![](/books_files/covers/thumbs_240/nebesnyy-fermer-sredi-planet-kosmicheskoe-semeystvo-stoun-sbornik-161648.jpg)
Автор книги: Роберт Хайнлайн
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Вечером я рассказал обо всем отцу.
– Что думаешь, Джордж?
– Ну… что-то в этом есть…
– Гм?!
– Не спеши. Если бы на Ганимеде все сразу пошло не так и у нас не было бы средств это исправить, он вернулся бы к тому состоянию, в котором мы его обнаружили. Но это не весь ответ. У людей есть странное свойство считать «естественным» все, к чему они привыкли. Но никакой «естественной» природной среды, с тех пор как люди слезли с деревьев, давно не осталось. Билл, каково население Калифорнии?
– Пятьдесят пять – шестьдесят миллионов.
– Известно ли тебе, что первые четыре здешние колонии вымерли от голода? Истинная правда! Каким же образом здесь могут жить пятьдесят с лишним миллионов и не голодать? Не считая, естественно, урезания пайков? – Он сам ответил на собственный вопрос. – У нас четыре атомные станции на побережье только для того, чтобы превращать морскую воду в пресную. Мы используем каждую каплю из реки Колорадо и каждый фут снежного покрова, выпадающего в горах Сьерра-Невада. И мы применяем миллион других технических устройств. Если эта техника откажет – допустим, по-настоящему крупное землетрясение выведет из строя все четыре атомные станции, – страна вновь превратится в пустыню. Сомневаюсь, что нам удалось бы эвакуировать столько людей до того, как большинство из них умерло бы от жажды. Но вряд ли мистер Миллер не спит ночами, тревожась по этому поводу. Для него Южная Калифорния – вполне «естественная» среда. Все относительно, Билл. Когда у человека есть в распоряжении масса и энергия и хватает сообразительности понять, как с ними обращаться, он может создать любую среду, какая ему нужна.
После этого я почти не видел Дака. Примерно тогда же мы получили предварительные извещения о необходимости пройти тесты на пригодность к жизни в колонии на Ганимеде, и свободного времени у нас оставалось мало. К тому же Дак, похоже, изменился, а может, изменился я сам. Все мои мысли были заняты предстоящим путешествием, а ему не хотелось говорить на эту тему. Или, может быть, он просто боялся сболтнуть что-нибудь такое, что мне бы не понравилось.
Отец не позволял мне бросать школу, пока оставалось неясным, подходим мы или нет, но из-за тестов мне все равно пришлось немало пропустить. Естественно, сначала была обычная медкомиссия с некоторыми дополнениями. Например, тест на перегрузку – я смог выдержать восьмикратную, прежде чем потерял сознание. Или тест на переносимость низкого давления и кровоточивость – не годились те, у кого шла кровь из носа или были расширены вены. И многое другое.
Но все эти тесты мы прошли. Затем последовали психологические проверки, которые оказались намного хуже, поскольку невозможно было понять, чего от тебя ждут, а зачастую ты вообще даже не знал, что тебя тестируют. Началось с гипноанализа, ставившего испытуемого в неравное положение, – кто знает, какую чушь ты нес, погруженный в сон?
Как-то раз мне пришлось долго дожидаться, когда придет психиатр, чтобы со мной побеседовать. В кабинете сидели двое клерков; когда я вошел, один из них достал из папки мою медико-психологическую карту и положил на стол.
– Ладно, коротышка, – сказал второй, рыжеволосый парень с приклеенной улыбкой. – Садись на скамейку и жди.
Какое-то время спустя рыжий взял мою папку и начал ее читать. В конце концов он фыркнул и повернулся к первому клерку:
– Эй, Нед, ты только глянь!
Тот прочитал указанное место, и, похоже, ему это тоже показалось забавным. Я заметил, что они наблюдают за мной, и сделал вид, что не обращаю на них никакого внимания.
Первый клерк вернулся за свой стол, но рыжий подошел к нему, держа в руках мою папку, и начал читать вслух столь тихо, что большинства слов я не смог разобрать. Услышанное, однако, заставило меня поежиться.
