Текст книги "Тень Микеланджело"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ten-mikelandzhelo-7987.jpg)
Автор книги: Пол Кристофер
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Пол Кристофер
Тень Микеланджело
ПРОЛОГ
22 июля 1942 года,
Специя, Лигурийское побережье,
Северная Италия
Майор Тиберио Бертолио, облаченный в форму одной из «черных бригад» Муссолини – с черными погонами, с двойной кроваво-красной с серебром литерой «М» на петлицах и серебристо-черной кокардой в виде черепа со скрещенными костями на форменной пилотке, – сидел на заднем сиденье запыленной штабной «ланчии», скрестив руки на груди на манер дуче, но не чувствуя себя и наполовину столь впечатляющим,, как выглядел. Его мундир, по существу, являлся обманом, ибо майор числился отнюдь не в армии, а в ненавистной и презираемой всеми ОБПА – Организации бдительности против антифашизма, тайной полиции Муссолини, которую называли итальянским гестапо.
В то утро он вылетел из Рима на старом, раздолбанном самолете «Савойя-Марчетти-75», на хвосте которого под черными фасциями из трех топоров – эмблемой ВВС Италии – еще слабо проглядывали синие дрозды компании «Ала Литториа». После четырех часов беспрестанной тряски он прибыл на военно-морскую базу в Специи, взял штабной автомобиль с шофером и теперь находился почти у цели.
Водитель вез его по узким извилистым улочкам Портовенере, держа путь к рыболовному порту Ла-Граци.
Позади осталась внушительная громада кастелло Дориа, замка двенадцатого века, воздвигнутого восемьсот лет назад для охраны подступов к заливу Специя и до сих пор выполнявшего свою задачу. Здесь, в самой защищенной гавани страны, стояли на якоре примерно половина боевых кораблей итальянского флота, в том числе огромные линкоры-близнецы «Андреа Дориа» и «Джулио Чезаре». Они получили немало пробоин и почернели от гари, но все еще оставались на плаву.
Наконец штабной автомобиль добрался до старого, осыпающегося причала, и Бертолио, выйдя из огромного джипа, быстро отдал шоферу фашистский салют, прищелкнув каблуками.
– Будьте здесь не позже чем через полчаса, – распорядился он.
– Слушаюсь, майор. Через полчаса. Водитель кивнул, выжал сцепление видавшей виды «ланчии» и уехал. На густо поросшем деревьями острове Палмария в полумиле от материка виднелось длинное приземистое строение монастыря Сан Джованни Алл'Орфенио. Оно стояло у самой воды, возле собственной маленькой цементной пристани с черной железной швартовой тумбой, к которой была привязана большая старинная плоскодонка.
Осмотревшись по сторонам, Бертолио углядел в нескольких метрах от себя маленькую рыбачью лодку. Ее хозяин, покуривая, разговаривал с приятелем.
– Сколько будет стоить перевезти меня к монастырю? – холодно спросил Бертолио.
Рыбак оглядел его с головы до ног, обратив внимание на зигзаг майорского шеврона на рукаве и петлицы со знаками бригады Муссолини.
– А зачем тебе туда нужно? – спросил старик.
Его слезящиеся карие глаза отметили и черную пилотку, и кокарду с мертвой головой, но все это, похоже, не произвело на него особого впечатления.
– У меня там дело, старик. Так сколько ты с меня возьмешь за перевоз?
– Отвезти тебя только туда или туда и обратно?
– Туда и обратно, – отрезал Бертолио. – Ты подождешь у причала. Назад я вернусь с пассажиром.
– Это будет стоить тебе дополнительной платы.
– Почему я не удивляюсь, старик? Собеседник старого рыбака улыбнулся и впервые за все время подал голос.
– Всякий раз, когда ты называешь его стариком, цена поднимается. Сам-то он считает себя молоденьким козликом. Воображает, будто монахини все до единой только и мечтают о том, чтобы с ним покувыркаться.
