Текст книги "Лето на Парк-авеню"
![](/books_files/covers/thumbs_240/leto-na-park-avenyu-215002.jpg)
Автор книги: Рене Розен
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Я решила, что не дам ему разжалобить себя такой самоиронией.
– Я серьезно: в чем твои обязанности?
– Если ты так хочешь знать, я, по большому счету, мальчик для битья и на побегушках у Берлина, Димса и Дюпюи.
Едва сказав это, он принял смущенный, даже озадаченный вид, словно такая откровенность была не в его манере.
– Ну, скажешь тоже, – я старалась не размякать, хотя чувствовала, как дрожит мой панцирь; мне плохо удавалась роль садистки. – А я слышала, ты восходящая звезда у Хёрста.
Я сказала это с невозмутимым видом, дав понять, что не очень ему верю.
– Что ж, я этого как-то не чувствую. Я выполняю массу рутинной работы. Каждый день я должен доказывать свою пользу.
– Ты поэтому хотел, чтобы я шпионила за миссис Браун?
Он скривился.
– Мне бы не хотелось, чтобы ты так это называла, – он достал сигарету и, прикурив от золотой зажигалки, звонко захлопнул крышку. – Я себе это в заслугу не ставлю. Я парень не плохой, клянусь. Ты мне веришь?
– Какая тебе разница, что я о тебе думаю?
– Не знаю, но разница есть.
Он пожал плечами, хотя мы оба понимали, что он не хотел, чтобы я обращалась к его боссам. Он одарил меня своей фирменной улыбкой, словно рассчитывая выйти сухим из воды привычным способом.
Я не поддавалась его чарам. Какое-то время мы сидели молча.
Подошел официант и принял наш заказ: нечто под названием «Les Quenelles de Brochet au Champagne» для меня и стейк «тартар» с «Pommes Gaufrettes» для Эрика.
– Если хочешь правду, – сказал он, когда официант удалился, – я был в отчаянии, когда попросил тебя насчет Хелен, – он уже не улыбался и, видимо, испытывал потребность выложить все начистоту. – Я в последнее время в такой запарке, что не могу себе позволить потерять работу. Журнальный бизнес – это отдельный мир. Ходят разговоры и… В общем, – он взмахнул руками, как бы отбрасывая неудачную формулировку. – Я знал, что Хёрст не в восторге от назначения Браун, и искал способ заработать побольше очков. Я прокололся и искренне сожалею.
Похоже, он говорил правду, и я поняла, что не способна на жестокость, даже к Эрику Мастерсону. Я высказала свою точку зрения, и ни к чему было муссировать ее.
Так что мы принялись болтать о всякой всячине – о погоде и текущих выставках – пока нам не принесли еду: ему горку сырого говяжьего филе и причудливо нарезанной жареной картошки за немыслимую цену, а мне рыбу в тесте под жирным соусом с шампанским. Все было довольно вкусно, но я заметила, что Эрик почти не ел.
– Я вкалывал как проклятый, чтобы оказаться, где я есть, – сказал он, возвращаясь к прежней теме, очевидно, не дававшей ему покоя. – Мне эту должность никто не поднес на блюдечке с голубой каемочкой.
– Я этого и не думала, – сказала я и отметила напряжение в своем голосе.
– Можем мы заключить перемирие, Элис? – он посмотрел мне в глаза.
Подавшись ко мне, он сбросил локтем вилку со стола. Подняв вилку, он уронил с тарелки нож. Впервые я увидела его симпатичное лицо без маски вальяжного самодовольства, и он покраснел.
– Подожди, пока увидишь, что я на десерт заказал, – сказал он и покраснел еще больше.
Теперь он просто пылал, и неожиданно проглянул настоящий Эрик Мастерсон – без всякой показухи, без французских фразочек официанту и комментариев по поводу недавней выставки в Метрополитен-музее. Проявился обычный парень, такой, как есть, и тогда мое отношение к нему изменилось.
– Я правда сожалею о случившемся, – сказал он. – Мир?
Я невольно улыбнулась и кивнула.
Эрик хорошенько затянулся сигаретой, и наш разговор поплыл свободно и причудливо, словно клубы дыма. Он рассказал пару историй о предшественнике Хелен, Роберте Атертоне, и даже о Ричарде Берлине.