Закончив, рыжий посмотрел прямо на меня и рассмеялся.
– Что смешного? – встав, спросил я.
– Не твое дело, коротышка, – ответил он. – Сядь.
Я подошел к ним:
– Покажите.
Первый клерк сунул папку в ящик стола.
– Нед, маменькиному сыночку хочется глянуть, – сказал рыжий. – Почему бы ему не дать?
– Вряд ли ему понравится, – заметил первый.
– Да, пожалуй, – снова рассмеялся рыжий. – Кто бы мог подумать, что ему захочется стать отважным колонистом!
Первый взглянул на меня, покусывая ноготь на большом пальце:
– Вряд ли это так уж смешно. Может, сгодится на кухне.
Рыжий, похоже, зашелся в конвульсиях.
– Спорю, он будет симпатично смотреться в фартуке.
Год назад я бы его стукнул, хотя он превосходил меня весом и ростом. При словах про «маменькиного сыночка» я позабыл обо всем своем желании отправиться на Ганимед. Мне хотелось только одного: стереть дурацкую ухмылку с его физиономии.
Но я сдержался. Не знаю почему – может, оттого, что сам командовал толпой непослушных сорванцов, патрулем Юкки. Как говорит мистер Кински, тот, кто не в состоянии навести порядок, не прибегая к помощи кулаков, никогда не станет командиром патруля под его началом.
Так или иначе, я просто обошел вокруг стола и попытался открыть ящик. Он оказался заперт. Я посмотрел на клерков; оба улыбались, но я – нет.
– Мне был назначен прием на тринадцать часов, – сказал я. – Поскольку доктор не явился, передайте ему, что я договорюсь с ним по телефону о другом времени.
Повернувшись, я вышел.
Придя домой, рассказал обо всем Джорджу. Он лишь выразил надежду, что я не ухудшил своих шансов.
С врачом я так и не встретился. Оказалось, что это были вовсе не клерки, а психометристы и на меня постоянно были направлены камера и микрофон.
Наконец мы с Джорджем получили извещения, где говорилось, что нас признали годными и включили в список пассажиров «Мэйфлауэра» – «при условии выполнения всех требований».
В тот вечер продовольственные баллы нисколько меня не волновали. Я устроил для нас обоих настоящий пир.
Упомянутые требования перечислялись в присланной брошюре. «Рассчитаться со всеми долгами» – это меня не волновало, поскольку никаких долгов, кроме половины кредита, которые я был должен Слэтсу Кейферу, у меня не имелось. «Прислать письменное обязательство явиться» – об этом должен был позаботиться Джордж. «Завершить любые действия перед судами высшей инстанции» – я никогда не бывал в суде, не считая скаутского Суда чести. Там упоминалось еще несколько пунктов, но с ними все мог решить Джордж.
Однако мне попался текст мелким шрифтом, который меня встревожил.
– Джордж, – сказал я, – тут говорится, что эмиграция ограничивается семьями с детьми.
Отец поднял взгляд:
– Разве мы не такая семья? Если ты, конечно, не против считаться ребенком.
– Ну… да, пожалуй. Я думал, имеются в виду супружеские пары с детьми.
– Не забивай голову.
Я промолчал, хотя и не был уверен, что отец точно знает, что говорит.
Немало времени ушло на прививки, анализы на группу крови и вакцинацию, так что в школу я почти не ходил. Когда меня не кололи или не брали у меня кровь, меня тошнило от последних проделанных надо мной процедур. Наконец нам пришлось вытатуировать на себе все наши медицинские данные: идентификационный номер, резус-фактор, группу крови, время сворачиваемости, перенесенные болезни, естественный иммунитет и прививки. Девочки и женщины обычно делали татуировки прозрачными чернилами, видимыми только в инфракрасном свете, или наносили их на подошвы стоп.
Меня спросили, где я желаю татуировку – на подошвах? Я ответил, что не хочу стать хромым калекой, – у меня еще было немало дел. В конце концов мы пришли к компромиссу, сделав татуировку на седалище, и мне несколько дней пришлось есть стоя. Место выглядело вполне подходящим, – по крайней мере, мало кто мог его обнаружить. Но чтобы увидеть его самому, приходилось пользоваться зеркалом.
