Текст книги "Доктор Торндайк. Око Озириса"

Глава 7
Завещание Джона Беллингема

Задание, за которое я так легкомысленно взялся, обдуманное хладнокровно, действительно, как выразилась мисс Беллингем, оказалось «ужасным». Результат двух с половиной часов стенографирования со скоростью примерно сто слов в минуту потребует значительного времени на изложение обычным письмом, и записи должны быть доставлены завтра утром, так что чем быстрее я примусь за работу, тем лучше.

Поняв это, я не стал терять времени и через пять минут после прихода в больницу сидел за письменным столом, деловито переводя свои расползающиеся невыразительные значки в хорошее, легко читаемое обычное письмо.

Помимо того что это дело любви, занятие оказалось просто интересным; предложения, что я переписывал, были полны воспоминаниями об изящном шепоте, которым их произносили. Но и сама тема любопытна. Я приобретал новый взгляд на жизнь, пересекал порог нового мира (бывшего ее миром), и поэтому редкие перерывы, вызванные приходом пациентов, хотя и давали мне возможность отдохнуть, были весьма нежелательны.

Вечер тянулся без всяких знаков со стороны Невиллз Корта, и я начал опасаться, что угрызения совести мистера Беллингема оказались непреодолимы. Боюсь, не из-за невозможности получить копию завещания, а потому что это делало невозможным приход, пусть на короткое время, моей прекрасной нанимательницы, и поэтому, когда в половине седьмого входная дверь распахнулась с неожиданной стремительностью, мои страхи рассеялись, но одновременно рассеялись и надежды. Потому что вошла мисс Оман, держа синий конверт с таким воинственным видом, словно это ультиматум.

– Я принесла это от мистера Беллингема, – сказала она. – Внутри записка.

– Я могу прочесть записку, мисс Оман? – спросил я.

– Боже благослови! – воскликнула она. – А что еще можно с ней сделать? Разве не для этого я ее принесла?

Я решил, что она права, и, поблагодарив ее за великодушное разрешение, прочел записку: несколько строк разрешали мне показать копию завещания доктору Торндайку. Оторвав взгляд от записки, я увидел, что мисс Оман смотрит на меня с критическим и неодобрительным выражением.

– Вы как будто стали очень приятным для обитателей некоей квартиры, – заметила она.

– Я всегда стараюсь быть приятным. Такова моя природа.

– Ха! – фыркнула она.

– Разве вы не считаете меня приятным, мисс Оман? – спросил я.

– Слишком льстивым, – ответила мисс Оман. И, с кислой улыбкой посмотрев на открытый блокнот, добавила: – У вас есть работа; большая перемена.

– Очень приятная перемена, мисс Оман, "Находка Сатаны"… но вы, конечно, знакомы с философскими работами доктора Уоттса.

– Если вы имеете в виду "ленивые руки", я дам вам совет. Не держите руку ленивой больше, чем это необходимо. У меня есть подозрения относительно ваших шин… о, вы понимаете, о чем я говорю.

И прежде чем я смог ответить, она воспользовалась тем, что вошло несколько пациентов, и исчезла так же внезапно и неожиданно, как появилась.

Вечерние консультации закончились к половине восьмого, в это время Адольф с достойной похвалы пунктуальностью закрывал двери. Сегодня он был так же точен, как всегда. Выполнив это необходимое дело и выключив газовое освещение в больнице, он доложил мне об этом и ушел.

Когда стихли шаги и хлопок входной двери сообщил о его окончательном уходе, я сел и потянулся. Конверт с копией завещания лежал на столе, и я задумчиво посмотрел на него. Его нужно как можно быстрее отнести к Торндайку, и, так как я не собирался никому доверять конверт, сделать это должен я.

Я посмотрел на блокноты. Почти два часа работы показали мне, как много еще остается сделать, но я подумал, что еще два часа или даже больше смогу поработать, прежде чем лягу спать, да и утром у меня один-два часа будут свободны. Наконец я положил открытые блокноты в ящик письменного стола и, сунув конверт в карман, пошел в Темпл.

