Читать книгу "Дураки все"

– Правда, я, может, позаимствую твой пистолет, – сказал Гас. – Я все думаю, не пристрелить ли Карла. Как дела, Джером?

– Мэр, – ответил Джером, и они пожали друг другу руки. Давно ли они знакомы? – удивленно подумал Реймер. Ему самому Гас вроде ни разу руку не жал.

– Почему такое дерьмо никогда не случается в Шуйлере? – спросил Гас.

– У нас это запрещено законом, – ответил Джером.

Карл повернул чертеж, посмотрел на него под другим углом и протянул мэру:

– Покажи мне на плане, где здесь электрокабель.

– А зачем мне что-то показывать тебе на плане, я лучше отведу тебя туда, где лежит этот кабель, который твои ребята только что расхерачили.

– Чего я не понимаю, – подал голос Джером, когда Карл направился к прибывшим энергетикам, – так это того, как здание может простоять целый век, а потом просто взять и рухнуть.

– Ну, – Гас вздохнул, – для этого должно случиться несколько вещей. Во-первых, какой-то дебил должен отчекрыжить стропильные затяжки, которые соединяют стены и крышу.

– С чего вдруг?

– Я так понимаю, потому что делали пентхаусы. И потом собирались вернуть затяжки на место.

– И все равно, – не сдавался Джером, – есть же балки пола…

– Их повредили пару недель назад, когда ставили внутренние лестницы.

Джером задумчиво покивал.

Реймер диву давался: откуда обычные люди знают подобные вещи? Или, если перефразировать вопрос, как он сам ухитрился прожить так долго и узнать так мало? “Тебе разве не любопытно? – всякий раз повторяла Бекка, когда он спрашивал ее, зачем она читает то или это. – Узнать о мире, о том, как он устроен? О людях и что ими движет?” Пожалуй, в чем-то Бекка была права. Любопытство, наверное, хорошая штука, не всегда оно убивает кошек. Но что движет людьми – невеликая тайна, разве нет? Алчность. Похоть. Гнев. Зависть. На этом бы можно и кончить. Любовь? Некоторые утверждают, будто она движет миром, но Реймер в это не верил. Чаще всего выясняется, что под любовь маскируется одно из этих чувств – или сразу несколько. Даже если она и есть, вряд ли так уж важна.

– Но и это сошло бы Карлу с рук, – продолжал Гас, – если бы кто-то в подвале не закурил сигарету, а спичку не выбросил в сток.

– Газовая полость? – угадал Джером, настолько же опережая события, насколько Реймер от них отставал.

– Бах! – ответил Гас, надув щеки. – Наверное, это урок. Первая глупость прокатит и, может, даже вторая, но третья навлечет на тебя гнев Божий. – И Гас воззрился на Реймера, точно на телесное воплощение сформулированного принципа.

Запах вдруг стал совершенно невыносим.

– Прошу прощения, я сейчас.

Реймер направился прочь. Поблизости громоздилась подходящая груда обломков, в нее-то он и наблевал неистово, уперев руки в колени, и не желал выпрямляться, покуда дурнота не миновала. Все, даже парни из энергетической компании, с удовольствием распекавшие Карла Робака, замерли и уставились на блюющего Реймера. Интересно, из-за чего меня стошнило, подумал он, из-за вони или жары – а может, у меня сотрясение мозга? Неплохо бы это знать, но выяснять слишком уж хлопотно. Любопытство вновь не одержало верх.

Наконец Реймер выпрямился, и Миллер, отогнавший зевак на противоположную сторону улицы, вернулся на прежнее место и снова бесцельно надзирал за тем, как швыряют кирпичи в кузов.

Реймер подошел и окликнул его:

– Миллер!

– Я сделал, как вы сказали, шеф, – ответил тот и указал на людей, которых от греха подальше отвел в сторонку.

– Верно, – согласился Реймер. – Но посмотрите. – Зеваки, которых Миллер отогнал, стояли, где он их оставил, зато на прежнем месте собрался пяток новых.

– Хотите, я их отгоню?

Реймер кивнул.

– И на этот раз…

– Да?