Время поджимало – мы должны были прибыть в космопорт Мохаве двадцать шестого июня, всего через две недели. Пора было выбрать, что взять с собой. Каждому позволялось пятьдесят семь и шесть десятых фунта, о чем объявили лишь после того, как взвесили каждого из нас.
В брошюре говорилось: «Завершите все свои земные дела, словно собираетесь умереть». Легко сказать. Но когда умираешь, с собой ничего не возьмешь, а тут такая возможность – пятьдесят семь с небольшим фунтов.
Вот только вопрос: пятьдесят семь фунтов чего?
Своих шелковичных червей я отдал в школьный кабинет биологии, как и змей. Дак хотел забрать мой аквариум, но я ему не позволил – он дважды заводил рыбок, и оба раза они умирали. Я поделил их между двумя товарищами по отряду, у которых уже были рыбки. Птиц я отдал миссис Фишбайн с нашего этажа. Кота или собаки у меня не было; как говорит Джордж, девяностый этаж не слишком подходящее место для младших сограждан – так он их называет.
Я занимался уборкой, когда вошел Джордж.
– Что ж, – заметил он, – впервые могу зайти в твою комнату без противогаза.
Я пропустил его слова мимо ушей – Джордж всегда так говорит.
– Все еще не знаю, как поступить. – Я показал на груду на моей кровати.
– Сделал со всего микрофильмы?
– Да, со всего, кроме этой фотографии.
Это было кабинетное стереофото Энн, весившее около фунта и девяти унций.
– Возьми ее, конечно. Такова жизнь, Билл, – придется путешествовать налегке. Мы первопроходцы.
– Не знаю, что выбросить.
Похоже, вид у меня был мрачный, поскольку отец сказал:
– Хватит себя жалеть. Мне, к примеру, пришлось отказаться от нее – и, поверь, это весьма тяжко. – Он показал свою трубку.
– Почему? – спросил я. – Трубка не так уж много весит.
– Потому что на Ганимеде не выращивают табак и не импортируют его.
– Ох… Слушай, Джордж, все бы ничего, если бы не мой аккордеон. Не знаю, что и делать.
– Гм… Тебе не приходило в голову включить его в список предметов культурного назначения?
– То есть?
– Прочитай мелкий шрифт. Одобренные предметы культурного назначения не включаются в персональный лимит багажа. За их доставку платит колония.
У меня никогда не возникало мысли, что я могу оказаться владельцем чего-то подобного.
– Никто мне не разрешит, Джордж!
– Попытка не пытка. Зачем сразу сдаваться?
Два дня спустя я предстал перед комиссией по науке и культуре, пытаясь доказать свою ценность. Я сыграл «Индейку в соломе», «Опус 81» Неру и вступление к «Заре XXII века» Моргенштерна в аранжировке для гармоники, а затем выдал на бис «Зеленые холмы Земли».
Меня спросили, люблю ли я играть для других, после чего вежливо проинформировали, что о решении комиссии сообщат позже. Примерно через неделю я получил письмо, в котором мне велели передать аккордеон в службу доставки аэродрома Хэйворд. Меня признали «культурной ценностью»!
За четыре дня до старта отец вернулся домой рано – он закрывал свою контору – и спросил меня, не найдется ли у нас чего-нибудь особенного на обед, поскольку мы ждем гостей. Я ответил, что, скорее всего, да – судя по моим записям, у нас еще оставались пайки, которые нам все равно пришлось бы вернуть.
– Сынок… – Он в замешательстве посмотрел на меня.
– Да, Джордж?
– Помнишь тот пункт в правилах насчет семей?
– Ну… да.
– Так вот, ты был прав, но я кое-что от тебя скрывал и теперь должен признаться. Завтра я женюсь.
В ушах у меня зашумело. Слова отца застигли меня врасплох – даже если бы он дал мне пощечину, я и то удивился бы меньше.
Я стоял, уставившись на него и лишившись дара речи.
– Но, Джордж… как ты можешь? – наконец сумел выговорить я.
– Почему бы и нет, сынок?
– Но как же Энн?
