Читать книгу "Сердце (не) болит"

Полина Рей
Сердце (не) болит

– Давид… ты шутишь? Нашей дочери пересадили сердце… твоей погибшей любовницы?

Слова произносит словно бы другой человек. Не я, которая только что узнала страшную правду…

– Да, Эмилия, Аделина жива благодаря Наталье. Можем считать, что счёты моей второй жены перед вами закрыты…

Вторая жена… О которой я узнала только на днях. И сейчас, когда Давид так спокойно мне это говорит, у меня возникает ещё одно предположение:

– Тот младенец, которого забрали твоя мама и сестра… Это ведь не какой-то там подкидыш, как вы пытались представить? Это твой сын, да?

Муж смотрит прямо и медленно кивает:

– Да, это мой сын, Эми. Тот, которого ты мне бы никогда не родила. Но теперь он у нас есть – давай растить Адама вместе.

***

Такси остановилось у ворот, и я несколько секунд просто сидела, глядя на знакомые очертания здания.

Дом смотрел на меня в ответ тёмными окнами – чужой, отвыкший от моего присутствия. Я не была здесь почти месяц. Ну как не была? Забегала несколько раз, да и то – быстро хватала нужное и обратно, в клинику. До операции Аделины боялась отойти от больничной койки дальше, чем на десять шагов, а после – тем более.

Водитель покосился в зеркало заднего вида, и я заставила себя выйти.

Когда зашла в холл, втянула носом ароматы – тут пахло так же, как и всегда – едва уловимо деревом, а ещё – чистящим средством, которым пользовалась домработница. Только теперь к этому примешивалась затхлость. Застоявшийся воздух от того, что никто не открывал окон.

Я сбросила кроссовки и на мгновение прикрыла глаза, свыкаясь с мыслью, что теперь всё более-менее хорошо и можно начинать простраивать в голове варианты того, как мы вернёмся сюда совсем скоро.

Аделина спала, когда я уезжала. Врач сказал – динамика хорошая, показатели ровные, сердце приживается.

Пока я об этом старалась особо не думать – чужое сердце в груди моей дочери воспринималось мною как нечто странное. Но оно работало исправно, в отличие от её родного, которого выдавало дефекты слишком часто, чтобы я могла даже теперь, когда всё осталось позади, думать об этом отстранённо.

Две недели после операции, а я до сих пор вздрагивала от каждого звонка из клиники.

Однако сегодня врач сказал: «Езжайте домой, Эмилия Андреевна. Вам нужно отдохнуть. Поспите в своей постели хотя бы сутки. Аделине сейчас нужна спокойная мать, а не загнанная лошадь».

И я его послушала, потому что уже начинала замечать за собой то, что пугало – нервы были ни к чёрту.

Я прошествовала в гостиную и замерла. На диване, уткнувшись в ноутбук, сидел Давид, мой муж.

– Ты дома? – спросила я, понимая, что этот вопрос прозвучит слишком глупо.

Вот же – Шевцов собственной персоной, так зачем уточнять дома он или нет?

Мой муж поднял голову и посмотрел на меня как-то странно. За те недели, что мы виделись только урывками в клинике, он как будто постарел. Глубже стали складки у рта, резче – линия скул. И глаза – тёмные, с покрасневшими белками.

– Жду тебя, – сказал он и закрыл ноутбук.

И это тоже порядком удивляло. Последние несколько месяцев Давид почти не появлялся дома. Бизнес, дела, переговоры – я привыкла к тому, что его почти нет в наших с дочерью жизнях. Когда я ночевала в клинике, он приезжал утром, целовал Аделину в лоб, оставлял деньги на карте и снова исчезал. Иногда мне казалось, что мы не разговаривали нормально целую вечность.

– Я приму душ и вернусь, – сказала я, гадая, что могло от меня понадобиться Шевцову, что нельзя было обсудить по телефону.

Давид кивнул и я ушла.

В ванной долго стояла под горячей водой, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи. Больница выматывала не только физически, но в первую очередь душевно. Запах антисептика, писк мониторов, лица других матерей в коридоре кардиологии. За последние месяцы я научилась различать оттенки страха в глазах посетителей – у кого-то надежда, у кого-то обречённость.