– Останьтесь с ними. Наша работа там. А это, – Реймер указал на рабочих, швырявших кирпичи, – нас не касается.

– Умом не блещет, да? – заметил Джером, когда Реймер приблизился.

– Да, – согласился тот, хотя по какой-то непонятной причине ему вдруг захотелось вступиться за этого идиота.

Видимо, потому что Миллеру никак не удавалось понять те же самые вещи, которые ускользали и от Реймера, когда он был юным патрульным. И он тоже, наверное, раздражал своего босса, Олли Норта, как сейчас его самого раздражал Миллер. В полицейские – пожалуй, более, чем в любую другую профессию, – идут из ложных побуждений, в случае Реймера – из желания соблюдать порядок. Тебе будут давать приказы, а ты будешь стараться их выполнить как можно точнее. Реймеру в голову не приходило, что в его обязанности, помимо прочего, входило догадываться, в чем они, эти обязанности, заключаются. Олли с самого начала поощрял его действовать по собственному усмотрению, анализировать происходящее и решать, как поступить. Разумеется, была и масса отупляюще скучных повторов, но чаще, особенно в самом начале, приходилось иметь дело с новым, а спрашивать указаний, как правило, было некогда. А без указаний на молодого полицейского Реймера нападало не только ставшее привычным множество сомнений в себе, но и давнее всеобъемлющее чувство беспомощности, сопровождавшее его практически постоянно с самого детства, проведенного в семье, где царил беспорядок. Реймер желал бы это исправить, но понятия не имел, с чего начать. Он понятия не имел, в каких условиях вырос Миллер, но узнавал в нем то же стремление угодить, которое так часто идет рука об руку с нежеланием рисковать. Каждый раз Миллеру нужно было подсказывать, что делать дальше и что потом. Ему велели отвести людей в безопасное место – он исполнил. А поскольку Реймер не говорил остаться и следить за зеваками, он и вернулся на прежнее место ждать дальнейших распоряжений.

– Я всё надеюсь, что он дорастет до этой работы, – промямлил Реймер.

Джером пожал плечами:

– Поставь сюда Кэрис, и она всё устроила бы в два счета.

И в этом он тоже прав. До прихода Кэрис в участке царила кошмарная неразбериха, всё валялось где попало. Пока найдешь, что ищешь, забудешь, зачем искал. Кэрис навела порядок, при ней отдел заработал как отлаженный механизм. За что на нее ополчились буквально всё. Не потому что ее сослуживцы предпочитали хаос – они копы, в конце концов, – а потому что она вторглась на их территорию и всё поменяла, не спрашивая ни разрешения, ни совета. Она бывала резка до грубости, не церемонилась с дураками – качество, может, не лучшее, когда вокруг тебя их десяток. Реймер опасался, что на улицах Кэрис всех раздражала еще сильнее. Жители Бата не привыкли, чтобы ими командовали языкатые чернокожие девки. Отправь ее по вызову в “Моррисон-армз” или таверну Герта – и Кэрис того гляди прибьют ее же дубинкой, а винить в этом Реймеру будет некого, кроме себя.

– Мне нужна холодная голова в участке, – сказал он Джерому, тот в ответ только пожал плечами, словно признавая, что начальник полиции имеет полное право быть идиотом.

К ним подошел Гас, взял Реймера за плечо.

– Езжай домой, пока снова не вырубился, – посоветовал он. – Тут всё уладится. Погибнешь при исполнении служебных обязанностей как-нибудь в другой раз.

– Ладно, – согласился Реймер, спорить не было ни сил, ни желания.

Джером по пути в Шуйлер завезет его домой. Реймер ляжет в постель и посмотрит, что будет. Может, ему просто надо вздремнуть. Или он проспит до завтра. Или, что еще лучше, умрет во сне. Может, то, что он упал в могилу судьи, предзнаменование: близок его конец. И хорошо, коли так.

– Да, Джером, – произнес Гас, когда они собрались уходить, – ты подумал о том, о чем мы с тобой говорили?

– Еще думаю, – ответил Джером.

– Не затягивай с этим.

– Ладно, не буду.