– Один раз Трумен Капоте облевал Берлину туфли из кожи аллигатора. Прямо в вестибюле Хёрста, – он хлопнул ладонью о стол, смеясь. – Это был последний раз, когда он обедал с Труменом.
Эрик жестом изобразил выпивку.
Он говорил без умолку, и вскоре я уже смеялась над классическими опечатками, такими как «бодрящий пенис напиток» и «сиски в тесте». Но любимый перл Эрика касался «праздничной укаковки для подарка жене».
Когда я отсмеялась, он поймал мой взгляд и посмотрел так пристально, что я растерялась. Сердце мое забилось чуть быстрее. Если бы он мог читать мои мысли, он бы узнал, как меня влекло к нему. Я хотела отвести глаза и не могла. Он будто бы приворожил меня. Я не знала, что с этим делать, но возникло чувство, что между нами что-то началось. Я не понимала, что это, но понимала, что я в опасности.
Я не хотела влюбляться – ни в кого, а тем более – в Эрика Мастерсона. Все, кому я отдавала свое сердце – мама, отец и Майкл – так или иначе бросали меня. Я решила, что не вынесу еще одной потери. Особенно теперь, когда я наконец была в Нью-Йорке и хотела оставить прошлое позади.
Но Эрик сидел напротив меня и улыбался так, что меня бросало в жар. Я подумала о том, что накануне сказала Хелен. О том, что сексом можно заниматься просто для забавы. Я сознавала, что мне хочется поцеловать Эрика и прижаться к нему всем телом, и пыталась понять, неужели я действительно такая девушка. Я видела, что и он меня хочет, а ко мне так давно никто не испытывал вожделения. Я спала только с Майклом и лишь потому, что мы были помолвлены и я любила его. То есть я вела себя, как хорошая девушка.
И все равно Эрик меня интриговал. Меня влекло к нему, и между нами определенно проскакивали искры. Мне хотелось открыть для себя Нью-Йорк, а кто мог показать мне город лучше, чем Эрик Мастерсон? Он уже сводил меня в два ресторана, в которые я сама никогда бы не сунула нос. К тому же, можно было не сомневаться, что и он не искал ничего серьезного. Наше общение было веселым и легким, без острых краев, о которые можно пораниться.
Я почувствовала, что провожу время в свое удовольствие, но у меня был только час на обед, и приходилось посматривать на часы. Время поджимало, и я прикинула, что успею дойти от ресторана до офиса на другой стороне Пятой авеню за пятнадцать минут.
Заметив, что мы сидим уже сорок пять минут, я сказала:
– Ужасно не хочется, но я должна вернуться на работу.
Я все еще не доверяла ему, и мне не хотелось говорить, что Хелен назначила совещание на час дня.
– Я возьму счет.
– Нет-нет, – сказала я, вставая из-за стола. – Останься, допей кофе.
– Это уже второй раз, Элис, – сказал он мне вслед. – Ты не можешь все время бросать меня в ресторанах.
Я остановилась и оглянулась, кокетливо пожав плечом.
– Ну, может, в третий раз тебе повезет.
К часу я была в офисе и созвала в зал совещаний всех оставшихся сотрудников Хелен. Ее единственный новый сотрудник, Уолтер Мид, должен был выйти только через неделю. За длинным столом расселись редакторы и авторы, со своими сигаретами, чашками кофе, блокнотами и непременной диетической колой. Когда подтянулись люди из художественного отдела, все места были заняты, так что они пристроились на подоконнике, точно стайка птиц.
Хелен внесла тяжелую коробку внушительных размеров, перевязанную бечевкой, а я – большой альбом для рисования, который установила на мольберт, напротив стола. Хелен встала рядом со мной, в лавандовом платье-рубашке, открывавшем ее изящные колени и добрую часть бедер, что было довольно рискованно для женщины средних лет, но ее это не портило, даже несмотря на стрелку на чулках. У нее была необоримая склонность цеплять чулки (и обычные, и в сетку) ногтем или ручкой, а то и за угол стола, во время ежедневной гимнастики. Она, наверно, меняла три-четыре пары в неделю.