У нас была надежда и она меня не подвела – Аделина выжила, теперь курс был только один: на восстановление.

Я натянула домашние джинсы и футболку, собрала волосы в хвост. Посмотрела на себя в зеркало: тридцать восемь лет, а выгляжу на все сорок пять. Под глазами – тени, кожа бледная от больничных стен. Но это не имело значения. Главное происходило не со мной.

Когда вернулась из ванной, Давид уже ждал меня на кухне.

– Кофе? – спросила я, указав на две чашки на столе.

– Да, сварил нам обоим. Садись.

По тому, как он это произнёс, у меня внутри что-то сжалось. Я знала этот тон. Таким врачи вызывали в ординаторскую, когда новости были плохими. Ну или в подобной интонации Шевцов начинал разговоры, после которых всё менялось.

Я села напротив, обхватила чашку ладонями, чтобы немного согреться хотя бы снаружи.

– Что случилось? Аделина?.. – начала с опаской, мысленно говоря себе, что я бы уже знала, если бы с дочкой что-то было не так.

– Аделина в порядке, – тут же заявил Давид. Он качнул головой и посмотрел на меня в упор. – Речь не о ней, а о нас, Эмилия.

Я ждала, хотя, кажется, прекрасно понимала, куда сейчас поведёт разговор муж. А потом он заговорил – ровно, спокойно, как будто зачитывал отчёт на совете директоров:

– Я понимаю, что наш брак последние годы сложно назвать этим словом. Мы отдалились. Ты была вся в болезни Аделины, это нормально. Я не виню тебя – ты сделала для дочери всё. Но я оставался один, Эми.

Странно, но в этот момент я ещё ничего толком не поняла. Слушала его и думала: «Да, так и было. Мы отдалились, это было сложно не заметить. Наверное, Давид теперь хочет поговорить о том, как нам жить дальше».

– Понимаю, – сказала я. – У нас у обоих не было сил друг на друга. Но сейчас Аделина идёт на поправку. Мы можем попробовать…

– Подожди, – перебил Давид. – Дай мне договорить.

Он сделал глоток кофе и отставил чашку. Положил руки на стол ладонями вниз, и я вдруг заметила, что он не носит обручальное кольцо.

Давно? Кхм... Я ведь даже не заметила, что Шевцов его снял. Но почему?

– Чуть меньше, чем пару лет назад, к нам на фирму пришла стажёрка. Наталья. Ей только-только исполнилось восемнадцать. Совсем девчонка.

Внутри у меня что-то оборвалось – только я пока не могла даже осознать, почему именно. Я услышала это имя – «Наталья» – и ладони мгновенно стали влажными.

– Давид… – начала, но он вновь меня перебил:

– Выслушай! – сказал резче, чем требовалось, после чего добавил просительно: – Пожалуйста.

Я поджала губы, хотя и хотелось сказать – стоп! Замолчи! Не говори ни слова больше!

– Она смотрела на меня так, как на меня давно никто не смотрел, – продолжил муж, и в его голосе прорезалось что-то, чего я раньше не слышала.

Тоска по тому, как это было? Вина? Я не могла разобрать.

– Как на бога, Эми. Понимаешь? Я для неё был всем. А для тебя – стал пустым местом. Ты была в клинике сутками, Аделина угасала, я не мог ей помочь. Меня это истощало физически – я каждый день смотрел на свою дочь и знал, что она может умереть, и я ничего с этим не сделаю. А Наталья… с ней я забывал об этом. С ней было легко. Она не требовала, не обвиняла, не смотрела на меня так, будто я должен совершить чудо.

Я слушала и чувствовала, как мои пальцы леденеют на горячей чашке.

– Ты… ты завёл любовницу? – только и спросила тихо.

– Я завёл другую семью, – поправил он.

Пространство перед глазами покачнулось, а в висках застучало. Я смотрела на своего мужа – человека, с которым прожила двадцать лет, родила дочь, пережила её болезнь, её угасание, её почти-смерть – и не узнавала его. Вернее, узнавала, но теперь к его образу приклеилось что-то чужое и уродливое.