О чем таком они говорили, черт подери, о чем в присутствии Реймера можно упоминать лишь намеком? Видимо, о чем-то таком, что ему не положено знать.

Господи, как же болит голова.

Помойка

Рут заехала на наклонную гравийную дорожку у дома, обозрела поросший бурьяном участок, как обычно замусоренный ржавеющими колпаками от автомобильных колес, гнутыми дисками и прочими запчастями, давно снятыми с производства, все с городской свалки и чужих передних дворов, и подивилась себе: о чем она только думала, когда сказала Салли, что постарается относиться к мужу помягче, – намерение, исполнять которое она теперь не чувствовала ни малейшей охоты. В верхней части дорожки теоретически хватало места для двух автомобилей, но Зак опять не удосужился поставить свой пикап в сторонку, и Рут нажала на тормоз, угрюмо сознавая очевидное – ей тут нет места – и неизбежное следствие этой очевидности: сдать назад и укатить прочь. Не она ли сегодня советовала Салли уехать куда-нибудь, куда угодно, лишь бы подальше? “Уезжай, – сказала она себе, – прямо сейчас”. Неважно куда. Разве кто-то заметит?

В том-то и дело. Еще как заметят. Проголодаются. И в закусочной, и дома хотят есть и ждут, что Рут их накормит. Середина дня, а Зак наверняка уже голодный и гадает, что она сегодня приготовит на ужин. Бывает ли он вообще когда-нибудь сытым? И откуда у него такой неутолимый аппетит? И ведь не только у ее мужа. В закусочной посетители тоже едят и едят без конца. Их не особо волнует – если волнует вообще – вкус поданных блюд, лишь бы побольше, горы картофеля фри и тазики коул-слоу[14]14
  Салат из свежей капусты, моркови и лука, от нидерландского koolsla (салат из капусты).


[Закрыть]. Едят они сосредоточенно, решительно, убежденно – так же, как делают прочие необходимые дела. Доедят, спросишь: “Ну как?” – взглянут озадаченно. Все же съедено, разве нет? Если бы что-то не понравилось, они бы сказали. А другие, что характерно, и вовсе отвечают невпопад: “Наелись”, точно голод – доминирующее их чувство, а еда позволяет на время о нем забыть.

У самой Рут, как ни парадоксально, чаще всего аппетит плохой или отсутствует вовсе. Особенно в последнее время, из-за зверской жары и Великой Вони. Кто в таких обстоятельствах может думать о еде? Интересно, если она все же уедет, вернется ли к ней нормальный аппетит – в еде, сексе, удовольствиях – или он пропал навсегда? И не обязана ли она ради себя самой это выяснить?

Видимо, нет, потому что, вместо того чтобы включить заднюю передачу, Рут принялась сигналить, пока из задней двери дома, потирая заспанные глаза, не вышел ее муж, босой и в одних трусах. Вот и хорошо, подумала Рут. Днем он обычно засыпал перед телевизором, хотя всегда это отрицал, даже если она заставала его за этим занятием. Впрочем, у него были уважительные причины подремать. Преуспевающий старьевщик – если это не оксюморон – должен вставать чуть свет, и Зак каждое утро поднимался даже раньше, чем Рут, когда ей надо было открывать закусочную. К пяти он уже уходил и рылся в вещах, которые горожане выставляли на обочину в те дни, когда вывозят мусор. В Шуйлере – там находки получше – это были вторник и четверг, в другие дни – в прочих соседних городках, где еще действовала служба вывоза мусора. К полудню Зак уже был не прочь покемарить. Рут не помнила, когда в последний раз высыпалась, но ей подремать не удавалось, и она, конечно, возмущалась, что у нее украли это время. А оттого что Зак не признавался в краже, возмущалась еще больше.

– Слышу, слышу, – пробормотал Зак, приглаживая непослушные волосы. Ему вот-вот шестьдесят, черт подери, у других мужиков давно уже плешь, а у него как торчал вихор, так и торчит. Даже не верится, что когда-то этот непослушный чуб ее умилял. – Хватит гудеть.

– Переставь машину, – велела Рут.

– Сейчас. – Зак неуклюже спустился с крыльца на колкий гравий.