– Нет уж, пускай этих усатых старух трахает священник, отец Бертолле, – ухмыльнулся старик, показывая пеньки нескольких коричневых зубов. – Может, ему они и по вкусу, но мне больше нравятся хорошенькие молоденькие вертихвостки, которых можно встретить, прогуливаясь на берегу.
– Ты-то не прочь подцепить молоденькую, да вот захочет ли она иметь с тобой дело?
– Сколько? – прервал их Бертолио.
– Это зависит от того, сколько у тебя есть.
– Здесь всего двести метров.
– А ты, майор, часом, не Христос? Умеешь ходить по воде, аки по суху?
Бертолио полез в карман и, вытащив пачку лир, отделил с полдюжины банкнот. Старик поднял бровь, и Бертолио отсчитал еще полдюжины.
– Этого хватит, – сказал старый лодочник, загребая деньги узловатой рукой. – Залезай в мою княжескую гондолу, и я доставлю тебя через воды к обители.
Бертолио неловко забрался в лодку и опустился на заднюю банку. Залезший следом за ним старик оттолкнулся длинным веслом от берега, вставил весла в уключины и начал грести, делая мощные мерные гребки.
Бертолио напряженно сидел на корме, вцепившись обеими руками в планширы и испытывая все более сильную тошноту по мере того, как они удалялись от пирса. На дне лодки стояло большое ведро, наполненное чем-то бурым и студенистым. Содержимое ведра воняло так мерзостно, что майора замутило еще пуще.
– Головы моллюсков, – пояснил старик. – Когда у них дело к нересту, они, стало быть, поднимаются на поверхность, позабыв обо всем, и мы их отлавливаем. Главное – обезглавить их прежде, чем они успеют извергнуть молоки, а потом выдержать на солнце денек-другой. Лучшая наживка, какая может быть.
Бертолио промолчал, глядя на приближающийся монастырь. То было длинное низкое здание, построенное так, словно оно вырастало из скалистого основания, являясь его естественным продолжением. Позади поднимался крутой травянистый склон, а за оградой (как показалось майору, кованной из железа и окрашенной в белый цвет) под сенью нескольких чахлых оливковых деревьев находилось маленькое кладбище с редко разбросанными непритязательными надгробиями и крестами.
Ловко подгребая правым веслом, старик обогнул несколько высоких шестов, отмечавших ловушки, расставленные в расчете на заплывавшие туда при высоком приливе косяки сардин и сельди, а потом направился прямо к маленькой монастырской пристани. При их приближении из парадной двери появилась худощавая пожилая женщина в темно-синем платье и белом апостольнике, окаймлявшем узкое лицо, и спустилась к пристани. Она стояла там, пряча руки в рукавах, и спокойно поджидала, когда приблизится Бертолио. На какой-то момент он вдруг почувствовал себя испуганным и пристыженным, как в детстве, когда существа подобного рода были центром его вселенной и правили ею с помощью прута из боярышника. Это ощущение вкупе с брожением в желудке едва его не доконало: когда он выбрался на маленький причал, ему было совсем тошно. Женщина окинула его пристальным взглядом, не сказав ни слова, повернулась и направилась обратно к монастырю. Бертолио последовал за ней по пятам и через несколько мгновений вступил в прохладу каменного строения.
Внутри царил сумрак. Искусственного освещения здесь, похоже, не было, и майору пришлось прищуриться. Старая монахиня пересекла простой, ничем не украшенный вестибюль и свернула в помещение, видимо служившее здесь чем-то вроде приемной. Там имелось несколько полок с книгами, большой дощатый стол, несколько стульев и камин. Единственное окошко было закрыто жалюзи. Бертолио заглянул в щель между ними и посмотрел вниз, на узкую полоску берега и причал. Старый рыбак исчез, его лодка виднелась в заливе на полпути к материку.
– Caccati in mano е prenditi a schiaffi! – выругался Бертолио, в сердцах стукнув кулаком по ладони.
– Вы что-то сказали, майор?
Из теней за камином выступила низенькая монахиня лет сорока с приятным лицом. В отличие от пожилой сестры, которая привела его сюда, эта монахиня носила на необъятной талии тяжелый пояс из резных деревянных четок, а с ее шеи свисал на цепочке большой металлический крест, разделяя большие отвислые груди.