Колокольчики часов на Казначействе мягко пробили три четверти часа, когда я постучал тростью по запретному "дубу" квартиры моих друзей. Ответа не было, и подходя, я не видел света в окнах и подумал о том, чтобы подняться в лабораторию на следующем этаже, когда услышал шаги на каменной лестнице и знакомые голоса.

– Здравствуйте, Беркли! – поприветствовал меня Торндайк. – Вы ждете, как пери у врат рая? Полтон наверху занят одним из своих изобретений. Если находите наше гнездо пустым, вам нужно подняться наверх и постучать в дверь лаборатории. По вечерам он всегда там.

– Я жду недолго, – ответил я, – и как раз думал о том, чтобы зайти к нему, когда вы пришли.

– Тогда все в порядке, – сказал Торндайк, включая газ. – А какие новости вы принесли? Я вижу, у вас из кармана торчит синий конверт.

– Да.

– Это копия завещания?

Я ответил "да" и добавил, что имею разрешение дать ему его.

– Что я вам говорил? – воскликнул Джервис. – Разве я не сказал, что он достанет копию, если она существует?

– Мы признаем точность вашего прогноза, – подтвердил Торндайк, – но не нужно хвастать. Вы читали этот документ, Беркли?

– Нет, я не доставал его из конверта.

– Тогда он будет новым для всех нас, и мы посмотрим, насколько он соответствует вашему описанию.

Он поставил три кресла на удобном расстоянии от света, и Джервис, с улыбкой наблюдая за ним, заметил:

– Сейчас Торндайк будет наслаждаться. Для него совершенно непонятное завещание – источник красоты и радости, особенно если с этим связано какое-то трудноразрешимое мошенничество.

– Не знаю, – сказал я, – можно ли назвать это завещание непонятным. Злоупотребление, с ним связанное, кажется вполне понятным. Однако вот оно.

И я протянул его Торндайку.

– Думаю, мы можем доверять этой копии, – произнес он, достав документ и взглянув на него. – О да, – добавил он, – я вижу, что копия сделана с оригинала Годфри Беллингемом и признана точной. Попрошу вас читать медленно, Джервис, а я буду делать заметки. Давайте до начала устроимся поудобней и закурим трубки.

Он взял ручку, и, когда мы все сели и закурили, Джервис раскрыл документ и с предварительным "хм!" начал читать.

"Во имя Господа, аминь. Это последняя воля и завещание Джона Беллингема, проживающего в доме 141 на Куин-Сквер, в приходе святого Георгия, Блумбери, Лондон, в графстве Миддлсекс, в двадцать четвертый день сентября в году нашего Господа одна тысяча восемьсот девяносто втором.

1. Я оставляю и завещаю Артуру Джеллико, проживающему в доме номер 184 на Нью-Сквер, Линкольнз Инн, Лондон, в графстве Миддлсекс, адвокату по вопросам права, мою коллекцию печатей и скарабеев, а также содержимое шкафов, обозначенных А, Б и Д со всем их содержимым, а также сумму в две тысячи фунтов стерлингов, свободную от налогов на наследство.

Доверенным лицам Британского музея я завещаю всю остальную мою коллекцию древностей.

Моему кузену Джорджу Херсту, проживающему в Попларс Элтам, графство Кент, завещаю сумму в пять тысяч фунтов, свободную от налогов на наследство, а моему брату Годфри Беллингему (если же он умрет раньше меня, то его дочери Руфи Беллингем) все остальное мое состояние, недвижимость и личное имущество на условиях, сформулированных ниже.

2. Я хочу, чтобы мое тело было погребено рядом с моими предками на церковном кладбище, принадлежащем церкви и приходу святого Георгия великомученика или, если это невозможно, на церковных кладбищах церквей и часовен, принадлежащих приходам святого Эндрю у Барса или святого Георгия в Блумбери и святого Джайлса в Филдз, или в любом другом месте в этих пределах, где разрешено сохранение мертвых тел.

3. В случае если условия статьи 2 не выполнены, я отдаю и завещаю все свое состояние вышеуказанному Джорджу Херсту и тем самым отменяю все предыдущие завещания и дополнения к ним, сделанные мной в любое время, и назначаю вышеуказанного Джеллико исполнителем этого завещания вместе с главным бенефициантом и остающимся наследником – вышеуказанным Годфри Беллингемом при условии, что выполнены указания второй статьи, или вышеуказанным Джорджем Херстом, если указания части второй не выполнены.