Где в этой туше прячется тощий парнишка, за которого она вышла замуж? Он тогда весил от силы сто тридцать фунтов. Заку было уже восемнадцать, а мать по-прежнему покупала ему штаны – Рут следовало бы задуматься над тем, что это значит, – в детском отделе. Теперь же в нем без малого триста пятьдесят[15]15
  Прежде Зак весил 54 кг, сейчас почти 160 кг.


[Закрыть]. “Заполняет костяк”, – поясняла его мать, – и сама женщина очень крупная, – когда Зак начал толстеть, как и было заложено в генах. Теперь он заполнял не только костяк, но и дверной косяк, причем целиком: в дверь Зак проходил боком.

– А я что делаю, по-твоему? – пробурчал он.

– По-моему, ты расхаживаешь по двору в одних трусах.

– И что с того? Здесь никого нет, кроме нас.

– А вдруг сейчас придет Тина?

– Она меня уже видела.

Рут потерла виски.

– Переставь ты уже машину.

– Сейчас, – повторил он. – Хорошо?

Зак уселся за руль, но тут же и вылез обратно, помахал правой рукой, будто звонил в колокольчик, – ключи, догадалась Рут, точнее, в данном случае их отсутствие. Жили они за городом, угонять пикап тут некому, и обычно Зак оставлял ключи в замке зажигания, но, видимо, не сегодня. А поскольку найдет он их явно не сразу, Рут неохотно заглушила мотор, вышла из машины и направилась следом за мужем.

Дом, в котором прошла вся их семейная жизнь, принадлежал родителям Зака, точнее, матери, отец умер, когда Зак был маленьким. Эту старую кошелку тоже звали Рут – “мама Рут”, как ее называли, чтобы не перепутать, хотя Рут-младшая каждый раз мысленно прибавляла: “…характер крут”. Та с самого начала дала понять, что невысокого мнения о невестке. В день знакомства – Зак привез невесту в этот самый дом, чтобы представить матери, – Рут с утра тошнило от ужаса и токсикоза, она сразу же попросилась в туалет. Но даже через закрытую дверь услышала жестокий вопрос: “Тебе обязательно было нужно обрюхатить самую страшную девку во всей школе?”

Зак не придал случившемуся значения – мол, пустяки.

– Не обращай на нее внимания, – усмехнулся он. – Она не имела в виду ничего такого.

– Ты мог бы вступиться за меня.

Он обнял ее за плечи, прижал к себе.

– Разве я не говорил, что у тебя красивая фигура? Вот родится ребенок, и мама к тебе оттает.

Это доказывало лишь, как плохо он знал свою мать. Впрочем, надо отдать ей должное: ребенка она полюбила, хотя Джейни и уродилась точная копия Рут. К тому же мать Зака невзлюбила бы любую девицу, которую он обрюхатил. Муж ее умер, в жизни за стенами дома она совершенно не разбиралась и цеплялась за сына – все, что у нее осталось. Через него и через его привязанность мама Рут намеревалась править тем, что осталось от ее мира, и для этого всеми силами пыталась ослабить влияние своей новоиспеченной невестки. Помимо прочего, она беспрестанно напоминала Рут, что та живет в ее доме, куда явилась беременная и без каких-либо хозяйственных навыков. Готовить Рут действительно не умела, да и свекровь не любила, чтобы на ее кухне командовал кто-то другой. “Как прикажешь учиться готовить, если ты ничего ей не объясняешь?” – спрашивал Зак мать, когда Рут просила его вмешаться. В конце концов мама Рут скрепя сердце выписала на листочки рецепты любимых блюд Зака. Правда, у Рут они никак не получались. В рецептах недоставало главных ингредиентов, пропорции были указаны неверно, и непонятно было, как именно готовить, так что и вправду казалось, будто кухарки из Рут не получится. “Он больше любит мамину стряпню, правда, милый”, – ворковала свекровь после каждой ее неудачи, и Заку ничего не оставалось, как признаться, что так и есть. И лишь когда Рут наконец догадалась, что ее кулинарные старания саботируют, и сравнила рецепты на листочках с теми, что в поваренных книгах, взятых в библиотеке, все поменялось. Вскоре она уже стряпала лучше, чем мама Рут, та ленилась и предпочитала замороженные и консервированные продукты, хотя можно было взять свежие. Однако Рут хватало ума не враждовать со свекровью в открытую, и та верховодила на кухне, пока после инсульта не попала в окружной пансионат для пожилых. И очень вовремя, по мнению Рут, потому что сражения разворачивались не только на кухне. “Между прочим, она тебе изменяет”, – заявила старуха сыну, когда какой-то сплетник донес ей о Рут и Салли. К тому времени, разумеется, Рут с Заком были женаты почти двадцать лет.