– Энн умерла.
– Но… но…
Не в силах больше произнести ни слова, я нырнул в свою комнату, заперся на замок и лег на кровать, пытаясь привести мысли в порядок.
Какое-то время спустя я услышал, как отец дергает за ручку.
– Билл?
Он постучал в дверь. Я не ответил, и вскоре он ушел. Я продолжал лежать. Кажется, я даже плакал, но вовсе не из-за проблем с отцом. Я плакал, как в тот день, когда умерла Энн и у меня никак не укладывалось в голове, что я никогда ее больше не увижу. Никогда не увижу ее улыбку, не услышу ее слов: «Выше голову, Билли».
И я высоко поднимал голову, а она с гордостью смотрела на меня, поглаживая по руке. Как мог Джордж так поступить? Как он мог привести в дом Энн другую женщину?
Встав, я оглядел себя в зеркале, а потом настроил в ванной контрастный душ и жесткий массаж, после чего почувствовал себя лучше, хотя меня до сих пор слегка тошнило. Сушилка обдула меня горячим воздухом и со вздохом отключилась. Мне показалось, словно сквозь ее шум я слышу голос Энн, но это наверняка было лишь наваждение.
«Выше голову, сынок», – говорила она.
Я оделся и вышел.
Отец мучился с ужином – в буквальном смысле этого слова. Он даже каким-то образом умудрился обжечь в микроволновке большой палец. Мне пришлось выбросить всю его стряпню за исключением салата. Набрав новых продуктов, я занялся готовкой. Мы оба молчали.
Я накрыл стол на троих, и отец наконец подал голос:
– Лучше на четверых, Билл. Сам знаешь – у Молли есть дочь.
Я выронил вилку:
– Молли? В смысле – миссис Кеньон?
– Да. Разве я не говорил? Хотя нет – ты так и не дал мне сказать.
Естественно, я знал секретаршу отца. Знал и ее дочь – двенадцатилетнюю избалованную малявку. Отчего-то при упоминании миссис Кеньон поступок отца показался мне еще более неприличным. Она даже присутствовала на похоронах Энн, и ей хватило наглости расплакаться.
Теперь я понял, почему она была столь общительна со мной, когда я появлялся в конторе отца. Она уже тогда положила глаз на Джорджа.
Я молчал. Что тут скажешь?
Когда прибыли гости, я вежливо поприветствовал их, после чего скрылся, сделав вид, будто вожусь с готовкой. Ужин прошел в достаточно странной обстановке. В основном беседовали отец и миссис Кеньон, а я отвечал, когда ко мне обращались. Я не слушал их, все еще пытаясь понять, как он мог так поступить. Малявка пару раз заговаривала со мной, но я быстро поставил ее на место.
После ужина отец предложил всем нам сходить в кино. Я отказался под предлогом, что все еще собираю вещи. Они ушли.
Я все думал и думал. И с какой бы стороны ни пытался взглянуть, ничего хорошего не видел.
Сначала я решил, что вообще не полечу на Ганимед, если полетят они. Отец лишил бы меня содержания, но я бы тяжко трудился и выплатил все долги – я не собирался быть им хоть чем-то обязанным!
Потом я в конце концов понял, почему отец так поступил, и почувствовал себя лучше, хоть и ненамного. Слишком высока была цена.
Отец вернулся поздно, один и постучал в мою дверь. Дверь была не заперта, и он вошел в комнату:
– Ну, сынок?
– Что «ну»?
– Билл, я знаю, что это оказалось сюрпризом, но тебе придется пережить.
Я рассмеялся, хотя мне было вовсе не весело. Пережить! Может, он и мог забыть Энн, но я – никогда.
– А пока, – продолжал отец, – мне хотелось бы, чтобы ты вел себя прилично. Надеюсь, ты понимаешь, насколько ты был с ними груб, – разве что не плюнул им в лицо?
– Я? Груб? – возразил я. – Разве я не приготовил для них ужин? И не был вежлив?
– Не более вежлив, чем выносящий приговор судья. И столь же дружелюбен. Стоило бы дать тебе крепкого подзатыльника, чтобы вспомнил о хороших манерах.