Джон Беллингем

Подписано завещателем Джоном Беллингемом в нашем присутствии по его просьбе; в его присутствии и в присутствии друг друга подписываемся как свидетели.

Фредерик Уилтон, 16, Мелфорд Роуд, Лондон, клерк.

Джеймс Барбер, 32, Уолдбери Крешчент, Лондон, клерк".

– Что ж, – задумчиво произнес Джервис, закончив чтение, – Торндайк в то время отсоединил последнюю страницу от своего блокнота, – я встречал немало идиотских завещаний, но это превосходит их все. Не понимаю, как оно вообще может быть исполнено. Один или два исполнителя – это просто абстракция, своего рода алгебраическая задача без решения.

– Я думаю, эту трудность можно преодолеть, – сказал Торндайк.

– Не понимаю как, – возразил Джервис. – Если тело погребено в определенном месте – исполнитель А, если в любом другом месте – исполнитель Б. Но если нельзя предъявить тело и никто понятия не имеет, где оно, невозможно доказать, есть ли оно или его нет в любом определенном месте.

– Вы преувеличиваете трудности, Джервис, – ответил Торндайк. – Тело, конечно, может быть где угодно во всем мире, но либо оно находится в пределах указанных приходов, либо его там нет. Если оно погребено в пределах этих приходов, этот факт можно установить, просмотрев похоронные записи с момента, когда исчезнувшего в последний раз видели живым, и проверив похоронные записи кладбищ. Я думаю, если место погребения не будет найдено в указанных приходах, суд примет это как доказательство, что такого погребения не было и что, следовательно, тело погребено в другом месте. Такое решение делает Джорджа Херста соисполнителем завещания и главным наследником.

– Это не очень хорошо для ваших друзей, Беркли, – заметил Джервис, – потому что считать можно очевидным: тело не погребено в указанных местах.

– Да, – мрачно согласился я, – боюсь, в этом очень мало сомнений. Но каким ослом был этот человек, если поднял такую суматоху из-за места погребения. Какая ему разница, где он погребен, если он уже умер?

Торндайк негромко рассмеялся.

– Вот она, непочтительная сегодняшняя молодежь, – сказал он. – Ваше замечание вряд ли справедливо, Беркли. Наше обучение делает нас материалистами и не позволяет сочувствовать тем, в ком еще живы первобытные верования и эмоции. Достойный священник, пришедший в нашу прозекторскую, выразил мне свое удивление тем, что студенты, постоянно присутствующие при доказательствах смертности человека, могут думать о чем-то еще, кроме воскрешения и загробной жизни. Он плохой психолог. На самом деле нет никакой более мертвой "темы", чем прозекторская, и разглядывание человеческого тела в процессе его разборки на части, как будто это испорченные часы или старая машина на свалке, несомненно, не способствуют живому восприятию доктрины воскрешения.

– Конечно, но нелепое желание быть погребенным в определенном месте не имеет ничего общего с религиозной верой, это просто глупая сентиментальность.

– Согласен, это сентиментальность, – сказал Торндайк, – но я не назвал бы ее глупой. Это чувство настолько широко распространено во времени и пространстве, что мы должны относиться к нему с уважением, как к чему-то наследственному в природе человека. Подумайте – как, несомненно, думал Джон Беллингем – о древних египтянах, главным стремлением которых было вечное сохранение мертвых. Вспомните, на какие хлопоты они шли, чтобы достигнуть этого. Подумайте о великих пирамидах, о пирамиде Аменхотепа Четвертого, с ее лабиринтом ложных проходов и запечатанными и скрытыми погребальными камерами. Вспомните об Иакове, тело которого после смерти перевезли на сотни тяжелых миль, чтобы он мог быть погребен среди своих предков[20]20
  Речь идет о библейском патриархе, который умер в Египте, но был перевезен в землю Ханаанскую (книга «Бытие»).