– Ма, не лезь не в свое дело, – ответил Зак, уже слышавший эти сплетни.

– А я тебе с самого начала говорила, что она профурсетка, – не унималась старуха, как будто Рут с первого дня наставляла Заку рога.

Кстати, в тот день она стояла в соседней комнате и слушала их разговор.

– Ты же не знаешь наверняка. Ты просто повторяешь сплетни.

– Тебе не хуже моего известно, что это правда, – ответила мать. – Ты просто не хочешь себе в этом признаваться.

– Чего я хочу, – парировал Зак, – так это чтобы ты больше мне об этом не говорила.

И это был едва ли не единственный случай, когда в разговоре с матерью Зак принял сторону Рут. После того как старуху хватил удар, Зак исправно навещал ее в пансионате, обычно в воскресенье во второй половине дня, после своих гаражных распродаж. Рут отказывалась его сопровождать – с одним памятным исключением. Ей в воскресенье так редко выпадал выходной, что она не собиралась проводить его с мерзкой старухой, которая с каждым годом ненавидела ее все сильнее. Ее бессвязную речь после инсульта понимал только Зак, и в тот единственный раз, когда Рут все же приехала вместе с мужем навестить старуху, та схватила его за запястье, притянула к себе и что-то прошептала. Рут не разобрала ни слова, но Зак, очевидно, понял, поскольку убрал ее руку и сказал: “Ма, сколько раз тебе повторять? Я не желаю об этом слышать”.

Рут полагала, что в отсутствие старухи жизнь их изменится, но ничего не изменилось. Во-первых, свекровь словно и не уезжала – по крайней мере, так считал Зак. Он скучал по ней и признавался, что порой по утрам, спросонья спускаясь на кухню, чует запах булочек с корицей, которые некогда пекла мать. Раз-другой ему даже показалось, будто он видит, как мать склонилась к духовке. Ему, очевидно, было приятно об этом вспоминать. Нет ничего дурного в том, чтобы любить свою мать, думала Рут, но неизменная преданность Зака этой чокнутой старой стерве казалась ей ненормальной и нездоровой. К тому же Рут надоело делить кров с женщиной, которая 1) ее ненавидит и 2) вообще-то отсутствует. Дабы окончательно избавиться от свекрови, Рут предложила сделать ремонт на кухне, обшарпанной и старомодной, но Зака ее предложение ужаснуло, и он напомнил Рут, что дом по-прежнему принадлежит его матери. Кроме того, добавил он, это дорого, а у нас нет денег. На деле же, подозревала Рут, он просто боялся, что на отремонтированной кухне уже не почует запаха ее булок с корицей, не увидит маму Рут, склонившуюся над духовкой, как давным-давно, в его детстве. Рут не хватило духу признаться Заку, что его мать на кухне видит не только он. Рут тоже видела ее там каждый чертов день, потому и хотела выбросить старую мебель.

Однако сегодня Рут приветствовал на кухне не призрак свекрови, а, скорее, призрак мужниного обеда – остатки вчерашней запеченной курицы с рисом, ныне превратившиеся в густой предвечерний метан. Как, спросила себя Рут, причем не в первый раз, меня угораздило выйти за человека, чей единственный генетический императив – всеми мыслимыми путями подавлять в себе способность к самоконтролю? Рут швырнула в раковину тарелку с заветрившимися объедками и грязные приборы, которые Зак вечно оставлял на столе, Зак вздрогнул от лязга, замер в дверях, страх в его взгляде мешался с виной и досадой. Ну же, подумала Рут, давай скажи хоть что-нибудь, но Зак лишь покачал головой и направился в гостиную.