– Два года, – произнесла я чужими губами. – Два года ты…

– Я не мог тебе сказать. Ты бы не выдержала, да и Аделина была на грани. Сначала я просто ждал подходящего момента, а потом понял, что его не будет.

Он говорил это так, будто оправдывался, но в голосе Давида не было раскаяния. Он объяснял мне реальность, в которой жил сам, – ту самую, где его поступки имели смысл, логику, почти что справедливость.

Я отодвинула чашку. Кофе пах слишком резко, отчётливо, тошнотворно.

– Кто она? – спросила у Шевцова.

– Я сказал. Наталья. Ей было девятнадцать…

– Было?

Давид выдохнул – длинно, тяжело, будто скидывал с плеч невидимый груз. Потёр переносицу пальцами.

– Она погибла две недели назад, Эми. В день операции Аделины.

Мир вокруг меня сузился до размеров этой кухни, и лица родного человека, который за мгновения стал до безумия чужим.

Погибла. Две недели назад.

Я открыла рот и закрыла. В голове взорвалась пустота – такая звонкая, что я слышала собственный пульс.

– Подожди, – сказала хрипло и взмолилась: – Подожди! Две недели назад Аделине пересадили сердце. Две недели назад твоя…

Я запнулась. Слово «любовница» застряло в горле, как осколок, который ранил до ощущения, будто мне в глотку заливают собственную кровь.

– Да, – кивнул Давид, глядя мне прямо в глаза. – Сердце, которое пересадили нашей дочери, принадлежало Наталье. Я принял это решение вместе с её отцом, и оно спасло Аделину.

Я смотрела на Давида, и в моей голове билась одна-единственная мысль: в груди моей дочери, которую я целовала сегодня утром, бьётся сердце женщины, спавшей с моим мужем.

Сердце Натальи.

Мёртвой девчонки, которой было девятнадцать.

А потом до меня стало доходить… Были ещё обстоятельства, от которых хотелось спрятаться и закрыться.

– Давид… ты шутишь? – выдохнула я рвано скорее на автомате, чем осознавая всё случившееся: – Нашей дочери пересадили сердце… твоей погибшей любовницы?

Шевцов терпеливо вздохнул, и хоть желваки на его скулах проступили отчётливее, он ответил бесстрастно:

– Да, Эмилия, Аделина жива благодаря Наталье. Можем считать, что счёты моей второй жены перед вами закрыты…

Сознание стало уплывать и вернулось лишь в тот момент, когда я с силой прикусила нижнюю губу. Почти до крови… чтобы только отрезвиться болью.

Я вспомнила, что с неделю назад, когда я была буквально приклеена к клинике, где лежала Ади, моей свекрови подкинули младенца. Тогда Давид занимался этим вопросом и вроде как даже ему удалось пока оставить малыша у своей матери.

Я не особо вникала – мне было не до того, что происходит в чужом доме. И вот теперь я сообразила…

– Тот младенец, которого забрали твоя мама и сестра… Это ведь не какой-то там подкидыш, как вы пытались представить? Это твой сын, да? – выдавила из себя, постигая новую реальность, которая уже казалась душной клеткой.

Давид посмотрел на меня в упор, и я поняла ответ ещё до того, как он произнёс слова:

– Да, это мой сын, Эми. Тот, которого ты мне бы никогда не родила. Но теперь он у нас есть – давай растить Адама вместе.

У меня аж глаз задергался от того, что сказал муж, а с губ сорвался судорожный смех.

В груди моей дочери – сердце любовницы Давида. А моя свекровь растит малыша, которого родила другая. И сейчас Шевцов предлагает мне вдохнуть в нашу семью жизнь вновь и начать делать вид, что мы вместе, и у нас всё хорошо, чтобы… что?

Дать кров и любовь несчастному сиротке, который потерял маму в день своего рождения?

Я смотрела на мужа и не могла понять, кто из нас двоих сошёл с ума. Он предлагал мне это тем же тоном, каким, наверное, озвучивал совету директоров новую стратегию развития: спокойно, уверенно, с непробиваемой логикой человека, который всё уже просчитал.

– Эми, – сказал Давид, и его голос стал мягче.

Он потянулся через стол, но я отдёрнула руку прежде, чем его пальцы коснулись моих.

