
– Любовь к моему сыну, – ответила женщина.
– К которому из двоих? – осведомился больной.
– К моим детям, – чуть смутившись, поправилась Анжела.
– Так к какому же? – настаивал на ответе герцог де Клар, не сводя с жены пристального взора. – О каком из них вы сказали: «любовь к моему сыну»?
Женщина немного помолчала и, набравшись смелости, промолвила:
– Я говорю о том ребенке, который принадлежит только мне, у которого нет никого, кроме меня, о своем первенце, своем старшем сыне… Вдруг она осеклась, а потом добавила:
– Знаете, в чем, оказывается, мой секрет? Я не могла его вам открыть, потому что сама только-только поняла это. Я способна любить лишь господина и повелителя. Сын командует мной, как хочет, я же повинуюсь ему и обожаю его!
Больной нахмурился. Казалось, ему стоило большого труда задать следующий вопрос:
– Младший тоже ему повинуется?
– Они любят друг друга, – ответила Анжела, – они будут хорошими братьями.
Герцог де Клар, лежавший в это время неподвижно, в волнении повернулся на кровати.
– Вы любите лишь одного из ваших сыновей, мадам, – произнес он с глухим гневом. – Вы – плохая мать!
– Но здесь я ради второго, – проговорила она почти униженно, – ради того, которого, как вам кажется, я не люблю и который не нуждается в любви, имея все, чего лишен мой первенец; у нашего сына есть громкое имя и богатство. Ему уготована счастливая, славная жизнь, если тодько отец, умирая, не оставит его, как оставил меня при жизни муж. Но я обидела вас, ваша светлость, – хотя бы тем, что слишком поздно открыла вам правду. Ваш же сын невиновен.
Анжела больше не видела лица больного. Он отвернулся к стене и мрачно молчал.
– Я ничего не прошу для себя, – заговорила она снова, – и ничего не прошу для первого моего сына. Но второй мальчик – законный наследник вашего титула и состояния, если только вы не обошлись со мной недостойно и я – все еще ваша жена. Я пришла за своим брачным свидетельством, выправленным в Шотландии, и за метрикой вашего ребенка. Эти документы у вас?
– У меня, – ответил больной.
– Дайте их мне, – протянула руку Анжела.
И на эту просьбу герцог де Клар ответил молчанием.
– Дайте их мне, – повторила женщина, – если не хотите, чтобы ваше родное дитя и его мать остались без средств к существованию, без имени, без всяких прав!
Тело больного сотрясла судорога.
– Моран! Кузен Моран! – позвал он слабеющим голосом.
И прибавил, тщетно пытаясь приподняться на локте:
– Все кончено! Я умираю…
– Вильям! – в ужасе вскричала Анжела. – У вас есть лекарство? Микстура? Скажите, что вам дать?!
Похоже, больной что-то искал глазами, озирая комнату. Из груди его рвался хрип. В следующий миг герцог так резко повернулся на кровати, что Анжела вынуждена была подхватить его, иначе он скатился бы на пол.
Больной с ужасом оттолкнул ее.
– О муки ада! – пронзительно воскликнул он, как иной раз кричат умирающие в агонии. – Моран! Тарденуа! Ларсоннер! Жафрэ! Идите сюда! Прогоните эту женщину! Пусть она не прикасается ко мне! Ее слова раздирают мне сердце! Поджаривают на медленном огне! Я не видел своего сына! Я не знаю, действительно ли у меня есть сын?! Где он?
– Я укрыла его в надежном месте… – еле слышно прошептала Анжела.
– Может, собираясь ограбить… – продолжал больной.
– Вильям! – возмущенно воскликнула герцогиня.
– Мой сын! – стонал де Клар. – Где мой сын? Врача! Умираю!
– Я привезу мальчика! Я успею! – Анжела, как безумная, бросилась к двери. – Врача! Врача! – в отчаянии кричала красавица.
Герцог де Клар лежал безгласный и недвижимый… Анжела распахнула дверь, в которую недавно вошла. За дверью стоял человек и, похоже, подслушивал.