Она терпеливо подождала, пока все рассядутся, а потом выразительно прокашлялась, и все замолчали. Она всех поблагодарила мягким бархатным голосом за то, что пришли, словно это были дружеские посиделки, а не рабочее совещание.
– А теперь я бы хотела представить вам нашего нового ведущего редактора, – сказала она и повела рукой в его сторону.
Все глаза устремились на Джорджа Уолша. Поднялся легкий гомон, не особо одобрительный, прозвучало несколько бравурных поздравлений. Все знали, что Джорджа назначили сверху. Он определенно не был фаворитом Хелен. Джордж работал в журнале уже двадцать лет и был приверженцем старых традиций «Космополитена». У него на столе лежала Библия, и можно было не сомневаться, что он считал Хелен грешницей, которую ждет ад. Никто не мог понять, как они поладят. Она собиралась воевать с Хёрстом, а ее заместитель был его верным солдатом, который салютовал всякий раз, как проходил Берлин.
– Ну что ж, теперь давайте займемся делом, идет?
Хелен сняла колпачок с толстого фломастера, и помещение наполнил запах спирта. Она подошла к мольберту и жирно вывела линией слово «ИЮЛЬ», с двумя восклицательными знаками. И повернулась к публике, сияя улыбкой.
– Июль? – Джордж Уолш встал, увлеченно входя в образ ведущего редактора, сияя лысиной в резком верхнем свете. – Хелен, при всем моем уважении, – он усмехнулся с видом старшего коллеги, – это совещание должно касаться дыр в июньском номере. И, честно говоря, для этого нужны не все присутствующие.
– О, Джордж, я знаю, – Хелен добродушно рассмеялась, копируя его манеру, и в буквальном смысле отмахнулась от него, мелодично звякнув браслетами. – Вы абсолютно правы. Это нужное дело. Но давай признаем, июньский номер уже потерян. Его по большей части сверстали еще без меня, – Хелен понимала, что июльский номер будет ее первым шансом всерьез заявить о себе и явить стране новый «Космо». – Поэтому сегодня мы будем обсуждать статьи и концепции для июльского номера.
– Но мы уже начали графический план на июль, – сказала Бобби Эшли, редактор статей.
Хелен обратилась к ней с новым приливом энтузиазма:
– Что скажешь, если мы забудем графический план и начнем с чистого листа. Расслабьтесь. Берт, давай начнем с тебя.
Она сцепила руки в предвкушении, с искренней улыбкой.
– Ну, – сказал Берт Карлсон, поправляя галстук, отчего тот стал еще более косым, – в прошлом июле мы напечатали руководство по домашним развлечениям для жен ответственных сотрудников, которое получило хорошие отзывы. Мы могли бы повторить это.
Все закивали, только Хелен состроила гримасу.
– У-у-у, скучища, – она наморщила нос и покачала головой. – Дэйл, что у вас?
Дэйл Донахью был автором очерков, его отличали здоровый румянец заядлого рыбака и очки в массивной черепаховой оправе. Он взглянул на свои руки, словно на палые листья, и сказал:
– В последнее время я много слышал о фториде, так что думаю написать что-нибудь про кариес и…
– Кариес? – Хелен перебила его. – Хм-м-м, ужасная скучища, – она улыбнулась и стрельнула глазами в Бобби Эшли. – А что для нас приготовила ты, киса?
Бобби, очевидно, не привыкла, чтобы начальница называла ее кисой. Но я была обескуражена не меньше ее, поскольку считала, что Хелен называет так только меня. Признаюсь, я обиделась.
Бобби перелистнула свой блокнот, пытаясь взять себя в руки. Хелен улыбалась в ожидании.
– Я думаю, это ясно без слов, – начала Бобби, – что женщинам захочется летних рецептов.
– Серьезно? Ты правда так думаешь? – Хелен скривила бровь. – Боюсь, мои девушки посчитают это слишком скучным. Чего я на самом деле ищу, так это чего-то свежего и неожиданного. Я хочу чего-то по-настоящему дерзкого для моих девушек.
– Извините, – сказала Бобби, – я не совсем понимаю. Кто такие ваши девушки?