– Ничего я не говорил, – буркнул Бертолио. – Кто вы такая? – грубовато спросил он, выставив подбородок в непроизвольной попытке подражать великому дуче.
– Я мать настоятельница, сестра Бенедетта. А вы, наверное, тот человек, о приезде которого нас предупреждали.
– Майор Тиберио Бертолио, Шестой МВСН дивизион Тевере, – выпалил Бертолио.
– Я ожидала человека из тайной полиции, – сказала сестра Бенедетта.
– В Италии нет тайной полиции, – возразил Бертолио.
– Стало быть, вас здесь нет, майор, – промолвила монахиня с усталой улыбкой. – Вы не более чем игра моего воображения. И то сказать, немецкого гестапо вполне достаточно для обеих стран.
– Я пришел за ребенком, – заявил Бертолио. Он извлек из кармана мундира небольшой пакет, скрепленный печатью с изображением скрещенных ключей и тиары, официальной печатью Ватикана.
– У вас влиятельные друзья, – заметила сестра Бенедетта, поддевая коротким пухлым указательным пальцем печать и вскрывая пакет.
В нем находилось свидетельство о рождении и проездные документы с визами и печатями Ватикана, правительства Швейцарии и нацистской иммиграционной службы. Имелся и второй комплект документов – на безымянного взрослого, который будет сопровождать ребенка.
– Эти документы выписаны на имя Фредерико Ботте, – сказала мать настоятельница.
– Это имя ребенка.
– Нет, это не так, и вы это знаете, майор.
– Теперь это так. Приведите его.
– А если я скажу вам, что никакого Фредерико Ботте в нашем монастыре нет?
– Мать настоятельница, этот вопрос я предпочел бы оставить без ответа, но поверьте, что это не принесет ничего хорошего ни вам, ни мне. Попытка спрятать ребенка или отказ предъявить его повлекут за собой самые серьезные последствия. – Он сделал паузу и добавил: – Мать настоятельница, я только исполняю приказ. Могу вас заверить, это не доставляет мне ни малейшего удовольствия.
– Хорошо.
Взяв с каминной полки маленький колокольчик, сестра Бенедетта позвонила в него. Помещение наполнилось резким звуком. Спустя несколько мгновений в комнате появилась очень молодая женщина, которой явно было не слишком удобно в мирской юбке, блузке и вязаной кофте. За руку она вела мальчугана лет трех в коротких штанишках, белой рубашонке и узеньком галстучке, со смоченными водой и зачесанными назад темными волосами. Вид у него был очень испуганный.
– Вот мальчик. А это сестра Филомена. Она позаботится о его нуждах. Она говорит и по-немецки, и по-итальянски, так что с пониманием того, что потребуется для нее самой и для ребенка, проблем не возникнет.
Шагнув вперед, сестра Бенедетта расцеловала молодую женщину в обе щеки, после чего вручила ей дорожные документы и свидетельство о рождении. Сеет; ра Филомена засунула документы в глубокий карман своего простого кардигана. Вид у нее был такой же испуганный, как у ребенка, и Бертолио прекрасно понимал ее страх. Направляясь туда, куда предстояло ехать ей, он робел бы и сам.
– Лодочник, доставивший меня сюда, не стал дожидаться и уплыл. Как нам вернуться на материк? – спросил майор.
– У нас есть собственный транспорт, – ответила сестра Бенедетта. – Ступайте с сестрой Филоменой. Она вам покажет.
Бертолио кивнул, потом щелкнул каблуками. Его рука начала было напряженно подниматься вверх в фашистском салюте, но он передумал и вместо этого еще раз резко кивнул.
– Спасибо за сотрудничество, преподобная мать.
– Я делаю это только ради ребенка. Он невинен и не имеет никакого отношения ко всему этому безумию… в отличие от всех нас. До свидания.
Не промолвив больше ни слова, Бертолио повернулся на каблуках и направился прочь из комнаты. Сестра Филомена и ребенок послушно последовали за ним. Уже в дверях мальчик остановился и молча оглянулся через плечо.