Рут намочила тряпку, развернулась и так сильно ударилась бедром об угол стола, что на глаза навернулись слезы. Почему, удивилась Рут, кухня кажется еще теснее и меньше, чем в ту пору, когда прямо посередине – не обойти – стояла свекровь, а малютка Джейни ползала меж ее ног-бревен? И почему, особенно в последнее время, то и дело она налетает на острые углы? Каждое утро в ванной Рут замечала новые жуткие синяки на бедрах и голенях. В закусочной она никогда ни на что не наталкивается, хотя там так же тесно и куда больше того, обо что можно удариться.

В гостиной, где Зак натягивал брюки, было темно, лишь нервно мерцал телевизор (старый мультфильм про Попая, один из многих любимых у мужа). В жаркие дни Зак держал окна закрытыми, считая, что так в доме будет прохладнее, и запах кишечных газов здесь сгустился куда ощутимее. Чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, Рут принялась, переходя от окна к окну, отдергивать шторы и поднимать створки, насколько позволяли рассохшиеся, покоробленные старые рамы. Рут спиной ощущала, что муж за ней наблюдает, явно гадая, какая муха ее укусила, но Зак по-прежнему молчал, видимо так же твердо решив избежать скандала, как Рут – его закатить. И лишь когда со скрипом открылась последняя створка, Зак наконец спросил:

– Ну а теперь я в чем провинился?

Рут открыла было рот, изготовившись обругать его на чем свет стоит, но тут же и передумала.

– Тина дома?

Дочь их почти каждый вечер работала в баре, возвращалась поздно, и внучка чаще всего ужинала и ночевала у них. И если она сейчас наверху, в гостевой комнате, то задуманный Рут скандал придется отложить.

– Э-э-э… – Зак силился вспомнить, что было. Может, Тина и правда уже пришла? – Да вроде нет…

Зак направился было к машине, но Рут сказала: “Застегнись”, поскольку из ширинки выглядывал уголок рубашки.

Зак застегнул молнию.

– Что-то еще?

– Вообще-то да. Объясни мне вот что. Почему вы все снимаете штаны, когда смотрите телевизор?

Рут правда было любопытно. Так делали и ее отец, и братья. И начиналось это, по мнению Рут, сразу же после свадьбы, будто “да”, сказанное перед алтарем, для мужчин нечто вроде сигнала снять штаны, едва переступив порог дома. Вот Салли – тот не таков. Он если и снимет штаны, то исключительно ради дела, а закончив это дело, тут же опять наденет. И с чего она сегодня на него ополчилась? До прихода Роя он слова не проронил. Сидел себе за стойкой, таращился в пустую чашку, а она вызверилась на него, как сейчас на мужа. Разве она не любила Салли? Разве не любит и по сей день? А если (Рут это подозревала) он болен серьезнее, чем говорит? Что на нее нашло? Считаные часы назад, в закусочной с Салли, Рут дала себе слово обращаться с мужем помягче, теперь же, дома с Заком, жалела, что зря напустилась на Салли. Быть может, ее злость не имеет отношения ни к тому ни к другому? И они просто удобные мишени, замена того, на что ей действительно нужно нацелиться?

В ответ на ее вопрос Зак только пожал плечами и криво улыбнулся.

– Нет, правда, – не унималась Рут. – Мне до смерти интересно, зачем мужчинам снимать штаны, чтобы смотреть телевизор.

Дохлый номер, конечно, все равно что мартышка примется объяснять, почему поступает так, как велит ей голый инстинкт. С тем же успехом можно попросить его объяснить физику элементарных частиц. Неудивительно, что Зак лишь пожал плечами:

– Наверное, так удобнее.

– Как это?

Он снова пожал плечами:

– Свободнее?

– Но рубашку же вы не снимаете. Или носки.

– Их вроде как незачем.

Рут сильнее потерла виски.

– Иди переставь машину.

Он направился было на кухню, и она спросила:

– Куда ты собрался?

Он вскинул руки:

– Мне надо…

– Надо было, конечно, дождаться, пока ты дойдешь до машины.