– Девушки! Мои девушки. Ваши девушки. Новая читательница «Космо» – это молодая, энергичная, свободная женщина. Целеустремленная и настроенная на карьеру. Сексуальная и с огоньком. Даже немного шалунья. И я знаю ее лучше, чем кто бы то ни было, потому что сама была такой.
Все это она сопровождала выразительными жестами, и все смотрели на ее мелькавшие ногти, как на искры фейерверка в День независимости.
– Билл, – сказала Хелен, обращаясь к Уильяму Кэррингтону Гаю, литературному редактору, – что у вас в планах?
Билл Гай раскрыл папку и пошелестел страницами.
– У меня отрывок из «Истока» Миченера и новый рассказ Рэя Брэдбери.
– Они счастливые?
Он скривился, словно не расслышал.
– Прошу прощения?
– Это счастливые истории?
– Э-э, не совсем, нет.
– Ох, нелегкая, этого я и боялась. С этих пор я хочу, чтобы мы публиковали только счастливые, заряженные позитивом произведения.
Помещение наполнилось гомоном, которого Хелен как будто не слышала или решила не замечать.
– Говоря по существу, – сказала она, перекрывая гомон, – «Космополитен» должен обращаться к девушке в Канзас-сити, которая переживает, что ее парень не женится на ней, если она с ним переспит. Это журнал для девушки из Нью-Йорка, которая хочет знать, может ли она заниматься сексом при менструации. Наша читательница – это девушка из Финикса, которая не знает, что делать, когда начальник оказывает ей внимание. Эту девушку не волнует желатин и сотейники, садоводство и фторид. Ее волнует любовь. И повышение по работе. Чтобы ее хотели и она брала от жизни все, что может. Она хочет понять, почему у нее до сих пор прыщи, хотя ей уже двадцать один. Ее волнует, что ее парень считает ее грудь слишком маленькой. Ей нужно знать, что мастурбировать – совершенно нормально, и что это может сделать ее лучшей любовницей.
Я ахнула от изумления, как и половина присутствовавших. Глаза вылезали из орбит, челюсти падали.
Хорошие девочки себя не трогают. Разве нет?
– Никто не говорит с этой девушкой, – продолжала Хелен. – Она где-то там, совершенно одна – может, прямо здесь, на Манхэттене.
У меня защипало лицо – мне показалось, что она говорит обо мне, и все на меня смотрят.
– Может, она в Петроски, штат Мичиган, или в Лас-Вегасе, – сказала Хелен. – Неважно, где она, но ей нужны мы. Что ей делать, когда она понимает, что ее влечет к женатому мужчине? Или если она лежит ночью без сна и пытается понять, почему у нее не всегда бывает оргазм? Я пытаюсь обратиться к девушке, которая переживает, что она аморальна, если ей нравится оральный секс. Если мы не скажем ей правду обо всем об этом, то кто скажет? Мы здесь, чтобы помочь ей, дать ей понять, что она совершенно нормальна и, что еще важней, что она такая не одна.
Я следила за реакцией людей: вытаращенные глаза, прижатые к губам ладони, красные лица и потупленные взгляды. Они думали, что перед ними сумасшедшая, но я, пусть и краснела как рак, видела в Хелен что-то другое. Я видела, что эта хрупкая женщина бросает вызов всему обществу, начиная со своих коллег. Начиная с меня. Я знала, что Хелен не видела ничего плохого в том, чтобы спать с женатыми мужчинами, но я считала по-другому. Интересно, что бы она сказала, если бы девушка помоложе соблазнила ее мужа? Были и другие вещи, которые она проповедовала в своей книге, вызывавшие у меня неприятие – такие, как карьера через секс. Но, пусть я не во всем с ней соглашалась, я не могла не признать, что она действительно заботилась о своих девушках. Для Хелен Гёрли Браун это была не просто работа, а призвание. Ее личная миссия. А люди не могли понять, почему ее книга держалась в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс» уже столько месяцев. Она задевала людей за больное, и все, что она говорила в тот день на совещании, заключало в себе все причины того, почему девушки вроде меня, читали и перечитывали «Секс и одинокую девушку».