– До свиданья, Эудженио, – прошептала сестра Бенедетта.
И он ушел.
Она подошла к окну и стала наблюдать сквозь жалюзи, как три фигуры спускаются к причалу. Доминик, паренек из деревни, подрабатывавший в обители поденщиком, ждал у причала. Он помог забраться в плоскодонку и устроиться там сначала ребенку, потом сестре Филомене. Майор уселся на носу, словно какой-то смехотворно вырядившийся Вашингтон, переправляющийся через озеро Делавэр. Затем Доминик вскочил на борт, вставил весла в уключины, и лодка заскользила через узкий пролив, направляясь к материку.
Сестра Бенедетта провожала ее взглядом, пока могла различать фигурку ребенка. Потом она вышла из приемной, прошла по длинному коридору между отдельными кельями и добралась до черного выхода в хозяйственной части здания, позади умывален и туалетов. Выйдя наружу, под слабеющие лучи вечернего солнца, монахиня поднялась по узенькой, усыпанной шлаком тропке к кладбищу. Обогнув его, она продолжила путь в тени деревьев и наконец достигла маленькой лощины, наполненной цветами и густым ароматом обступивших ее сосен.
Она спустилась в эту чашеобразную впадину, прислушиваясь к доносящимся сверху вздохам ветра и отдаленному рокоту волнующегося моря. Если Катерина и любила что-то, так именно это место, единственный островок мира и покоя в ее искалеченной, покрытой шрамами страха и дурных предчувствий жизни. Священник из Портовенере так и не дал разрешения похоронить ее на освященной земле, и сестра Бенедетта в конце концов решила не возражать. На самом деле она не сомневалась в том, что место сие ближе к Богу, нежели любое другое, и сама Катерина предпочла бы именно его.
Без труда найдя простой мраморный крест, хотя его со всех сторон обвивал плющ, сестра Бенедетта опустилась на колени и принялась неторопливо отдирать оплетающие камень усики, открывая взору надпись.
Катерина Мария Тереза Аннунцио
26 5 1914 22 10 1939
РАСЕМ
Медленно сняв четки, намотанные на правое запястье, сестра Бенедетта зажала их между ладонями, устремила взгляд на могильный камень и шепотом прочла старую молитву, так походившую на последние слова, произнесенные молодой женщиной перед тем, как та бросилась в море:
Сладчайшей музыкой дляу шей
Звучат слова «Хвала тебе, Мать».
Сколь сладостно вторить мне в жизни сей:
Хвала тебе, о Святая Мать.
Восторг мой в Тебе, и любовь чиста,
Что в невзгодах дарует надежду и силу.
Но если мой дух смятеньем объят,
И тревога в душе моей поселилась,
И в сердце грешном страсти кипят
И боле сносить оно уж не в силах
То тяжкое бремя стенаний и мук,—
Коли зришь ты в несчастье чадо свое,
О всемилостивейшая Дева Мария,
Позволь в материнском объятье Твоем
Обрести покой и забвение.
Увы, уже близок последний день.
Так низвергни же демона в бездну ада
И пребудь со мной, о Святая Мать,
Со своим несчастным, заблудшим чадом.
Нежным касаньем перстов своих
Прикрой утомленные горем веки
И с добрым напутствием поручи Творцу
Душу, что возвращается в Его лоно.
Аминь.
Ветер, проносящийся сквозь деревья, шумел все сильнее, словно отвечая ей, и на какое-то блаженное мгновение к сестре Бенедетте вернулась чистая вера ее детства и она снова испытала радость постижения Бога. Но следующий бурный порыв ветра развеял это ощущение, и по щекам ее заструились слезы. Она подумала о Бертолио, Филомене и ребенке, а потом вспомнила Катерину и того мужчину, порочного, обуянного гордыней мужчину, который так обошелся с Катериной и привел ее к такому концу. Он не заслуживал молитвы, для него подходило лишь проклятие, слышанное ею много лет назад из уст матери.