Вероятно, вид у меня был чересчур упрямый, поскольку отец сказал:
– Ладно, забудем. Со временем, Билл, ты сам поймешь, что это была не такая уж плохая мысль. Пока же все, о чем я тебя прошу, – прилично себя вести. Я вовсе не требую бросаться им на шею, но настаиваю, чтобы ты оставался таким же вежливым и дружелюбным, как обычно. Попробуешь?
– Ну… наверное. Слушай, пап, зачем надо было устраивать такой сюрприз?
Отец несколько смутился:
– Моя ошибка. Возможно, я предполагал, что ты затеешь скандал, и оттягивал до последнего.
– Но если бы ты просто сказал, я бы все понял. Я же знаю, почему ты хочешь на ней жениться…
– Да?
– Мне следовало догадаться, когда ты упомянул правила. Чтобы мы могли полететь на Ганимед, ты должен быть женат.
– Что?
– Разве нет? – удивился я. – Ты же сам говорил, что…
– Ничего я такого не говорил!
Отец замолчал, глубоко вздохнул и медленно продолжил:
– Билл, возможно, у тебя и впрямь возникло такое впечатление – хотя меня это вовсе не радует. А теперь объясняю ситуацию, как она есть: мы с Молли женимся вовсе не для того, чтобы эмигрировать. Мы эмигрируем потому, что женимся. Возможно, ты еще слишком юн, чтобы понять, но я люблю Молли, и Молли любит меня. Если бы я захотел остаться, осталась бы и она. Но поскольку я хочу лететь, она тоже хочет. Ей вполне хватает ума сообразить, что мне нужно полностью порвать с прошлым. Понимаешь?
Я ответил, что, пожалуй, да.
– Тогда спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – отозвался я.
Отец повернулся, собираясь уйти, но я позвал его:
– Джордж…
Он остановился.
– Значит, Энн ты больше не любишь? – вырвалось у меня.
Отец побелел, сделал шаг и снова остановился.
– Билл, – медленно проговорил он, – я уже несколько лет не поднимал на тебя руку, но сейчас впервые хочется задать тебе хорошую трепку.
Мне показалось, что он так и поступит, и я решил, что, если он попробует меня тронуть, его ждет сюрприз, какого еще ни разу не бывало в его жизни. Но он даже не подошел ко мне, лишь закрыл за собой дверь.
Я снова принял душ, в чем на самом деле не нуждался, и лег в постель. Вероятно, пролежал целый час, думая о том, что отец хотел меня ударить, и жалея, что рядом нет Энн, которая могла бы подсказать, что делать. Наконец я включил пляшущие огоньки и таращился на них, пока не отрубился.
За завтраком мы оба молчали и почти ничего не ели.
– Билл, – наконец произнес отец, – хочу попросить у тебя прощения за свои слова вчера вечером. Ты не сделал и не сказал ничего такого, за что я мог бы поднять на тебя руку, и я не имел права так говорить или даже думать.
– Ладно, все в порядке, – ответил я и, помолчав, добавил: – Мне тоже не стоило говорить того, что я тогда сказал.
– Ты имел на это полное право. Мне просто грустно оттого, что у тебя возникла подобная мысль. Билл, я никогда не переставал любить Энн и никогда не буду любить ее меньше.
– Но ты же… – Я не договорил. – Не понимаю.
– Вряд ли стоило рассчитывать, что поймешь. – Отец встал. – Билл, церемония в пятнадцать часов. Можешь одеться и быть готовым за час до этого времени?
– Я не смогу, Джордж, – поколебавшись, ответил я. – Слишком много дел.
Выражение его лица нисколько не изменилось, как и голос.
– Ясно, – сказал он и вышел.
Вскоре за ним закрылась дверь квартиры. Немного позднее я попытался позвонить ему в контору, но услышал лишь скрежещущий голос автоответчика: «Оставьте, пожалуйста, сообщение», чего я делать не стал. Решив, что Джордж вернется до пятнадцати часов, я оделся как на парад, даже воспользовался отцовским кремом после бритья.