[Закрыть], вспомните Шекспира и его настоятельный призыв к потомству не тревожить его в могиле. Нет, Беркли, это не глупое чувство. Как вам известно, я равнодушно отношусь к тому, что станет с моим телом, «когда я все равно уже мертв», как непочтительно выразились вы, но я признаю внимание и заботу, с какими многие к этому относятся, и считаю это естественным чувством, к которому нужно относиться серьезно.

– Но даже в таком случае, – сказал я, – если человек страстно желает быть похороненным в определенном месте, он мог бы подойти к этому более разумно.

– Тут я с вами абсолютно согласен, – ответил Торндайк. – Условия выражены самым нелепым образом, что не только создает многочисленные трудности, но и делает этот документ любопытно значительным в связи с исчезновением завещателя.

– Насколько значительным? – оживленно спросил Джарвис.

– Давайте рассмотрим условия пункт за пунктом, – сказал Торндайк, – и прежде всего отметим, что завещатель пользовался услугами очень опытного адвоката.

– Но мистер Джеллико не одобрял завещание, – напомнил я, – на самом деле он решительно возражал против оформления его.

– Не будем забывать и об этом, – продолжил Торндайк. – Теперь относительно содержания статей, которые можно назвать спорными. Прежде всего меня поражает нелепая несправедливость. Получение Годфри наследства основано на условии специального помещения тела завещателя. Но это размещение не находится под контролем Годфри. Завещатель мог утонуть в море, сгореть при пожаре или погибнуть во время взрыва; он мог умереть за границей и быть похороненным там, где его тело не может быть идентифицировано. Есть еще много других случайностей, которые могли бы помешать обнаружению тела.

Но даже если тело обнаружено, есть и другая трудность. Кладбища в приходах уже много лет как закрыты. Их невозможно открыть без получения специальных полномочий, и я сомневаюсь, чтобы такие полномочия можно было получить. Возможно, эту трудность можно преодолеть с помощью кремации, но даже это сомнительно, и в любом случае решение не под контролем Годфри Беллингема. Но если выполнение указанного требования окажется невозможным, он лишается наследства.

– Это чудовищная и нелепая несправедливость! – воскликнул я.

– Так и есть, – согласился Торндайк, – но это ничто по сравнению с тем, что мы обнаруживаем, тщательно рассмотрев условия второй и третьей статей завещания. Заметим, что завещатель предположительно хотел быть погребенным в определенных местах; он хотел также, что это принесло выгоду его брату. Рассмотрим первый пункт и посмотрим, как он позаботился о том, чтобы его желание было исполнено. Если мы внимательно прочтем вторую и третью части завещания, то увидим, что он сделал выполнение своего желания практически невозможным. Он желает быть погребенным в определенном месте и делает Годфри ответственным за это. Но он не дает Годфри никаких прав и полномочий на это и ставит на его пути непреодолимые препятствия. Пока Годфри не стал душеприказчиком, он не имеет никаких прав на исполнение этого желания, но пока условие не выполнено, он не может стать душеприказчиком.

– Это нелепая путаница! – воскликнул Джервис.

– Да, но это не самое плохое, – продолжал Торндайк. – В тот момент, как Джон Беллингем умирает, начинает существовать его мертвое тело, и оно "размещено" – пусть временно – там, где он умер. Но если он не умер в одном из указанных мест погребения – что в высшей степени маловероятно, – его тело будет "размещено" не в местах, указанных в завещании. В этом случае условие второй части – пусть временно – не выполнено, и соответственно душеприказчиком автоматически становится Джордж Херст.

Но будет ли Джордж Херст выполнять условия второй части? Вероятно, нет. Зачем ему это? В завещании нет никаких распоряжений на этот счет. Эта обязанность целиком возлагается на Годфри. С другой стороны, что произойдет, если он выполнит условие второй части? Он перестает быть душеприказчиком и теряет около семидесяти тысяч фунтов. Мы можем быть совершенно уверены, что он ничего подобного не сделает. Итак, рассмотрев условия завещания, мы приходим к выводу, что желание завещателя может быть исполнено только при одном крайне маловероятном обстоятельстве, а именно, что он умрет в одном из указанных мест погребения или что его тело сразу после смерти будет помещено в общественный морг одного из этих мест. В любом другом случае практически несомненно, что он будет погребен не в том месте, которое он хотел, и его брат полностью лишается наследства.