– Да сгниешь ты в своей могиле, да будет твое мертвое тело изъедено червями, имя предано поруганию и забвению семьей и близкими, а проклятая душа да будет ввергнута в вековечную тьму, где и пребудет до скончания времен, не ведая иной милости, кроме ледяного пламени ада.
ГЛАВА 1
Волосы у нее были цвета меди, отполированной и блестящей. Прямые на протяжении нескольких дюймов от корней, они потом обращались в буйную массу естественных кудрей, ниспадавших на белые плечи и достаточно длинных, чтобы частично прикрыть грудь. Сама грудь имела идеальную форму: не слишком большая, округлая, с гладкой кожей, отмеченной лишь маленькой россыпью веснушек на верхней поверхности каждого холмика, и сосками того редкостного бледно-розового оттенка, какой обычно можно увидеть лишь в скрытых, внутренних поверхностях экзотических морских раковин. Ее руки были длинными и по виду более сильными, чем можно было ожидать от девушки, чей рост едва достигал пяти футов шести дюймов. Кисти рук с тонкими, почти детскими пальцами и короткими, аккуратно подстриженными ногтями отличались изяществом.
На плоском животе выделялся аккуратный пупок в форме слезы. Волосы, деликатно прикрывавшие лобок, имели еще более яркий оттенок раскаленной меди и, что нередко бывает у рыжеволосых женщин, росли как бы естественно подстриженными, образуя шелковистый золотой треугольник, под которым пряталась сокровенная плоть.
От длинной шеи, скрытой струящимися волосами, начиналась гибкая гладкая спина. У основания позвоночника, как раз над щелью между маленькими мускулистыми ягодицами, находилась единственная бледно-коричневая родинка величиной с монетку, напоминающая очертаниями рог. Ноги были длинными, икры крепкими; точеные округлые лодыжки плавно переходили в изящные ступни.
Лицо, окаймленное каскадом медных волос, было почти столь же безукоризненным, как и тело: широкий и чистый лоб, высокие скулы, губы полные, но без искусственной припухлости. Решительный изгиб подбородка придавал исходившему от девушки ощущению невинности еще и оттенок силы. Только вот нос ее, тонкий, длинноватый и увенчанный на переносице россыпью веснушек, не вполне соответствовал канонам классической красоты. Изумительные глаза, большие и почти пугающе умные, имели темно-зеленый, жадеитовый оттенок.
– Заканчиваем, леди и джентльмены. Время вышло, – объявил, хлопнув в ладоши, Деннис, преподаватель рисования с натуры Нью-Йоркской школы-студии. – Спасибо, Финн, на сегодня все.
Он улыбнулся натурщице, стоявшей на помосте, и она улыбнулась ему в ответ.
Учащиеся студии – их было около дюжины – положили рисовальные принадлежности на уступы мольбертов, и помещение быстро наполнилось оживленным гомоном.
Молодая женщина наклонилась, подняла черно-белое цветастое кимоно, которое всегда приносила на сеансы позирования, накинула его и завязала узлом пояс на тонкой талии. Потом она сошла с маленького помоста и нырнула за высокую китайскую ширму на дальней стороне помещения. Ее звали Фиона Кэтрин Райан, для друзей просто Финн. Ей было двадцать четыре года. Всю свою жизнь она прожила в Колумбусе, штат Огайо, но последние полтора года училась и работала в Нью-Йорке, получая удовольствие от каждой минуты жизни.
Взяв со складного стульчика за ширмой свою одежду, Финн быстро переоделась и засунула свернутое кимоно в рюкзачок. Несколько минут спустя, одетая в поношенные джинсы «ливайс», любимые кроссовки и неоново-желтую футболку, предупреждавшую остальных водителей о ее передвижении по Мидтауну, она помахала рукой еще остававшимся в помещении студентам, и те помахали ей в ответ. По пути к выходу Финн забрала у Денниса чек. Оказавшись на улице, залитой ярким полуденным солнцем, она отстегнула цепочку, крепившую к фонарному столбу ее старый велосипед с толстыми шинами.