Но он так и не появился. Я попробовал еще раз позвонить в контору, потом еще, но получал в ответ все ту же просьбу оставить сообщение. Собравшись с духом, я нашел номер миссис Кеньон, но отца там не оказалось – там вообще никто не ответил. Где-то в пятнадцать тридцать я вышел на улицу и отправился в кино.
Когда я вернулся, на телефоне мигал красный огонек. Нажав кнопку воспроизведения, я услышал голос отца: «Билл, я пытался тебе звонить, но тебя не было дома, а ждать я не могу. Мы с Молли отправляемся в небольшое путешествие. Если потребуется со мной связаться, звони в Контактную службу в Чикаго – мы будем где-то в Канаде. Вернемся в четверг вечером. Пока». На этом запись заканчивалась.
В четверг вечером… Старт был назначен на утро пятницы.
3. Космический корабль «Биврёст»[1]1
Биврёст – в германо-скандинавской мифологии радужный мост, соединяющий Асгард с другими мирами, аналог Млечного Пути.
[Закрыть]
В четверг вечером отец позвонил мне из квартиры миссис Кеньон – то есть Молли. Мы были вежливы друг с другом, но разговор не клеился. Я сказал, что полностью собрался и надеюсь, что они хорошо провели время. Отец ответил утвердительно и спросил, не могу ли я приехать к ним, чтобы всем вместе отправиться оттуда утром.
Я сказал, что не знал их планов и потому купил себе билет до порта Мохаве и забронировал номер в отеле «Ланкастер». И как мне теперь поступать?
– Похоже, Билл, ты вполне можешь позаботиться о себе сам, – немного подумав, ответил отец.
– Конечно могу.
– Ладно. Увидимся в порту. Хочешь поговорить с Молли?
– Ну… нет, просто передай ей от меня привет.
– Спасибо, передам. – Он отключился.
Я пошел к себе в комнату за чемоданом, весившим пятьдесят семь и пятьдесят девять сотых фунта, – к нему и лягушачьей волосинки было не добавить. Комната была пуста, не считая моей скаутской формы.
Взять ее в полет я позволить себе не мог, но пока не выкинул.
Хотел бросить в мусоросжигатель, однако помедлил. На медкомиссии мне записали вес сто тридцать один и две десятых фунта, вместе с одеждой, в которой я должен был лететь.
Но в последние несколько дней я не так уж много ел.
Я шагнул на весы в ванной – сто двадцать девять и восемь десятых. Взяв форму, я снова встал на весы – сто тридцать два и пять десятых.
«Вильям, – сказал я себе, – тебе придется не ужинать, не завтракать и не пить воды завтра утром».
Свернув форму, я взял ее с собой.
Квартира полностью опустела. В качестве сюрприза для следующих жильцов я оставил в холодильнике мой ужин, затем выключил всю технику, кроме холодильника, и запер за собой дверь. Странное чувство – мы с Энн и Джорджем жили здесь с тех пор, как я себя помнил.
Спустившись в подземку, я сел в шедший в сторону от побережья поезд. Двадцать минут спустя уже был в отеле «Ланкастер» в пустыне Мохаве.
Вскоре выяснилось, что забронированный мной «номер» – на самом деле раскладушка в бильярдной. Я рысью направился вниз, чтобы разобраться, в чем дело.
Когда показал клерку свою бронь, тот лишь взглянул на нее и сказал:
– Молодой человек, вы когда-нибудь пытались разместить на ночлег шесть тысяч человек одновременно?
Я ответил, что нет.
– В таком случае радуйтесь, что у вас есть хотя бы раскладушка. Номер, который вы забронировали, занимает семья с девятью детьми.
Я ушел.
Отель напоминал сумасшедший дом. Я не сумел бы ничего поесть, даже если бы не пообещал себе не брать ни крошки в рот, – к обеденному залу было не пробиться за двадцать ярдов. Под ногами повсюду крутились вопящие дети. Часть семей эмигрантов сидела на корточках в танцевальном зале. Я окинул их взглядом, и мне стало интересно, по какому принципу их отбирали – просто вытаскивая наугад из мешка?
Наконец я лег спать. Меня мучил голод, и я уже начал жалеть, что создал себе столько проблем из-за скаутской формы, которая мне явно не пригодится.