– Я понимаю, это звучит дико. Но давай посмотрим правде в глаза. Мы оба виноваты в том, что случилось с нашим браком. Ты ушла в болезнь Аделины с головой, я не смог оставаться один. Мы оба наломали дров, но сейчас у нас есть шанс всё исправить.

– Исправить? – переспросила я.

Собственный голос звучал глухо, он больше походил на воронье карканье, а не на привычный тембр.

– Ты завёл вторую семью, родил ребёнка, а теперь предлагаешь мне «исправить»?

– Я предлагаю тебе не разрушать то, что ещё можно сохранить. Адаму нужна семья, Эми. Он потерял мать в день своего рождения. Я не могу бросить его. Но ты… ты можешь стать ему матерью. Настоящей – не той, которая родила, а той, которая вырастит.

– У меня есть дочь, – сказала . – Мне не нужен ещё один ребёнок. Тем более тот, который появился на свет от твоей подстилки!

Клянусь, я не хотела так говорить о той, кого уже не было на этом свете, тем более, что её смерть стала спасением для моей дочери… Но слова сорвались сами – сказывалось моральное напряжение, в котором я пребывала.

Давид помолчал, потом кивнул – медленно, будто принимал мои слова к сведению и не спорил с ними до поры, до времени.

– Хорошо. Я тебя услышал, – произнёс он тоном, в котором сквозили нотки умиротворения.

Он поднялся, забрал свою чашку, и я вдруг осознала, что муж уходит. Прямо сейчас. Оставляет меня в этой кухне, где ещё витал запах кофе, который я так и не выпила.

– Что будет, если откажусь? – спросила я в его спину.

Давид обернулся и нахмурил брови.

– Ничего не будет, – пообещал он мне. – Я стану растить сына сам. Мама и сестра помогут.

Он сказал это так просто, что у меня перехватило дыхание. Значит, всё уже решено. И моё согласие – лишь приятный бонус, но не обязательное условие. Он не спрашивал разрешения. Он ставил меня перед фактом – и давал иллюзию выбора.

– Но я надеюсь, ты не откажешься, – добавил Давид тише. – Я буду ждать тебя у матери. Приезжай, когда будешь готова. Познакомишься с Адамом поближе. Он… он хороший малыш, Эми. Тихий. Совсем кроха. Ты поймёшь, когда увидишь его.

Я не ответила.

Шевцов постоял ещё несколько секунд, глядя на меня так, будто ждал чего-то. Может быть, слёз, скандала, или, напротив – молчаливого согласия. Однако я не дала ему ничего из вышеперечисленного.

Тогда Давид развернулся и вышел.

Хлопнула входная дверь, его шаги на крыльце затихли. Взревел мотор машины, и звук растаял в конце улицы.

Я осталась сидеть за столом. Передо мной стояла чашка с остывшим кофе, на который я уставилась так, словно он был ядовитой змеёй.

Уже стемнело, и кухонное окно превратилось в чёрное зеркало, в котором отражалась я сама – бледная, с заострившимися скулами, с волосами, всё ещё влажными после душа, и глазами, в которых застыло что-то остекленевшее.

Я попыталась заплакать – не получилось. Слёзы теперь имелись у меня исключительно для нужных случаев, и я надеялась, что новых причин для истерик в обозримом будущем не появится.

Попыталась встать, но ноги будто приросли к полу. Мир вокруг стал картонным – декорации чужой жизни, в которую я случайно забрела.

Моей дочери пересадили сердце любовницы мужа… Она родила ему, и ребёнка забрала моя свекровь… А мой муж только что предложил сделать вид, что ничего страшного не случилось и мы можем начать всё заново.

Эти мысли крутились в голове, словно на репите…

Раньше я мечтала о тишине – после бесконечного больничного гула, после писка мониторов, приглушённых голосов врачей и плача других матерей в коридоре. Но сейчас молчание дома давило. Заполняло собой все углы, просачивалась под кожу, звенело в ушах.

Я не знала, сколько вот так просидела прежде чем встала, открыла кран с холодной водой и долго смотрела, как она течёт, не решаясь сунуть под струю ледяные пальцы.