– Джон Беллингем не мог хотеть такого, – сказал я.

– Конечно, – согласился Торндайк, – условия завещания содержат указания на это. Заметьте, что он завещал пять тысяч фунтов Джорджу Херсту в случае выполнения условия второй части, но ничего не оставил брату, если это условие не будет выполнено. Очевидно, он не учитывал такую возможность. Он предполагал, как нечто само собой разумеющееся, что условие второй части будет выполнено, и считал это условие простой формальностью.

– Но, – возразил Джервис, – Джеллико должен был заметить возможность такой ошибки и предупредить клиента.

– Совершенно верно, – сказал Торндайк. – И в этом загадка. Мы знаем, что он настойчиво возражал, а Джон Беллингем проявил упрямство. Мы прекрасно понимаем, что человек может упорно придерживаться самых глупых и нелепых условий относительно своей собственности, но чтобы он настаивал на соблюдении именно такой формы, когда ему докажут, что эта форма противоречит его желаниям, – вот это я считаю загадкой, которая требует самого тщательного рассмотрения.

– Если Джеллико одна из заинтересованных сторон, можно предположить, что он решил выждать. Но условие второй части его совершенно не затрагивает.

– Да, – согласился Торндайк, – тот, кто выигрывает из-за этой путаницы, – Джордж Херст. Но мы полагаем, что он не был знаком с условиями завещания, и ничто не подсказывает, что он за него ответствен.

– Практический вопрос, – сказал я, – что произойдет и что можно сделать для Беллингемов.

– Есть вероятность, – ответил Торндайк, – что следующий шаг сделает Херст. Именно он наиболее заинтересован. Очевидно, он обратится в суд с просьбой признать смерть и разрешить выполнение завещания.

– А что сделает суд?

Торндайк сухо улыбнулся.

– Вы формулируете очень любопытную головоломку. Решение суда зависит от индивидуального темперамента, который предсказать невозможно. Можно сказать только, что суд очень неохотно признает человека умершим. Судья проведет строгое – и я полагаю, очень неприятное – расследование, причем с сильной предрасположенностью считать завещателя живым. С другой стороны, известные факты с большой вероятностью указывают, что он мертв, и если бы случай оказался менее сложным и все стороны единодушно поддержали просьбу, не вижу, почему бы она не была удовлетворена. Но совершенно очевидно, что в интересах Годфри возражать против просьбы, если он не сможет доказать, что условие второй части выполнено, что он определенно не может сделать. Он может представить некие доказательства, что Джон жив. Но даже если он не может это сделать, поскольку совершенно очевидно, что он главный бенефициарий завещания, его мнение окажет значительное воздействие на суд.

– Правда! – воскликнул я. – Это может объяснить очень странное поведение Херста. Я глупо забыл рассказать вам об этом. Он пытался заключить частное соглашение с Годфри Беллингемом.

– Какое соглашение? – спросил Торндайк.

– Он просил, чтобы Годфри поддержал его и Джеллико просьбу признать завещателя мертвым и исполнить завещание. Херст обещал ему пожизненно платить по четыреста фунтов в год; соглашение остается действительным при любых обстоятельствах.

– Что это значит?

– Что если тело в любом будущем времени будет обнаружено и условие второй статьи выполнено, Херст останется владельцем состояния и продолжит выплачивать Годфри по четыреста фунтов в год.

– Ого! – воскликнул Торндайк. – Странное предложение, очень странное.

– Не говоря уже о том, что оно подозрительно, – добавил Джервис. – Не думаю, чтобы суд одобрил такой договор.

– Закон всегда неодобрительно относится к договорам, связанным с исполнением завещания, – ответил Торндайк, – хотя против этого договора нельзя было бы возразить, если б не оговорка "при любых обстоятельствах". Если завещание безнадежно невыполнимо, нельзя считать неразумным или неподобающим желание разных бенефициариев договориться друг с другом, чтобы избежать судебных процессов и задержки с исполнением завещания. Если бы, например, Херст предложил платить Годфри ежегодно по четыреста фунтов, пока тело не обнаружено, но при его обнаружении Годфри будет платить ему по четыреста фунтов, тут нечего было бы возразить. Просто обычный риск. Но ссылка на "любые обстоятельства" – совершенно иное дело. Конечно, это может быть простая алчность, но все равно вызывает очень интересные рассуждения.