Рюкзак занял свое место в коробке из-под бананов, вставленной в большую решетчатую корзину багажника, а цепочка и замок были убраны в один из боковых карманов рюкзака. Финн собрала распущенные волосы в кудрявый конский хвост и скрепила его черной резинкой для волос, потом выудила из рюкзака скомканную зеленую бейсболку без фирменной надписи и надела ее, пропустив конский хвост через отверстие позади. Перешагнув через раму велосипеда, она взялась за руль и поехала по Восьмой улице, а через два квартала свернула на Шестую авеню, направляясь на север.
ГЛАВА 2
Музей изобразительных искусств Паркер-Хейл находился на Пятой авеню между Шестьдесят четвертой и Шестьдесят пятой улицами, фасадом прямо на зоосад в Центральном парке. Первоначально здание было задумано как особняк для Джонаса Паркера, который разбогател на «Печеночных пилюлях старой матушки» и умер, чем-то подавившись, прежде чем успел поселиться в своей новой резиденции. Поэтому его деловой партнер Уильям Уайтхед Хейл отдал дом под музей. Забота о печени американцев дала обоим партнерам возможность провести немало времени в Европе, скупая произведения искусства, результатом чего и стало собрание Паркер-Хейл. Столь внушительное, что удачливые бизнесмены вошли в историю не как торговцы чудо-пилюлями, а именно как собиратели художественных шедевров. Подбор полотен был достаточно эклектичным: Брак и Констебль, Гойя и Моне.
Музей находился в доверительном управлении, причем в составе его правления и попечительского совета числились имена многих влиятельных особ, от мэра и комиссара полиции до личного секретаря кардинала Нью-Йорка. Пусть далеко не самый большой в Нью-Йорке, этот музей определенно являлся одним из самых престижных, и для Финн получить работу интерна в отделе графики было бесспорной удачей. Во всяком случае, лучше, чем место помощника преподавателя, и к тому же это позволяло ей в какой-то мере преодолеть комплекс неполноценности, связанный с тем, что первую свою степень она получила в котирующемся не слишком высоко Университете штата Огайо.
В этом отношении у Финн просто не было выбора: в том университете, на кафедре археологии, работала ее мать, и это давало ей возможность посещать занятия бесплатно. Но вот жизнь в Нью-Йорке для нее бесплатной не была, и, чтобы пополнить кошелек прибавкой к стипендии, ей приходилось браться за любую работу. Вот почему она подвизалась в качестве натурщицы, снималась в качестве модели для каталогов всякий раз, когда получала звонок из агентства, преподавала английский новым иммигрантам, помогала по хозяйству и присматривала за детишками сотрудников факультета. И не только за детишками, но и за комнатными растениями или домашними животными. Порой казалось, что вся ее жизнь пройдет в этом лихорадочном, изнурительном ритме, так никогда и не обретя нормального темпа.
Спустя полчаса после того, как она покинула класс рисования, Финн остановилась перед Музеем Паркер-Хейл, прицепила велосипед к очередному фонарному столбу и взбежала по ступенькам к огромным дверям, увенчанным классическим рельефом из слегка задрапированных обнаженных фигур. Перед тем как открыть окованную латунью дверь, Финн подняла глаза на рельеф, скользя взглядом с одной обнаженной фигуры на другую, а потом стянула шапочку и вновь распустила волосы, а бейсболку и резинку убрала в рюкзак. Она улыбнулась старому Уилли, седовласому охраннику, и бегом устремилась вверх по широкой лестнице розового мрамора, но невольно задержалась на лестничной площадке, задержавшись взглядом на висевшем там полотне Ренуара «Купальщицы в лесу».
Любуясь мягкими изящными линиями и прохладной, голубоватой лесной зеленью, придававшей полотну столь необычный, почти загадочный колорит, Финн не в первый раз задумалась о том, не была ли эта картина отображением одного из посещавших Ренуара видений, сна или фантазии, никак не связанных с конкретной натурой. При желании на сей счет можно было бы написать целую диссертацию, но независимо от того, что она думала по этому поводу, перед ней находилось просто красивое живописное полотно.