Мысль, которая стучала в висках всё это время, наконец оформилась в слова, и я произнесла её вслух – просто чтобы проверить, как она прозвучит в пустой кухне:

– Моей дочери пересадили сердце его любовницы. Моей дочери пересадили сердце молоденькой шлюхи, которая легла под моего мужа…

И наконец из груди моей вырвался истеричный смех, в котором были лишь признаки приближающегося безумия.

А кто бы на моём месте не сошёл с ума, скажите?

***

Давид вышел из дома и остановился на крыльце, вдыхая вечерний воздух. Внутри ещё звенело напряжение – разговор с женой дался ему непросто, хоть он и готовился к нему несколько дней кряду.

Он сел в машину, но заводить двигатель не спешил. Откинулся в кресле, прикрыл глаза.

Почти два года он жил на разрыв. Утром – клиника, дочь, бледное лицо жены, которая смотрела сквозь него уже давно. Вечером – квартира, которую он снимал для Натальи. В этом жилище было тихо, спокойно и его там ждали.

Поначалу это льстило. Девятнадцатилетняя девчонка смотрела на него так, будто он и вправду был богом. Она ловила каждое слово, смеялась его шуткам, не требовала, не обременяла. С ней он забывал о том, что его дочь умирала. Забывал о жене, которая превратилась в тень у больничной койки.

И прежде всего из памяти испарялось всё, что было связано с его собственным бессилием.

Но проходили месяцы, и Давид начал замечать то, чего не хотел. Тишина в съёмной квартире была не уютной, а скорее пустой. Наталья смотрела на него с обожанием, но за этим обожанием не стояло ничего. Она не знала его настоящего – каким он бывает в гневе, каким – в отчаянии. Она любила картинку. Мужчину, который старше, сильнее, богаче, того, кто может решить любую проблему.

Он не любил её. Осознание этого пришло где-то на второй год и уже не отпускало. Наталья была суррогатом. Заменой того тепла, которое исчезло из его брака. Он привязался к ней, заботился, но не любил. И когда она забеременела – а ей нельзя было беременеть по медицинским показаниям, – Давид почувствовал не радость, а глухую, тянущую тревогу.

Она настояла, потому что до безумия хотела этого ребёнка. И он сдался – потому что будущий малыш означал новую жизнь, в которой у него будет сын, наследник. Ради этого стоило перетерпеть. Он был готов жить с Натальей и после родов, хотя понимал: это станет суррогатом вдвойне.

Суррогатная семья с суррогатной любовью.

А потом всё рухнуло.

Роды начались внезапно, на две недели раньше срока. Пока Дав ждал в коридоре – прокручивал в голове мысль: а вдруг это случилось потому, что он Наталью не любил? Впрочем, очень быстро думать об этом стало как-то не к месту. К нему несколько раз выходил врач, который рассказывал о том, что в родах вылезают осложнение за осложнением.

Давид помнил, как сидел на неудобной скамейке и смотрел в стену. За дверью врачи констатировали смерть мозга Натальи, а её сердце всё ещё билось. И тогда в голове у него что-то щёлкнуло. Сердце. Донорское сердце, которого они ждали для Аделины почти полгода и которое никак не находилось. Теперь оно было здесь – в груди женщины, которая только что родила ему сына.

Он набрал номер отца Натальи. Тот выслушал молча – и дал согласие, даже обещал примчаться сразу же…

А потом Давид позвонил в клинику, где находилась его дочь. Сказал трансплантологу, что появился экстренный донор, идеально подходящий по параметрам.

Аделину взяли в операционную тем же вечером.

Он не жалел об этом ни секунды. Сердце Натальи, которое не успело узнать его по-настоящему, теперь билось в груди его дочери.

И это было единственно правильным исходом.

Мать встретила его на пороге, сияющая, как начищенный самовар.

– Давид! А мы только что Адама искупали. Ты бы видел, как он довольно сопел!

Он вошёл в дом, где пахло детской присыпкой и чем-то сладким – кажется, сестра пекла пирог. Янина Борисовна, в свои шестьдесят шесть, выглядела помолодевшей сразу на десяток лет. Внук буквально вдохнул в неё жизнь.