– Маркиз! – пролепетала женщина, отшатываясь, словно получила пощечину. – Крестный!..
– Душенька! – проговорил маркиз с циничной усмешкой человека, давно не страшащегося никакого позора. – Ты звала врача, он к твоим услугам! На старости лет я заделался доктором. И давай поздороваемся как следует!
Он обхватил крестницу за талию и громко чмокнул в губы.
V
ДВА ЛИСТОЧКА БУМАГИ
Пришла пора и нам познакомиться с маркизом: среднего роста, немолод, худ, одет как горожанин среднего достатка, на орлином носу – круглые очки. Несведущие люди считают орлиный нос признаком породы, но маркиз был скорее из породы стервятников, и во взгляде его круглых глаз было что-то отталкивающе циничное. Вдобавок этот человек был совершенно лыс, судьба лишила его даже венчика седых волос, который виднеется обычно из-под шляпы. Голый, блестящий череп маркиза только усиливал сходство со злобной хищной птицей.
Знаем мы и имя этого господина, оно не раз мелькало на предыдущих страницах. Маркиз де Тюпинье – так оно звучало, но его обладатель не слишком походил на дворянина – несмотря на свой аристократический нос.
Маркиз не только позволил себе осквернить неуместным поцелуем прелестные уста герцогини де Клар, он, все еще держа Анжелу за талию, принялся вальсировать, увлекая ее в соседнюю комнату. Оказавшись там, маркиз закрыл дверь.
– Козочка моя, – проговорил он наиблагодушнейшим тоном, – как славно ты придумала прийти его навестить, черт побери! Самое время, самое время! Но я должен и пожурить тебя! Почему ты не предупредила своего крестного? Разлюбила? И вдобавок заперла на замок садовую калитку! Пришлось мне перебираться через стену, влезать в окно… Это в мои-то годы!
И маркиз показал пальцем на пустой квадрат в оконном переплете. Стекло было вырезано, в дыру задувал ледяной ветер.
Анжела стояла перед маркизом растерянная и ошеломленная.
– Тебе любопытно знать, кто предупредил твоего крестного, так ведь, сокровище мое? – насмешливо спросил господин де Тюпинье. – Имей в виду, у меня своя полиция. Так что поговорим лучше о твоем карапузе, он теперь у нас – прямо-таки золотой мальчик! Я постоянно следил за ним и, по-моему, он просто душка! А что, ты в экипаже?
– Да, – машинально ответила Анжела.
– Ну и прекрасно, – обрадовался маркиз. – Так едем же! Я знаю, он тут недалеко, у камнереза на Бульварах.
– Вы намерены отправиться туда со мной? – изумилась женщина.
– Я теперь всегда буду с тобой, козочка! – с ухмылкой заверил ее крестный.
– Но… – начала было герцогиня. Маркиз перебил ее:
– Слава Богу, ты не растерялась! Конечно, мы поспешим за малышом, а то его светлость может вот-вот дать тут дуба! Но знаешь, и тогда для нас не все потеряно. У меня, видишь ли, свои средства, и этим делом я занимаюсь не первый день.
– Кого же позвать на помощь? – подумала вслух Анжела.
– Да! Кого позвать! – подхватил маркиз. – Первую партию ты проиграла и не хочешь, чтобы он смылся на тот свет, не начав второй… Знаешь, я ведь стоял тут и слышал весь ваш разговор. Меня ты разделала под орех, но я на тебя не в обиде. А свою роль ты исполнила хуже некуда. Дразнить лакомым кусочком хорошо, когда человек в добром здравии, а умирающего нужно нежить, гладить…
– Нет, бежать вниз за слугами я не могу, – проговорила герцогиня.
– Конечно, не можешь, – кивнул господин де Тю-пинье. – Они сразу заинтересуются, как ты тут очутилась. Их здесь трое или четверо. Я узнал честного Тарденуа, любителя птиц добряка Жафрэ, Ларсоннера… И на улицу в туфельках не выскочишь…
Анжела нерешительно двинулась к двери, по-прежнему пребывая в полной растерянности. Маркиз остановил красавицу:
– Не надо. Лучше позвони из гостиной. В этом доме сонетки[4]4
Сонетка – комнатный звонок для вызова прислуги, обычно приводившийся в действие шнурком
[Закрыть] есть не во всех комнатах. Так что воспользуйся той, что у камина.