– Когда мои девушки просыпаются среди ночи с этими мыслями, я хочу, чтобы они тянулись к номеру «Космо». Когда наши девушки будут читать «Космо», я хочу, чтобы они ощущали душевный подъем и смотрели в будущее с оптимизмом, – Хелен щелкнула пальцами, словно в приливе вдохновения. – Я всем вам хочу кое-что показать, – она потянулась к коробке, которую принесла, и развязала бечевку. – Когда мы с мужем впервые задумали издавать журнал, мы создали вот что – «Фем».
Она держала в руках нечто, напоминавшее детскую аппликацию. Ее рукодельный макет «Фем» представлял собой не что иное, как наклеенные фотографии и вырезки заголовков из разных изданий.
Не могу сказать с уверенностью, что услышала смешки, но, во всяком случае, люди закатывали глаза, ерзали и вздыхали. Они совершенно не улавливали, что она пыталась донести до них, и я боялась, что тот минимум уважения, который они к ней испытывали, исчезал быстрее, чем вода в дуршлаге. Она подтверждала их худшие опасения о себе и о том, во что она намерена превратить журнал.
– Взгляните на заголовки статей, которые мы задумали.
Она обошла стол, раздавая страницы «Фем», а я следила за выражением лица Лиз Смит, когда она читала заголовки: «Простые и сексуальные идеи для спальни», «10 способов обеспечить второе свидание», «Как стать любовницей босса». Лиз была в шоке. Но Хелен была непоколебима.
– С этого момента каждая статья, каждый киношный или книжный обзор, каждая иллюстрация и рисунок будут обращаться к нашим новым молодым читательницам. Я говорю о том, чтобы сделать их жизнь лучше. Улетней и сексуальней.
После этих слов Берт Карлсон собрал свои вещи и встал.
– Прошу прощения, леди и джентльмены.
Когда он вышел за дверь, я почувствовала, что другие завидуют его решимости.
Но Хелен и ухом не повела. Она продолжала в прежней манере.
– Ну что ж, посмотрим, что у нас есть.
– Мы уже сказали вам, что у нас есть, – сказала Харриет Лабарр, не слишком любезно. – И Джордж прав: нужно закрывать дыры в июньском номере. Это должно быть сейчас нашей главной задачей.
Лиз согласилась с ней, как и Бобби, и вскоре все стали кивать и говорить разом. Я держалась в стороне и смотрела, как совещание ускользает от Хелен, словно тележка по откосу. Хелен потеряла контроль над происходящим – теперь ей бы потребовалось повышать голос или топать, чтобы привлечь к себе внимание, то есть нарушить свой тщательно продуманный образ уверенной в себе женщины. Так что она пустила совещание на самотек. Некоторые вставали и уходили по одному, другие – группами, а Хелен все это время вела себя, как радушная хозяйка, стоя у двери, благодаря их за то, что пришли, и продолжая улыбаться. Если внутри она кричала от отчаяния, этого никто не видел. Даже я.
Подходя к своему кабинету, Хелен увидела, что ее ждет Берт Карлсон.
– Я не стану писать об оральном сексе и оргазмах, – сказал он ей. – Мне жаль, Хелен, но я не могу на это пойти и не пойду. Могу хоть сейчас написать заявление.
Еще один ушел. Едва мы с ней остались одни, Хелен в слезах попросила меня позвонить ее мужу.
Глава седьмая
Войдя к себе в подъезд тем вечером, я обратила внимание на древнюю паутину в углах и россыпь меню из китайских закусочных под ногами, с отпечатками подметок. Когда я дошла до первой площадки, свет замигал, готовый вот-вот погаснуть.
Едва зайдя к себе и закрыв дверь, я почувствовала, как стены давят на меня. Я постучалсь к Труди, но без ответа. Я была слишком взвинчена, чтобы сидеть дома, так что взяла фотоаппарат и пальто, вынула перчатки из карманов и вышла на улицу.
Когда я повернула за угол, на Лексингтон-авеню, на меня налетел порыв свежего ветра. Всякий раз, как я выходила с фотоаппаратом, у меня возникало особое ощущение. Аппарат был словно реквизитом, а я – актрисой, игравшей роль Эли Уайсс, известного уличного фотографа. Своим аппаратом я что-то заявляла о себе. Кто-то мог увидеть меня и решить, верно или нет, что я креативна, артистична и талантлива. И мне это нравилось. Мне нравилось быть больше чем секретаршей. Фотоаппарат был моей визиткой, глотком виски для уверенности. Девушка с фотоаппаратом – это значило, я что-то собой представляю.