Будь у меня продовольственная книжка, я мог бы встать и занять очередь в обеденный зал, но мы с отцом свои сдали. У меня еще оставались деньги, и мне пришла в голову мысль попытаться найти какого-нибудь свободного торговца – вроде бы они бывают в отелях. Но отец говорит, что «свободный торговец» – неправильное слово, на самом деле они торговцы с черного рынка и ни один порядочный джентльмен не станет ничего у них покупать.
К тому же я понятия не имел, где их вообще искать.
Встав, я выпил воды, а потом снова лег и попытался расслабиться. Наконец я заснул, и мне снилось клубничное печенье с настоящими сливками из-под коровы.
Проснулся я голодным, но внезапно вспомнил, что сегодня мой последний день на Земле, и волнение тут же заглушило голод. Я поднялся и надел скаутскую форму, а поверх нее свой корабельный комбинезон.
Я думал, что мы отправимся прямо на борт, но ошибался.
Нас собрали под навесами, тянувшимися перед отелем возле посадочных туннелей. Кондиционеров на улице, естественно, не было, но ранним утром пустыня еще не успела нагреться. Найдя букву «Л», я сел под ней, устроившись на чемодане. Отец и его новая семья пока не появились, и я уже начал думать, не придется ли мне отправиться на Ганимед одному. Впрочем, мне было все равно.
За воротами примерно в пяти милях от нас виднелись стоящие на летном поле корабли – «Дедал» и «Икар», снятые для этого единственного полета с трассы Земля – Луна, и старый «Биврёст», на моей памяти всегда использовавшийся в качестве челнока до космической станции Супра-Нью-Йорк.
«Дедал» и «Икар» были больше, но я надеялся попасть на «Биврёст» – первый корабль, старт которого я видел в своей жизни.
Рядом со мной поставила свой багаж какая-то семья. Мать взглянула через поле и спросила:
– Джозеф, который из них «Мэйфлауэр»?
Муж попытался объяснить, но озадаченное выражение ее лица никуда не делось. Я с трудом удерживался от смеха – как можно собираться в путешествие на Ганимед и при этом даже не знать, что корабль, на котором ей предстоит лететь, построен в космосе и не может нигде приземлиться?
Толпа эмигрантов и пришедших их проводить родственников становилась все гуще, но отца я пока не видел. Услышав, как меня позвали по имени, я обернулся и обнаружил перед собой Дака Миллера.
– Здорово, Билл, – сказал он. – Думал, разминемся.
– Привет, Дак. Нет, я пока тут.
– Я пытался тебе звонить вчера вечером, но по телефону ответили, что номер не обслуживается, так что я плюнул на школу и явился сюда.
– Ох… да зачем?
– Хотел принести тебе вот это.
Он протянул мне пакет – целый фунт шоколадных конфет в коробке. Я не знал даже, что сказать.
Поблагодарив его, я добавил:
– Дак, мне в самом деле очень приятно, но придется вернуть их тебе.
– Почему?
– Вес. В смысле, масса. Любая лишняя унция на счету.
– Можешь нести в руках.
– Не поможет. Все равно считается.
– Тогда давай откроем, – немного подумав, сказал Дак.
– Ладно, – кивнул я и, открыв коробку, протянул ему конфету.
Только когда я взглянул на них сам, я понял, насколько проголодался, – мой желудок буквально умолял хотя бы о крошке еды.
Сдавшись, я съел одну конфету, решив, что лишний вес все равно выйдет с по́том, – становилось все жарче, а на мне под комбинезоном была скаутская форма. Не самая лучшая одежда для пустыни Мохаве в июне! А потом, естественно, я почувствовал, что страшно хочу пить, – одно влечет за собой другое.
Подойдя к питьевому фонтанчику, я сделал крошечный глоток. Вернувшись, я закрыл коробку с конфетами и вернул ее Даку, велев раздать их на следующем скаутском сборе и сказать ребятам, что я был бы рад, если бы они полетели вместе со мной.
Он заверил, что так и поступит, а потом добавил:
– Знаешь, Билл, я тоже с радостью бы полетел. В самом деле.