Они вновь перешли в гостиную, и маркиз два раза дернул за шнурок звонка.
– А теперь идем! – скомандовал де Тюпинье. – Не сомневаюсь, что Тарденуа и господин Моран уже мчатся со всех ног по парадной лестнице. Ну, пошли же!
Анжела покорно позволила взять себя под руку. Через минуту они уже сидели в экипаже герцогини, где вдруг пренеприятно запахло водкой и трубочным табаком – любимыми ароматами маркиза. Кучеру уже приказали:
– На кладбище Монмартр!
И лошадь припустила рысью по улице Сент-Антуан.
Анжела молча забилась в угол кареты, зато маркиз разглагольствовал за двоих:
– Я не осуждаю тебя за то, что ты отдала маленького герцога в ученики к кладбищенскому камнерезу, оставив старшего при себе. Это естественно, у мамаш всегда есть любимчики. Но я не понимаю, почему ты не привела ребенка Абеля к господину де Клару и не сказала ему: «Вот ваш сын!». Умирающему уже все равно. Я было подумал, что ты так и хотела поступить!
Анжела закрыла лицо руками.
– Я уже приготовился – даже не пикнул бы, – продолжал маркиз. – Мне ведь в этой истории тоже кое-что причитается. О, я никогда не поставил бы тебя в неловкое положение! Сама жизнь толкала тебя на этот шаг! Да что же еще делать, если герцог де Клар не знает ни того, ни другого?!
Из темноты послышались глухие рыдания. Несчастная герцогиня хотела – и не могла совладать с нахлынувшим на нее отчаянием. На снисхождение маркиза она не надеялась.
– Я люблю обоих своих детей, – пролепетала женщина. – Я – совсем одна, и некому подать мне добрый совет. И если я спрятала одного из моих сыновей…
Маркиз расхохотался:
– Ах, вот оно что? Значит, это ты его так прячешь? А от кого? Уж не от меня ли, козочка? Бедная детка! Да разве тебе справиться со своим крестным?
Де Тюпинье помолчал и добавил:
– А что, если ты не найдешь своего крошку-герцога в мастерской, а, душечка? Об этом ты не подумала?
В передней особняка Фиц-Роев раздался звонок. Тарденуа, Жафрэ и остальные слуги герцога де Клара грелись у огня, ярко горевшего в камине. Несколько поодаль от них стоял господин Моран, а Тильда спала в уголке, завернувшись в кучерский плащ.
Услышав звонок, господин Моран встрепенулся и сказал:
– Друзья мои, господин герцог запретил входить к себе в спальню кому-нибудь кроме меня, но я прошу вас проводить меня до двери его светлости, чтобы я мог в случае нужды позвать вас на помощь. Что там происходит сейчас, я не знаю, но боюсь, этой ночью случится большое несчастье!
Он торопливо направился к лестнице, и слуги поспешили за ним.
Господин Моран один вошел в гостиную с четырьмя окнами и тут же в стращном волнении вновь выскочил в коридор.
– Врача! Немедленно! Любой ценой! – воскликнул отец Тильды.
Тарденуа бросился бегом вниз по лестнице.
– Идемте, вы мне поможете, – обратился господин Моран к остальным.
Постель герцога была пуста, сам он лежал на полу неподалеку от кровати, не подавая признаков жизни.
У стены гостиной стоял дорожный сундук, де Клар привез его с собой и распорядился поднять в верхнюю комнату. Пытаясь добраться до этого сундука, больной и потерял сознание. Господин Моран понял это с первого взгляда: правая рука герцога, судорожно сжимавшая ключ, все еще тянулась к замочной скважине сундука.
Больного подняли и уложили в постель. Он по-прежнему был без сознания. Стенные часы, которые не так давно заводил господин Моран, показывали без четверти десять.
Прошло еще минут двадцать, и на пороге появился Тарденуа.