Посвятив созерцанию картины добрых пять минут, Финн повернулась и поспешила ко второму пролету. Она миновала небольшую галерею Брака, потом прошла по короткому коридору к двери, не помеченной никакой надписью, и зашла внутрь. Здесь, как и в большинстве других галерей и музеев, картины или артефакты демонстрировались в специально оборудованных экспозиционных залах, тогда как основная часть кропотливой музейной работы протекала позади них, в скрытых от взоров посетителей фондохранилищах. Финн оказалась в служебном помещении фонда графики Паркер-Хейл, длинном, тянущемся вдоль северной стены здания коридоре, залитом искусственным светом потолочных люминесцентных светильников.
Коллекции хранились в неисчислимом количестве влагонепроницаемых ящиков для бумаг, выстроившихся вдоль внутренней стены. Между невысокими, по плечо, застекленными шкафами находились ниши, каждая из которых была оснащена письменным столом, стулом и большим плоским смотровым столом, предназначавшимся для тщательного изучения отдельных экспонатов. Столешницы таких столов представляли собой листы вставленного в деревянные рамы и подсвеченного снизу полупрозрачного белого стекла. Каждый стол был снабжен фотокопировальным стендом для копирования графических материалов на слайды, а в каждой второй нише находился компьютерный терминал с полной инвентарной описью коллекции, включавшей, наряду с фотофиксацией предмета, его словесное описание и сведения о дате приобретения и источнике поступления.
На протяжении всего лета работа Финн сводилась к сверке инвентарных записей: раз за разом она сопоставляла слайды и инвентарные описи и справки об источнике поступления экспонатов по номерам, следя за тем, чтобы все совпадало. Работенка, конечно, нудная, но двадцатичетырехлетней особе, занимавшей должность младшего музейного хранителя, следовало вырабатывать в себе скрупулезность и терпение. Недаром ее мать всегда говорила: «Искусствоведение – это наука, и ты, хотя и занимаешься искусством, не художник, а ученый. А в науке нет ни скуки, ни мелочей. Всяко зернышко на твою мельницу».
«Всяко зернышко…»
С улыбкой вспомнив об этом, Финн взяла из шкафчика с канцелярскими принадлежностями рабочий блокнот с карандашом и направилась вдоль ряда секций для хранения бумаг к тому месту, где закончила вчера работу. Получив диплом бакалавра, она провела год во Флоренции, изучая родину Микеланджело, посещая места, связанные с его именем, и изучая языки. И это зернышко пришлось-таки на ее мельницу, пусть даже решительно каждый на солнечной родине титанов Возрождения, начиная с того малого в офисе архива и кончая бестолковым старым священником в библиотеке Святого Духа, считал своим правом и даже долгом ущипнуть ее за задницу.
Таким образом, первый день на работе не был для нее и первым днем знакомства с мастерами флорентийского Возрождения. Кроме того, ей пообещали, что, если она хорошо зарекомендует себя в качестве интерна, ей дадут оплачиваемую работу на следующий год. Она хотела иметь возможность жить в Нью-Йорке и работать над магистерской диссертацией, но это было чертовски дорого, даже если снимаешь дешевую конуру в Алфавит-Сити.
Уилли, совершавший регулярный обход, появился в поле ее зрения, проверил печати и двинулся дальше. К счастью, сотрудников в отделе не было: больше всего Финн нравилось работать в одиночестве. Отыскав ящик, который разбирала вчера, она в соответствии с инструкцией натянула белые хлопчатобумажные перчатки и принялась за дело: записывала номера с ацетатных обложек на рисунках, а потом с этой записью, а иногда и с рисунком отправлялась в нишу для сверки с информацией в компьютерной базе данных.
Спустя два часа ее уже одолевала зевота и в глазах двоилось, но Финн держалась. Покончив с одним ящиком, она взялась за соседний, находившийся так низко, что ей пришлось присесть на корточки, чтобы выдвинуть его. Возможно, именно благодаря этому положению Финн приметила, что один из рисунков завалился в щель позади и был почти невидим. Если не выдвигать ящик полностью, его легко было бы не заметить.