Переходя 71-ю улицу, я увидела прекрасно одетую женщину, чье пальто было застегнуто не на ту пуговицу, и полы не сходились. В этом был какой-то знак несовершенства и уязвимости, заставивший меня взяться за аппарат и, стянув зубами перчатки, навести фокус на эту женщину.
Еще за несколько дней до того я поразилась человеческой несуразности, снимая мужчину, зажегшего сигарету не с того конца, и мне удалось уловить его растерянное выражение лица, когда он увидел, как дымится фильтр.
Я всегда была наблюдательной, но с некоторых пор стала видеть мир стоп-кадрами, ожидавшими, чтобы я запечатлела тот единственный момент, который расскажет целую историю – что случилось до и после того, как щелкнул затвор. Возможно, эти незнакомцы на улицах притягивали меня потому, что я сознавала собственную уязвимость и беззащитность в этом большом городе. На самом деле я стремилась уловить не только моменты какой-то неловкости, но и вполне заурядные сцены: как собака, улучив момент, лижет леденец мальчика, как женщина везет по улице коляску. Столько всего цепляло мой взгляд, что пленка расходовалась быстрее, чем я успевала ее покупать, и, уж конечно, быстрее, чем я могла оплачивать проявку.
Я продолжала идти по Лексингтон-авеню, пока не дошла до 63-й улицы. Я остановилась, едва замечая гудящие машины, спешивших куда-то людей и лаявшую из какого-то дома собаку. Я выдыхала, и в воздухе передо мной клубился пар, белый, призрачный, а я стояла на тротуаре, уставившись на рыжеватую кирпичную стену, арки карнизов и зеленую вывеску, на которой золотыми буквами было написано одно слово: «Барбизон».
Подняв фотоаппарат к лицу, я почувствовала, как все мои мысли и тоска по маме встали комом в горле. «Я здесь, мам. Я перебралась в Нью-Йорк». Я побыстрее спустила затвор, пока мой взгляд не затуманился.
И тут же услышала:
– Добро пожаловать в «Барбизон».
Сморгнув слезы, я подняла взгляд на улыбавшегося швейцара, который коснулся шляпы и приоткрыл для меня дверь. Мне захотелось поиграть со временем, вбежать в отель и найти там маму. Захотелось броситься ей на шею, прижаться подбородком к ямке возле ключицы и вдохнуть аромат ее духов. Мне так хотелось хоть раз еще взглянуть на нее, услышать ее голос.
Переступая порог, я думала только одно: «Это был ее дом». Здесь она жила. Мои каблуки стучали по мраморному полу, а я зачарованно осматривала гламурный холл с огромной лестницей и подиумом вдоль периметра второго этажа. Была там и зона отдыха с высокими стульями, растениями в горшках и прекрасным восточным ковром. Я присела на стул и, глядя на входящих и выходящих постояльцев, пыталась представить маму и Элейн, идущих летящей походкой.
Мне так хотелось ощутить присутствие мамы. Хотелось, чтобы это место принесло мне покой. Ведь оно оказалось в точности таким, как она его описывала, вплоть до прекрасных девушек в белых перчатках, ожидавших у окна своих кавалеров. Но я почувствовала еще большую тяжесть на сердце. Я не могла фотографировать здесь. Даже дышать было трудно.
Второй раз за тот вечер я была готова расплакаться, как вдруг кто-то обратился ко мне.
– Могу я вам помочь, мисс?
Я подняла взгляд на молодую женщину и покачала головой.
– Боюсь, что нет.
Я встала, поправила пальто и пошла к выходу.
Как только я вышла за дверь, в лицо мне ударил холодный ветер. Тротуары были запружены людьми – я была одинокой девушкой в большом городе.
* * *
Когда я проснулась наутро, погода была самая весенняя. Ничего похожего на прошлый вечер. Теперь промозглый холод, не отпускавший меня ночью, сменился мягким бризом. Небо было почти безоблачным. Тьма рассеялась, одиночество отступило, и я была готова к новым приключениям.