– Привел! – радостно сообщил он и отступил в сторону, пропуская в комнату доктора.
Вошел врач, совсем еще молодой человек с необыкновенно серьезным, красивым и обаятельным лицом. Говорят, устав квакеров[5]5
Квакеры – одна из разновидностей протестантизма, распространена в Англии и США. Квакеры проповедуют пацифизм – осуждают всякие войны и требуют мира на земле
[Закрыть] предписывает: что бы ни случилось, смотреть открыто и прямо. Замечательное правило, безусловно заставляющее уважать квакеров. Так вот, именно такой прямой, открытый взор и был у молодого доктора, когда этот человек твердо, спокойно и ласково оглядел всех, кто находился в сумрачной гостиной.
Затем врач приблизился к кровати. Похоже, он был ровесником умирающего герцога.
Доктор осматривал больного внимательно и очень быстро, явно уверенный в своем искусстве врачевания. Все окружающие сразу это почувствовали – и всем стало легче.
– Пока еще жив, но часы его сочтены, – печально проговорил доктор, поднимая голову.
– А можно привести его в сознание? – спросил господин Моран.
– Надеюсь, – ответил врач. – Налейте в стакан воды, – распорядился он.
Потом доктор достал из кармана обтянутую кожей коробочку размером чуть больше табакерки; на крышке золотом было вытеснено по-латыни: «Подобное – подобным». Врач открыл коробочку, выбрал из лежавших в ней флаконов самый маленький хрустальный пузырек и вытащил из него притертую пробку. Все смотрели на этого человека с неподдельным любопытством: врач, который следует методе Самюэля Ганемана, и сейчас большая редкость, а уж в те времена – и подавно.
Пока крошечные шарики падали один за другим в стакан с прозрачной водой, Тарденуа шепотом рассказывал:
– Дома не застал ни одного врача, все в разъездах. Этого мне послало само Провидение. Он как раз возвращался из караулки, что у нас по-соседству, где отхаживал упавшую в голодный обморок несчастную. Согласился прийти и к нам.
Размешав лекарство в воде, которая осталась прозрачной, как слеза, доктор опустил стакан на ночной столик, а затем большим и указательным пальцами правой руки принялся слегка надавливать на виски больного, одновременно дуя ему в лоб.
Левую руку герцога врач сдвинул с одеяла, положив на солнечное сплетение. Через несколько минут тело больного расслабилось, и все услышали его глубокий вздох.
Доктор ложечкой зачерпнул из стакана лекарство и влил больному в полуоткрытый рот. В следующий миг герцог де Клар открыл глаза.
– Где она? – спросил больной тусклым безжизненным голосом.
– Кого он имеет в виду? – осведомился врач. Никто ему не ответил. Наклонившись к больному, доктор повторил свой вопрос:
– О ком вы?
Но герцог не произнес ни слова и опять прикрыл глаза.
Доктор собрался уходить и взялся за шляпу.
– Через каждые четверть часа давайте ему по ложечке этого лекарства, – распорядился он.
– И больше ничего? – удивился кто-то из слуг.
– Ничего, – сказал врач.
– А если нам понадобится ваша помощь? – осведомился господин Моран.
– Она не понадобится, – проговорил молодой человек.
– И все-таки… – настаивал отец Тильды.
Врач был уже в дверях. Обернувшись, он извлек из кармана бумажник и вынул из него визитную карточку. Протянув ее Морану, молодой человек попрощался и вышел. На карточке было написано: «Доктор Абель Ленуар».
Люди, столпившиеся в гостиной, переглянулись. Ни один из них не видел раньше этого человека, но все слышали о нем.
– Ушел? – едва слышно спросил больной. Получив утвердительный ответ, он тут же открыл глаза, увидел у своей постели слуг и, похоже, разгневался. Герцог приподнял руку, словно пытаясь указать всем на дверь.
– Его светлость хочет, чтобы мы покинули гостиную? – перевел этот жест на язык слов Тарденуа.
Де Клар одобрил перевод кивком головы.
– И никто не должен остаться с господином герцогом, даже я? – уточнил любимый камердинер герцога.