Рут указала на большую деревянную пепельницу на журнальном столике, тоже найденную на помойке, в пепельнице, на видном месте, лежали его ключи.

Когда он ушел, Рут обозрела гостиную. На журнальном столике и диване валялись детали минимум одного бытового прибора – похоже, мини-печи, – на козетке стояли два стареньких пылесоса, еще утром их там не было, а это значит, что у Зака день удался. И в пятьдесят восемь он так же, как в тридцать, был решительно настроен монополизировать рынок сломанного бесполезного барахла – другими словами, притащить всякое старье с улицы, разобрать на части и разбросать по всему дому. Рут давно отчаялась изменить Зака, но до недавнего времени все же надеялась удержать в узде – так Америка некогда пыталась помешать распространению коммунизма. Из чисто философских соображений Рут полагала, что эта война стоит того, чтобы ее вести, но неужели она и правда рассчитывала победить? Гостиная олицетворяла не только ее поражение. Рут разгромили. Разбомбили. Разбили наголову. Как это произошло? Стычка за стычкой, черт подери. Тут небольшая уступка, здесь тактическая ошибка, не там развернула строй, недостатки воображения столь многочисленные, что и не сосчитать, в итоге же все это привело к душевному истощению, отчаянию и, наконец, унизительной капитуляции. Это если вкратце.

Несомненно, в ее стратегии с самого начала был изъян. Зачем извещать врага о том, что ты больше не хочешь сражаться? Зачем объяснять ему, что для тебя важнее всего, что именно ты будешь защищать любой ценой? Собирай себе барахло сколько угодно, только в дом не тащи. Даже птицам хватает ума не гадить в гнезде. И с этого заявления начался долгий скрытый конфликт. Первой его ареной стал просторный гараж на две машины, там вполне хватало места для обоих автомобилей, и Зака, и Рут (по крайней мере, так ей казалось), и это притом что грузовичок, на котором Зак обычно привозил в дом всякую гадость, был в полтора раза шире самого большого пикапа. Когда вдоль стен гаража выросли полки от пола до потолка, Рут подумала: перебор. (Так воображение подвело ее в первый раз – она недооценила честолюбие и упорство врага.) К концу того года все до единой полки стонали и гнулись под тяжестью нового барахла. Потом посередине гаража, между их машинами, появились газонокосилки – электрические, несамоходные, – а с ними ржавые велосипеды со спущенными колесами и с тормозными колодками, свисающими со снятых проводов, а еще всевозможные триммеры и бензобуры. Весь гараж вдруг оказался до такой степени нашпигован хламом, что передвигаться по нему следовало медленно и осторожно, как по минному полю, – и за рулем, и выходя из машины – дабы на что-нибудь не наткнуться, поскольку скейтборды, бейсбольные мячи, гимнастические обручи и даже куски пластика валялись повсюду. Снаружи вдоль стен стояли мятые металлические бочки, Зак сливал в них отработанное машинное масло и антифриз. В других – на некоторых был нарисован оскаленный череп со скрещенными костями – Зак держал растворители и всякие ядохимикаты, которыми чистил от ржавчины велосипедные цепи и прочие железяки.

Уверенность мужа в том, что весь этот хлам чего-то да стоит – или будет стоить, если только найти рукоять, шуруп, колпак, звено цепи, крышку, зажим, колесо, резиновый наконечник, – вгоняла Рут в тоску гораздо больше самого хлама. Рано или поздно нужная вещь непременно появится – такова была одна из краеугольных догм его старьевщицкой веры. А другая заключалась в том, что лишь дураки выбрасывают вещи, которые поломались. Мысль о том, что есть люди, которые готовы потратить крупную сумму на новую газонокосилку потому лишь, что у старой оборвался тросик, неизменно приводила Зака в изумление, и он год за годом старался его пробудить в черствой своей жене. По мнению Рут, тот факт, что люди выбрасывают вещи, которые, наверное, можно было бы починить, говорит лишь о том, что эти люди заняты, а вовсе не дураки, но даже если и так, это вовсе не значит, что обязательно нужно вставать в пять утра и ехать рыться в их мусоре. И если они выставили на улицу старый диван, это не означает, что нужно грузить его в кузов своей машины и везти домой, гордясь собой (“Я выведу запах кошачьей мочи”). И уж конечно, это не означает, что нужно всю свою взрослую жизнь посвятить тому, чтобы, если повезет, перетащить городскую свалку к себе домой.