Даже при участии Труди мое знакомство с городом проходило не слишком гладко, а подземка по-прежнему приводила меня в замешательство. Граффити на стенах, холодные взгляды других пассажиров, то и дело мелькавшие крысы, запах мочи и моя несобранность, из-за которой я частенько пропускала остановки или садилась не в тот поезд – все это меня напрягало. Мне было комфортнее ходить пешком, так что я вышла пораньше и решила прогуляться.
Хелен попросила меня заглянуть к ней домой. Ей нужна была моя помощь, чтобы принести на работу какие-то вещи. Я прошла по 74-й улице и повернула налево, на Парк-авеню. Всего несколько кварталов от моего жилья над мясной лавкой, но это был другой мир. Я теперь поняла, почему мама хотела здесь жить. Ей была под стать эта яркая красота. Авеню была широкой, с ухоженной зеленой полосой посередине, где росли деревья и кустарники и вот-вот должны были распуститься крокусы с тюльпанами. Цветочные кадки вдоль карнизов утопали в алой герани и белой гортензии. Я подумала, что надо будет вернуться сюда с фотоаппаратом и поснимать всевозможных швейцаров, стоявших под навесами в отглаженной форме. Они казались мне не менее интригующими, чем богатые жильцы, которым они помогали садиться и высаживаться из такси и лимузинов.
Хелен жила на перекрестке 59-й и Парк-авеню, в здании в двадцать один этаж, смежном с винным магазином «Шерри и Леман», где средняя стоимость одной бутылки была выше моей недельной зарплаты. Хелен приветствовала меня у двери, в психоделическом платье от «Пуччи» и розовых туфлях. С ней были две сиамские кошки.
– Эта кисуля – Саманта, – сказала она, прижимая одну к щеке. – А вот этот красавец, – сказала она, отпуская Саманту и беря на руки второго любимца, тершегося о ее лодыжки, – это Грегори.
Мне было видно из прихожей стену, увешанную маленькими зеркалами, в галерейном стиле – зеркала выразительно отражали гостиную, выдержанную в голубых и розовых тонах различных оттенков, с двухместным диванчиком и софой, свежими цветами в вазах и леопардовыми элементами в декоре.
– У вас чудесный дом, – сказала я, пытаясь почесать Грегори за ухом.
– Ох, это не моя заслуга. Всем этим я обязана Майклу Тэйлору. Он обошелся нам в круглую сумму, но такой декоратор стоит этих денег.
Она плавно бросила Грегори на пол, и он приземлился с мягким стуком на плюшевый ковер. Рядом стояли две картонные коробки, набитые так плотно, что Хелен даже не стала их закрывать.
– Ты могла бы взять эту коробку, а я – другую.
Она вручила мне коробку со всякой всячиной, объемную, но не тяжелую, заполненную подарочными коробочками, подушками с вышивкой и какой-то мягкой игрушкой, засунутой мордой вниз. Хелен подняла вторую коробку на бедро и застыла.
– Ух, – она поставила коробку на пол. – Чуть не забыла обед, – она метнулась за угол и почти сразу вернулась с маленьким бумажным пакетом, бурым и мятым, и положила его сверху. – Идем?
Швейцар внизу придержал для нас золоченые двери.
– Такси, будьте добры, – сказала я ему, успев заметить, что вызывать такси входит в обязанности швейцара.
– Ой, Элис, дорогая. Нет. Я никогда не езжу на такси. Слишком дорого, – я подумала, что она шутит. – Нет уж, – сказала она решительно. – Я езжу автобусом. Каждый день.
Так что, мы прошли с коробками по Лексингтон-авеню до 59-й улицы и стали ждать автобуса. Прямо через улицу был «Блумингдэйл». Когда подошел автобус, Хелен открыла свою сумочку «Гуччи» и дала водителю два жетона. У меня это не укладывалось в голове – Хелен могла позволить себе личного водителя. Как и обедать в ресторане.
Мы сели рядом, и Хелен спросила, как я осваиваю город и нравится ли мне мое жилье. Я сказала ей, что мне очень повезло найти квартиру в Верхнем Ист-Сайде. И да, я жила там одна.
Хелен одобрительно улыбнулась. Делить жилье с соседкой – это не сексуально.