Больной с трудом выговорил:
– Никто, кроме кузена Морана.
Слуги тут же вышли из комнаты, и на изможденном лице больного отразилось облегчение. Он подозвал Морана поближе к себе.
– Пить, – попросил де Клар.
Моран поспешил наполнить ложечку лекарством, но больной отстранил ее.
– Вина… – прошептал герцог.
– А вы не боитесь, что… – начал Моран испуганно.
– Я уже ничего не боюсь! Вина! – повысил голос больной.
Бедный кузен не посмел ослушаться. Он подошел к столику, откупорил бутылку и налил немножко вина на дно стакана. Больному удалось приподняться на локте, хотя дрожь сотрясала его с головы до ног. Взглянув на стакан, герцог потребовал:
– Еще!
Моран добавил еще несколько капель.
– Еще! – повторил больной, дрожа и от лихорадки, и от нетерпения.
На этот раз Моран наполнил стакан до половины и шагнул с ним к кровати, бормоча:
– Я делаю это только потому, что не могу отказать вам, кузен.
Герцог трясущимися руками жадно схватил стакан и попытался поднести его ко рту. Стакан плясал, расплескивая во все стороны рубиновую влагу. Глядеть на это было невыносимо… Наконец герцогу все-таки удалось добиться своего, он вцепился зубами в край стакана, потом начал пить.
– А-ах, – тяжело вздохнул больной через минуту и, обессилев, выпустил из рук стакан, который скатился с одеяла и, упав на пол, разбился вдребезги.
Помолчав, герцог проговорил:
– Адски печет в груди…
Вдруг щеки его порозовели, и он сел на кровати.
– Ты сообщил о том, что я здесь, моему почтенному другу полковнику Боццо? – спросил де Клар.
– Да, – кивнул господин Моран.
– Он должен прийти? – осведомился больной.
– Обещал, – ответил отец Тильды.
– Может, он приходил, пока я был без сознания? – заволновался герцог.
– Нет, уверяю вас, он еще не появлялся, – успокоил больного Моран.
– Открой сундук! – распорядился де Клар.
Вынув ключ из похолодевших пальцев своего знатного родственника, когда тот лежал в обмороке, Моран до сих пор машинально вертел эту вещицу в руках.
Теперь отец Тильды опустился на колени и отпер сундук.
Сундук был наполнен тщательно сложенной одеждой.
– Вынь ее, – скомандовал больной окрепшим голосом, твердо и прямо сидя на постели, – теперь я и сам бы справился с этим, у меня довольно сил. Однако поспешим, бросай одежду на пол – кучей, как попало, ты же знаешь, мне ничего больше не понадобится.
Сундук был опустошен очень быстро. На дне его грудой лежали бумаги.
– Подай их мне, – приказал больной.
Моран подхватил все документы и перенес их на постель. С раскрасневшимися щеками, с лихорадочно блестящими глазами герцог принялся торопливо перебирать бумаги. Руки его были тверды, речь – тоже.
Скользнув глазами по первым листкам, де Клар отшвырнул их в сторону и коротко распорядился:
– Сжечь!
За первыми последовали многие, многие другие…
Моран подбирал бумаги с пола, относил к камину и бросал в огонь, где они мгновенно превращались в пепел. По большей части это были письма. Некоторые из них герцог прижимал к губам и тут же повторял:
– Сжечь! Сжечь! – И Моран жег…
Работа шла так споро, что через несколько минут все было кончено. От груды бумаг осталось лишь два пожелтевших листка, похожих на документы.
Герцог сказал:
– Если у меня есть сын, то здесь его имя, богатство и счастье. Выслушайте меня внимательно, кузен Стюарт: за всю свою жизнь я знал только одного человека, на которого мог положиться до конца. Поклянитесь мне, что если я умру или потеряю сознание раньше, чем придет этот человек, вы отдадите ему эти два листочка.
– Имя этого человека? – осведомился Моран.
– Полковник Боццо-Корона, – отчеканил де Клар.
Моран протянул вперед правую руку и произнес:
– Клянусь, что передам эти документы из рук в руки полковнику Боццо-Корона.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?