В гостиной, укутанный в голубой плед, спал Адам. Рядом, в кресле, сидела Инга – сестра Давида. Ей было сорок, и рассеянный склероз, которым она страдала уже несколько лет, пока не проявлял себя агрессивно, но решение жить с матерью постоянно было принято в семье без споров. Инга улыбнулась брату тёплой, чуть отстранённой улыбкой.

– Как он? – спросил Давид, глядя на сына.

– Замечательно, – отозвалась мать. – Кушает хорошо, спит спокойно. Золотой ребёнок, а не малыш.

Янина Борисовна засуетилась, наливая сыну чай. Инга перевела взгляд с лица брата на мать и обратно.

– Ты что-то хотел рассказать? – спросила она негромко.

Давид сел за стол, обхватил чашку ладонями. Сделал глоток, потом заговорил:

– Я поговорил с Эмилией.

Мать замерла у стола. Инга опустила руки на колени.

– Рассказал ей? – уточнила Янина Борисовна.

– Да, рассказал всё, – про Наталью, про пересадку. Про Адама.

Повисла пауза. Мать Давида опустилась на стул рядом, поправила скатерть. Если судить по этому жесту, в котором крылась тревога, она переживала очень сильно, и Дав знал, по какому поводу именно.

– И как она отреагировала? – спросила Инга тихо.

– Растеряна, – ответил Давид, пожав плечами. – Но я дал ей время подумать. Она придёт в себя, я её знаю. Она не бросит ребёнка, тем более – моего сына.

Мать поджала губы и на её лице мелькнуло недоверие, щедро замешанное на понимании, что сама Янина Борисовна прежде всего мама нездоровой Инги, которая в ней отчаянно нуждается. А уже потом бабушка Адама…

– Ты уверен, что она сделает правильный выбор? – уточнила она.

– Уверен, – тут же кивнул Давид. – Эмилия – разумная женщина. Она поймёт, что Адам не виноват. И что мы с ней можем начать заново.

Янина Борисовна покачала головой, как бы говоря – ох, не знаю, не знаю. Не знал и Шевцов, но очень надеялся на то, что всё будет так, как нужно ему.

– Я буду ждать её ответа, – сказала наконец мать. – Но, Давид… женщину, которой только что сказали, что у мужа два года была другая, а теперь ещё и младенец на руках – её нужно понять. Не дави на неё.

– Я не давлю, – возразил Давид мрачно.

Мать посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала. Лишь перевела взгляд на колыбель, где посапывал Адам, и улыбнулась краешком губ.

Давид допил чай и отставил чашку. Тоже посмотрел на сына – маленького, беззащитного, спящего и не знающего, что его самая огромная потеря уже состоялась.

Этот ребёнок уже стоил жизни одной женщине. И теперь Давиду предстояло сделать всё, чтобы он не разрушил жизнь второй.

***

Миновало двое суток с момента, как я узнала жуткую правду.

Я отсчитывала время не по часам, а по обходам врачей – утренний, дневной, вечерний.

Между ними сидела у постели Аделины и смотрела, как вздымается и опускается её грудь. Ровно, спокойно, без той судорожной аритмии, что прежде заставляла меня вздрагивать каждые пять минут.

Врачи повторяли одно и то же: динамика отличная, показатели ровные, сердце приживается.

Сердце.

Я ловила себя на том, что отвожу взгляд от того места на груди дочери, под которым билось оно – чужое, молодое, принадлежавшее девчонке, спавшей с моим мужем. Я не хотела об этом думать, но мысль возвращалась снова и снова, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине.

В клинике было легче. Здесь требовались конкретные действия: поправить подушку, позвать медсестру, ответить на вопросы врача, подержать дочь за руку, когда она просыпалась и была со мной, в реальности. Здесь я была матерью, а не обманутой женой, и это давало хоть какие-то силы.

Домой я возвращалась только ночевать. И каждый раз, вставляя ключ в замок, задерживала дыхание.

В первый день после признания Давида я ходила по дому, как по минному полю. Кухня, где он сидел и спокойно, по-деловому рассказывал мне о второй семье. Гостиная, где он просматривал почту на ноутбуке, пока я в клинике держала Аделину за руку. Наша спальня, в которую он, видимо, приходил только переодеться – и снова уезжал к Наталье.