Финн аккуратно выдвинула ящик настолько далеко, насколько могла, и протянула руку внутрь, вслепую нащупывая краешек замеченной ею обложки из ацетатной бумаги. Потребовалось некоторое время, прежде чем ей удалось подхватить его большим и указательным пальцами и легонько потянуть. В конце концов он высвободился, и Финн решила поднести его к свету. Она выпрямилась и ногой задвинула ящик, пристально рассматривая находку. А когда рассмотрела как следует, чуть было не лишилась чувств.
Рисунок был примерно шесть дюймов на восемь, грубо отрезанный или, может быть, оторванный с левой стороны. Даже сквозь ацетатную обложку было видно, что он выполнен на высококачественном пергаменте, возможно из ягнячьей кожи, натертой мелом и пемзой. Когда-то этот листок представлял собой часть тетради или записной книжки, ибо в нижнем углу виднелись следы стежков.
Набросок был сделан сепией, так что линии выцвели и истончились, как паутинки, но превосходное качество рисунка позволяло с уверенностью отнести его к эпохе Возрождения. Он представлял собой изображение полной женщины с большими, хорошо различимыми грудями и широкими бедрами. Головы на рисунке не было, как не было ни ног, ни рук.
Финн, однако, поразило не это, а то, что тело женщины было вскрыто, вспорото от промежности до шеи. Грудную клетку удалили, разрезанное горло открывало взору тонкую трубку яремной вены и более толстую и гораздо более выступающую сонную артерию, уходившую вверх и за ухо. Легкие были обнажены, так же как почки и сердце.
Печень вырисовывалась ясно и четко, желудок же был, по-видимому, удален, чтобы лучше показать матку и шедший от нее вниз открытый вагинальный канал. Шейка матки с одного конца влагалища и срамные губы – с другого были выписаны с детальной точностью, так же как связки и мускулы, поддерживающие матку и другие органы. То же самое относилось ко всем основным венам и артериям системы кровообращения.
То был превосходно выполненный анатомический рисунок аутопсии, по всей видимости, женщины средних лет. Все в нем было правильно, за исключением одной мелочи: в те времена аутопсия, то есть вскрытие умершего, не только не проводилась, но и категорически запрещалась. Подобные действия считались кощунственными и карались смертью. Леонардо да Винчи был обвинен в этом злодеянии и пострадал за это, хотя и добился оправдания. Против Микеланджело, современника да Винчи, тоже выдвинули подобное обвинение, но в случае с ним до суда дело так и не дошло.
В воспоминаниях других художников и мыслителей проскальзывали указания на то, что Микеланджело, тайно договорившись с приором церкви, использовал мертвецкую лазарета Святого Духа во Флоренции, чтобы делать зарисовки мертвых тел, но, поскольку мифическая тетрадь Микеланджело так и не всплыла на свет, доказательств не было.
Финн не отрывала взора от рисунка. Большую часть года, проведенного во Флоренции, она посвятила именно изучению творчества и эпохи Микеланджело. Неразборчивые строки, сбегавшие вниз слева и справа от рисунка, слишком уж походили на виденные ею там образцы его мелкого, угловатого почерка. Не размышляя и не колеблясь, она бросилась к своему рюкзачку и извлекла оттуда маленький цифровой фотоаппарат «Минолта». Финн прекрасно понимала, что, попадись она за столь непозволительным занятием, ей несдобровать, но считала, что обязана заполучить снимок этого рисунка, чтобы изучить его на досуге. Он казался идеальной иллюстрацией для ее диссертации. Между тем Алекс Краули, директор Паркер-Хейл, был завзятым формалистом, и даже мечта о том, чтобы сделать снимки официально, неизбежно обернулась бы для нее морем бумаг, запросов, согласований, разрешений и прочей бумажной волокиты. Она быстро отщелкала дюжину кадров и, испытывая огромное облегчение оттого, что ее не застукали, спрятала камеру в рюкзак.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?