– Да, – согласился Джервис. – Интересно, есть ли у него основания считать, что тело может быть обнаружено. Конечно, отсюда не следует, что они у него есть. Возможно, учитывая бедность Годфри, он хочет обеспечить себе часть состояния, что бы ни произошло. Все же это похоже на мошенничество.

– Как я понимаю, Годфри отклонил данное предложение? – спросил Торндайк.

– Да, категорически, и должен сказать, что эти два джентльмена обменивались замечаниями об исчезновении с большей откровенностью, чем требует деликатность.

– Жаль, – сказал Торндайк. – Если дело дойдет до суда, в газетах будет много неприятных замечаний и еще более неприятных предположений. Но если стороны начнут обмениваться подозрениями относительно друг друга, неизвестно, чем закончится суд.

– Ей-богу! – вздохнул Джервис. – Если они начнут обвинять друг друга в убийстве и начнут мстить, все кончится Олд Бейли[21]21
  Олд Бейли – Центральный уголовный суд Лондона.


[Закрыть].

– Мы должны предотвратить ненужные скандалы, – нахмурился Торндайк. – Возможно, разоблачение неизбежно, и мы должны его заранее предвидеть. Но возвращаясь к вашему вопросу, Беркли, что можно сделать. Херст, скорее всего, сделает свой шаг очень скоро. Вы не знаете, будет ли Джеллико действовать вместе с ним?

– Не будет. Он отказался делать любые шаги без ведома Годфри – по крайней мере, так он говорит сейчас. У него отношение корректной нейтральности.

– Это хорошо, – сказал Торндайк, – хотя он может изменить свое отношение, когда дело дойдет до суда. На основании ваших слов я делаю вывод, что Джеллико предпочитает исполнить завещание и покончить с этим делом, что вполне понятно и естественно, тем более при исполнении завещания он получает две тысячи фунтов и ценную коллекцию. Следовательно, мы можем заключить, что, несмотря на выраженную им нейтральность, он использует свое влияние скорее в пользу Херста, чем Беллингема, а отсюда следует, что Беллингем должен получать необходимые советы и, когда дело дойдет до суда, быть правильно представленным в нем.

– Он не может себе позволить ни то ни другое, – ответил я. – Он беден, как неплатежеспособная церковная мышь, и горд, как дьявол. Он не примет профессиональную помощь, если не может за нее заплатить.

– Хм, – хмыкнул Торндайк, – это очень неудобно. Но мы не можем допустить, чтобы дело потерпело неудачу, так сказать, "по умолчанию" – из-за отсутствия технической помощи. К тому же это один из самых интересных случаев, с которыми я встречался, и я не хочу, чтобы он был плохо разрешен. Годфри не сможет возражать против небольшого общего совета, предложенного дружески и неформально – amicos curie[22]22
  Дружеские отношения (лат.).


[Закрыть], как любит говорить Бродрибб; и ничто не мешает нам провести предварительное расследование.

– Какова природа этого расследования?

– Начнем с того, что мы должны убедиться в том, что условие второй части завещания не выполнено, то есть Джон Беллингем не похоронен в указанных местах. Конечно, он не похоронен, но мы ничего не должны считать само собой разумеющимся. Затем мы должны убедиться, что он не жив и доступен. Вполне возможно, что он жив, и в таком случае, если он все еще в мире живущих, нам необходимо отыскать его. Джервис и я можем провести это расследование, ничего не говоря Беллингему, мой ученый брат просмотрит записи похорон, не забывая о возможности кремации, в районах метрополиса, а я займусь другими делами.

– Вы действительно считаете, что Джон Беллингем еще жив? – спросил я.

– Поскольку тело не найдено, такая возможность, очевидно, существует. Я думаю, что это в высшей степени маловероятно, но и невероятное должно быть рассмотрено, прежде чем его исключать.

– Такой поиск кажется мне безнадежным, – заметил я. – С чего вы предполагаете начать?