Я попробовала заснуть в гостевой комнате на первом этаже и не смогла – там было холодно, пахло пылью, и каждый скрип и шорох заставляли меня вздрагивать. В итоге уснула на диване в гостиной, накрывшись пледом, который когда-то вязала свекровь.

Задремала под утро с мыслью, что даже эта вещь теперь пропитана чужим присутствием.

Двое суток я почти ничего не ела. Кофе, яблоко, стакан воды. Открывала холодильник, смотрела на продукты и закрывала обратно – сама потребность в еде казалась бессмысленной, как и всё остальное. Я пока не могла думать о том, как жить дальше. Словно земля разверзлась, поглотила моё прошлое, а будущее ещё не проступило из тумана. Я будто бы висела в какой-то непередаваемой пустоте.

Давид сказал, что даст мне время, и сдержал слово – с той же аккуратной точностью, с какой делал всё остальное. Он молчал, и это было… хорошо.

Я пыталась представить, чем он занят. Сидит у матери, качает на руках сына? Разбирает рабочие документы? Говорит с сестрой о том, что я непременно буду согласна на всё? От мыслей становилось гадко, и я гнала их прочь, но они всё равно возвращались.

На третий день я задержалась в клинике дольше обычного. Аделина провела со мной почти час, даже слабо улыбнулась, и врач подтвердил: опасность миновала, дальше будет только лучше. Я вышла из больницы с чувством, похожим на облегчение, – осторожным, робким, будто дикий зверёк, которого боишься спугнуть.

Такси довезло меня до остановки у нашего загородного посёлка, оставшиеся пятьсот метров я прошла пешком – хотелось немного прогуляться. Вечер был тихий, безветренный, с бледно-розовым закатом, разлитым над крышами. Я вдыхала прохладный воздух и чувствовала, что могу думать не только о той катастрофе, в которую стремительно угодила моя жизнь.

У ворот стояла машина Давида – я приостановилась. Приехал получить ответ? Да, скорее всего, так и есть.

Войдя в дом, почувствовала запах еды – он ударил в нос прежде, чем я разулась. Пахло запечённым мясом, розмарином, чесноком и ещё чем-то сладким – то ли чуть подгоревшим луком, то ли глазурью. В прихожей горел свет, и из кухни доносилась музыка – что-то ненавязчивое, джазовое, из тех треков, что Давид частенько включал фоном.

Сам Шевцов вышел в коридор, вытирая руки кухонным полотенцем. Домашние джинсы, простая футболка, волосы влажные после душа. И улыбка – та самая, которую я когда-то полюбила. Спокойная, уверенная, чуть приподнимающая уголки губ.

– Эми, ты как раз вовремя. Ужин почти готов, – проговорил он.

Я стояла в прихожей и не могла заставить себя шагнуть дальше. Он вёл себя так, будто ничего не произошло. Будто тот разговор был дурным сном, который испарился с рассветом. И я сейчас пройду на кухню, сяду за стол, и мы будем обсуждать планы на выходные.

– Ты надолго? – спросила у Давида, и голос прозвучал хрипло.

– Как ты захочешь, – пожал плечами муж и добавил: – Проходи, еда стынет.

Я, немного помедлив, всё же прошла в сторону кухни и застыла на пороге.

Шевфоц расстарался так расстарался! На столе – две белые тарелки, приборы, бокалы на тонких ножках, запотевшая бутылка белого вина в ведёрке. Посередине – блюдо с мясом, овощи, салат, нарезанный хлеб в плетёной корзинке. И свеча. Настоящая, в стеклянном подсвечнике, с ровным жёлтым язычком пламени.

Последний раз он так сервировал стол лет пять назад, когда мы что-то праздновали. Тогда ещё у нас была семья.

Я опустилась на стул – Давид сел напротив, разлил вино. Поднял бокал в тосте и проговорил:

– За нашу дочь, – сказал он. – За то, что она жива.

Хм… Намёк, едва ли не прямой, на то, что Аделина спасена благодаря его любовнице…

Я не стала отвечать, но глоток из бокала отпила. Вино ударило в голову, несмотря на малое количество – сказывался тот факт, что я ничего толком не ела.