Рут твердо верила, что занимает выигрышную позицию, но по какой-то невнятной причине, вместо того чтобы настаивать на своем, пошла на уступки (крупный тактический просчет), сказав себе, что каждому мужчине нужно хобби, особенно такому, как Зак, который в противном случае засядет в одних трусах перед телевизором и будет выходить из дома только за пособием по безработице или нетрудоспособности. Да и не то чтобы он спорил с ней из-за каждой мелочи. Порой он внимал голосу разума. Когда Рут велела ему открыть собственный банковский счет, Зак так и сделал; когда она запретила ему оплачивать с их общего счета свои приобретения на блошиных рынках и гаражных распродажах, он не возражал. Время от времени Рут проверяла счет, чтобы удостовериться, что Зак соблюдает ее условие, и задать ему взбучку, если нет. По уверениям Зака, за каждую вещь, купленную за пятьдесят центов, он в конечном счете выручает доллар, и Рут знала, что так и есть. И если Зак ее не донимает, то какая ей разница? Вот как думала Рут. Пусть себе забивает этот чертов гараж. Лишь бы хватало места для их машин…

Но однажды Рут вернулась домой, а пикап Зака стоит на улице. В гараже на его месте лежало перевернутое длинное деревянное каноэ с пробоиной в днище. Место Рут, пусть и тесное, было свободно, но, заехав в гараж, она обнаружила, что не может открыть дверь машины из-за длинного тобоггана без веревки – в середине августа! – которого еще утром не было, теперь же он стоял перпендикулярно полкам. Рут хотела было посигналить, но в ее зеркале заднего вида появился Зак.

– Я собирался это убрать. – Зак поставил тобогган стоймя, чтобы Рут вылезла из машины. – А лодка уйдет уже к следующей неделе, – добавил он.

– Угу, – согласилась Рут. – И на ее место явятся три новые.

Зак улыбнулся, нескрываемо довольный тем, что жена его понимает.

– Бизнес растет, – пояснил он.

– Что-что растет?

Она-то привыкла называть его занятие “хобби”, и это слово подразумевало, что Рут дает Заку поблажку.

– Я занимаюсь бизнесом, – сообщил ей Зак. – Ма считает, пора наращивать обороты.

– Я смотрю, ты этим и занимаешься.

– Я заказал себе вывеску, – добавил Зак, точно вытащил козырь.

– На свалке не мог подобрать?

– Она же была бы не моя.

В этом весь Зак. Он неизменно всерьез отвечал на ее вопросы, даже на ехидные, насмешливые и с претензией.

Вечером она предупредила его еще раз:

– Чтобы я у себя в доме не видела ни одной ржавой гайки.

– Это дом ма, – поправил ее Зак. – Мы здесь просто живем.

– Спасибо, что напомнил.

– Будет наш. Я же не сказал, что не будет. Я просто сказал…

– Я слышала, что ты сказал.

– Могла бы и проявить интерес, – жалобно произнес Зак, и жестокое сердце Рут немного смягчилось, – к моим занятиям.

– Я устала. Работаю на трех работах.

– Я тоже работаю. Не ты одна.

“Да, вот только деньги зарабатываю я одна”. Понял ли он, что эти слова вертятся у нее на языке? Возможно. Вероятно.

На следующей неделе на ее месте в гараже появился снегоход.

– Через день-другой его не будет, – пообещал Зак.

– И где мне прикажешь парковаться?

– Лето же, – не то чтобы нерезонно заметил Зак.

К зиме ее место было завалено хламом от пола до потолка. А когда после сильной метели машины Зака и Рут оказались погребены под полуторафутовым слоем снега, Зак сказал: “Я присматриваю сарай”. Еще бы, подумала Рут. Как будто войска противника хоть раз отдали захваченные территории. Гараж теперь как Польша. Под оккупацией.