– Напомни, откуда ты знаешь Элейн Слоун?
– Она была близкой подругой моей мамы.
Я замялась, невольно вспомнив свой визит в «Барбизон», и захотела, чтобы Хелен спросила меня о маме. Я была готова под любым предлогом говорить о ней – она для меня словно оживала, когда я показывала другим, каким замечательным человеком она была.
Хелен повернулась ко мне, прикрывая лицо от солнца, бившего в окно.
– Ох, пока не забыла, хочу тебя предупредить об этом типе, на которого ты положила глаз.
– Каком типе? – промямлила я, поняв, что меня раскусили.
Хелен могла читать мысли других женщин не хуже ясновидящей. Ей были известны мои глубочайшие тайны, и не только мои. Мне стало интересно, знает ли она, что Эрик предлагал мне шпионить за ней.
– Ой, ладно тебе, киса. Я вижу, как ты смотришь на него. На этого Эрика Мастерсона. Вижу, как он крутится у твоего стола. Осторожней, он донжуан. У меня был донжуан. Девять лет. О, шикарный мужчина, но обращался со мной кошмарно, – она поморщилась, вероятно, вспомнив что-то особенно унизительное. – Ни во что меня не ставил и миллион раз разбивал мне сердце – на то он и донжуан. И запомни, что бы ты ни делала, донжуан на тебе никогда не женится.
– Поверьте, – я рассмеялась, – я не собираюсь замуж за Эрика Мастерсона.
– Что ж, слава богу. Ты умнее, чем я была в твои годы.
– Откуда вы знаете, что он донжуан?
– Ой, умоляю, – сказала Хелен. – У него все классические признаки донжуана. Он чертовски хорош собой и успешен, что делает его особенно опасным. Гладкий, как стеклышко. Спорить готова, он переспал с каждой второй секретаршей во всей «Корпорации Хёрста».
Меня слегка замутило, потому что после нашего обеда в «Ля Гренуй» я предавалась фантазиям о том, чтобы переспать с ним. Но это были просто фантазии, потому что я не могла решиться заняться с кем-то сексом просто ради секса, как призывала Хелен.
– Но я тебе так скажу про донжуанов, – сказала Хелен, – у каждой девушки есть свой, так что не ругай себя за это. От донжуанов никуда не деться. У каждой девушки, даже самой умной, есть мужчина, которому она не может сказать нет, хоть и понимает, что ничего хорошего не будет.
Я уставилась в окно, на ветви деревьев, тянувшиеся из-за строительных лесов, и на раскладные столики, заваленные подержанными книгами и благовониями. Я знала, что Хелен говорит по опыту. Знала, что она права, но хотела верить, что я неуязвима для чар моего донжуана.
– Честно, – сказала она, – лучшее, что ты можешь сделать, это идти напропалую, до самого конца. Гуляй с ним, спи с ним, пусть он вдребезги разобьет тебе сердце, и живи дальше.
* * *
Когда мы пришли на работу тем утром, Хелен ждал Дэйл Донахью, и его румяное рыбацкое лицо было румяней обычного. Хелен вошла с ним в кабинет и закрыла дверь.
– Думаю, решил уволиться, – сказала Бриджет, звучно поставив свою чашку кофе на мой стол и теребя свою серьгу. – Чертова клипса, – она вынула серьгу и посмотрела на нее. – Ну, просто замечательно.
Серьга была сломана. Бриджет быстро сняла вторую и бросила обе в мусорную корзину.
– Не кипятись, – сказала я. – Это просто серьги.
– Ну да, это были мои любимые, а у меня даже нет денег купить такие же.
Похоже, она была готова расплакаться.
– Мне почему-то кажется, дело не только в твоих серьгах. Что-то случилось?
– Ничего. Абсолютно ничего, – она вздохнула и хлопнула себя по бедрам. – Я не получила работу в «Редбуке».
– Сожалею.
– Ага, я тоже, потому что я на мели, и мне до черта надоело быть на мели.
Я знала, каково это. У меня в ванной стоял дешевый шампунь вверх дном, чтобы использовать все до последней капли, и лежал обмылок хозяйственного мыла, который тоже приходилось растягивать до получки.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?