– Как прошёл день? – спросил Давид, беря в руки нож и вилку.

Ну просто умиротворение и семейная идиллия! Гадость…

– Хорошо, – ответила я, пробуя мясо и не чувствуя вкуса.

Если бы Шевцов пожарил на ужин резиновую подошву – для меня эффект был бы примерно такой же.

– Врачи дают отличные прогнозы, сердце приживается, – отозвалась я в тон тому, как говорил со мной муж.

– Отлично! – сказал он, и в голосе прорезалась гордость. – Аделина – борец. Я знал, что у неё всё будет просто прекрасно.

Хотелось поморщиться, но я сдержалась. Понимал ли Давид, о чём именно он говорит? Я ведь сражалась за жизнь дочери, пока сам Шевцов сражался с собственной скукой, найдя себе молоденькую шлюшку…

Продолжая есть, я понимала – вот-вот муж заговорит, когда сочтёт момент подходящим.

И точно. Когда тарелки наполовину опустели, а вина в бокалах осталось на донышке, Давид отодвинул приборы, промокнул губы салфеткой и заговорил тем самым тоном, которого я ждала:

– Эми, я много думал эти дни о нас, и о том, что произошло.

Я подняла на него глаза, но ничего отвечать не стала – пусть выдаёт свои сентенции, как ему нужно.

– Я хочу, чтобы ты знала правду. Всю, без утаек.

Не удержавшись, я хмыкнула. Наконец-то до меня снизошли!

– Давай, – сказала я ровно, пожав плечами. – Попробуй ничего не утаивать.

Он подался вперёд, сцепил руки в замок на краю стола. Огонёк свечи отражался в его глазах двумя крохотными жёлтыми точками.

– Я не любил её, и ты должна это знать в первую очередь. Наталья была девчонкой – милой, восторженной, она смотрела на меня, как на бога, но я с ней был пуст. Я приходил и уходил оттуда таким же пустым, потому что искал замены тому, что у меня было с тобой, но не получал её.

Я слушала его всё так же молча – не перебивала: пусть всё же выдаст свою «правду».

– Ты была вся в болезни Аделины, – продолжал он. – Я это понимал – ты делала то, что должна была делать как мать. Но ты перестала быть женой. Ты перестала меня замечать. Мы жили в одном доме, но между нами разверзлась пропасть, и с каждым месяцем она становилась шире. Мне было одиноко, Эми. Очень и очень одиноко.

Я положила вилку – аппетит пропал напрочь.

– И ты решил завести любовницу. Не включить мозг и не понять, что твоя жена буквально приклеена к твоему же больному ребёнку, а просто начать трахать другую…

– Я решил не сходить с ума! – резко поправил он меня. – Это была слабость – мужская, глупая, но всё же слабость. Я не ищу себе оправданий, пойми, просто объясняю, как это выглядело с моей стороны.

– Как это выглядело с моей, тебя не интересует? – спросила, хмыкнув и сложив руки на груди.

Он протянул ко мне руку, но я машинально отстранилась, не давая к себе прикоснуться.

– Интересует, – сказал он тихо. – Именно поэтому я здесь, а не у матери с Адамом. Я хочу всё исправить, Эмилия…

– Исправить, – повторила я. – Ты говоришь «исправить» так, будто речь о сломанной дверной ручке.

– Я говорю о семье.

– О какой семье, Давид? – выдохнула я горько. – Нашей семьи больше нет, какие бы счёты ни закрыла, по твоему мнению, та девка, которую ты использовал как донора за моей спиной.

Он поднялся, обошёл стол и остановился у меня за спиной. Я застыла, готовая вскочить в любой момент и закончить эту дурацкую беседу, которая уже ничего не решала.

Его ладони легли на спинку моего стула – ещё немного, и я не смогу оставаться на месте…

– У нас есть дочь, Эми… Аделина выздоровеет, врач сказал – прогнозы отличные. Ты сама это сегодня подтвердила. А ещё у нас есть сын. Адам – маленький, беззащитный, он ни в чём не виноват. Ему нужна мать. Ты можешь ею стать.