– Думаю начать с Британского музея. Там могут пролить некоторый свет на его передвижения. Я знаю, что сейчас в Гелиополе[23]23
  Гелиополь – один из древнейших городов Древнего Египта.


[Закрыть] ведутся очень важные раскопки, в данный момент там находится директор египетского отдела, а доктор Норбери, который временно занимает его место, старый друг Беллингема. Я встречусь с ним и постараюсь выяснить, не могло ли что-нибудь заставить Беллингема неожиданно отправиться за границу, например, в Гелиополь. Еще он может сказать, что привело исчезнувшего человека в Париж в этой его последней загадочной поездке. Это может оказаться важным ключом. А тем временем вы, Беркли, должны тактично примирить вашего друга с мыслью, что он должен позволить нам заняться его делом. Дайте ему понять, что я делаю это исключительно ради расширения своих познаний.

– Но разве вас не должен инструктировать адвокат? – спросил я.

– Да, номинально, но только в силу этикета. Всю работу проделаем мы сами. А почему вы спрашиваете?

– Я думал о цене адвоката и собираюсь упомянуть, что у меня есть собственные небольшие средства…

– Сохраните их для себя, мой дорогой друг. Они вам понадобятся, когда вы получите собственную практику. Никаких трудностей с адвокатом не будет; я попрошу одного из своих друзей номинально выступать в этой роли в качестве личной услуги мне. Я уверен, Джервис, Марчмонт ради нас возьмется за это дело.

– Да, – согласился Джервис, – или старый Бродрибб, если мы обратимся к нему за amicos curia.

– Вы оба очень добры, что так заинтересовались делом моих друзей, – сказал я, – и очень надеюсь, что они не будут глупо горды и упрямы. Ведь таковы бывают обедневшие джентльмены.

– Вот что я вам скажу! – воскликнул Джервис. – У меня возникла отличная идея. Вы угостите нас у себя ужином и пригласите Беллингемов, чтобы мы с ними познакомились. Тогда мы с вами убедим старого джентльмена, чтобы он нас использовал, а Торндайк проявит всю свою убедительность в отношении леди. Хронически неизлечимые старые холостяки умеют очень хорошо убеждать.

– Да, – сказал я, – я это вижу, и ваша идея мне очень нравится. Но в течение ближайших дней это невозможно: у меня работа, которая отнимает все свободное время. Кстати, я сейчас должен работать, – добавил с неожиданными угрызениями совести: слушая анализ Торндайка, я совсем забыл о времени.

Оба моих друга вопросительно посмотрели на меня, и я, застенчиво и нервно поглядывая на Джервиса, почувствовал необходимость рассказать о раненой руке и о Тель-эл-Амарнских таблицах, что я сделал. Однако ожидаемая мной улыбка так и не появилась; он не только серьезно выслушал меня, но, когда я закончил, тепло сказал, используя мое старое больничное прозвище:

– Скажу вам одно, Полли: вы хороший парень и всегда им были. Надеюсь, ваши друзья с Невиллз Корт это ценят.

– Они более благодарны, чем я заслуживаю, – ответил я. – Но возвращаясь к вашему вопросу: подойдет ли вам уикэнд на этой неделе?

– Мне вполне подойдет, – ответил Торндайк, взглянув на своего помощника.

– Мне тоже, – подтвердил последний, – так что, если это подойдет Беллингемам, будем считать вопрос решенным. Но если они не смогут прийти, вам придется назначить другой вечер.

– Хорошо, – сказал я, вставая и выбивая трубку. – Завтра их приглашу. А сейчас я должен делать еще одну порцию записок.

Идя домой, я радостно рассуждал о возможности принять друзей под собственной (точнее, Барнарда) крышей, если удастся выманить их из отшельнического жилища. Такая мысль уже приходила мне в голову, но удерживали меня особенности экономки Барнарда. Ибо миссис Гаммер была из тех домохозяек, что привыкли к архаической скромности приготовления в самых зловещих и тревожных масштабах. Но на этот раз меня ничего не будет сдерживать. Если удастся заманить гостей в мое скромное жилищи, материалы для приготовления пира легко принести извне; и способы и средства получения этого занимали меня, пока я снова не оказался за своим письменным столом перед обширными записями об инцидентах Северо-сирийской войны.