Я ответил, что сам был бы этому рад, но… когда он успел передумать? Он явно смутился, но тут появился мистер Кински, а за ним отец вместе с Молли, малявкой Пегги и сестрой Молли, миссис ван Метер. Все начали пожимать друг другу руки, миссис ван Метер расплакалась, а малявка тут же поинтересовалась, почему на мне такая толстая одежда и почему я потею.
Джордж не сводил с меня глаз, но тут назвали наши имена, и мы двинулись через ворота.
После того как взвесили Джорджа, Молли и Пегги, подошла моя очередь. Вес моего багажа, естественно, сошелся в точности, а потом на весы встал я сам. Они показали сто тридцать один и одну десятую фунта – я вполне мог съесть еще одну конфету.
– Порядок! – объявил весовщик, а затем, подняв взгляд, добавил: – Что это ты на себя напялил, сынок?
Из-под короткого рукава комбинезона торчал вылезший левый рукав моей формы. Нашивки на нем сияли, словно сигнальные огни.
Я промолчал. Весовщик начал ощупывать бугры на месте закатанных рукавов формы.
– Парень, – сказал он, – ты оделся словно полярник – не удивительно, что ты весь обливаешься потом. Разве ты не знал, что на тебе не должно быть ничего, кроме предписанной одежды?
Подошел отец и спросил, в чем проблема. Я стоял, чувствуя, как пылают мои уши. Вмешался помощник весовщика, и они начали спорить, что со мной делать.
Весовщик позвонил кому-то и наконец сказал:
– Лимит веса соблюден, так что если ему хочется считать свой маскарадный костюм частью собственной кожи – пусть. Следующий!
Я двинулся дальше, чувствуя себя полным идиотом. Мы вошли внутрь и шагнули на механическую дорожку. К счастью, там было прохладно. Несколько минут спустя мы оказались на погрузочной площадке под ракетным кораблем. Лифт остановился возле пассажирского люка, и я понял, что корабль – действительно «Биврёст».
Внутри все было организовано заранее. Наш багаж забрали еще на погрузочной площадке, и каждому пассажиру было назначено место в соответствии с его весом. В итоге мы снова разделились: я оказался на палубе непосредственно под рубкой управления. Найдя свое место – койку 14-D, – я направился к иллюминатору, откуда были видны «Дедал» и «Икар».
Проворная крошечная стюардесса, ростом по колено кузнечику, сверила мое имя со списком и предложила укол от тошноты. Я отказался – нет, спасибо.
– Бывал раньше в космосе? – спросила она.
Я признался, что нет.
– Тогда лучше будет сделать тебе укол.
Я ответил, что у меня лицензия воздушного пилота и вряд ли меня будет тошнить, но не стал говорить, что моя лицензия позволяет летать только на вертолетах. Она пожала плечами и отошла.
– «Дедал» – старт разрешен, – послышалось в громкоговорителе.
Я подошел ближе, чтобы получше видеть. «Дедал» стоял примерно в четверти мили и был выше нашего корабля. Его изящный силуэт сверкал в лучах утреннего солнца, производя незабываемое впечатление. Позади него и чуть правее, над бункером службы управления движением, горел зеленый свет.
Корабль слегка наклонился к югу, всего на несколько градусов.
Из его основания вырвалось пламя – сперва оранжевое, а затем ослепительно-белое. Огненный столб ударил в землю, и корабль поднялся в воздух.
Несколько мгновений он, казалось, висел неподвижно, и было видно, как сквозь его выхлоп мерцают очертания холмов. А потом он исчез.
Просто – исчез. Корабль взмыл в воздух, словно испуганная птица, превратившись в столбик белого пламени в небе, и пропал из виду, хотя внутри отсека все еще слышался и ощущался грохот его двигателей.
Сквозь звон в ушах я услышал за спиной чей-то голос:
– Но я же еще не завтракала. Неужели капитан не может подождать? Скажи ему, Джозеф.
Это была та самая женщина, которая не знала, что «Мэйфлауэр» построен в космосе. Муж попытался ее утихомирить, но тщетно. Она позвала стюардессу, и я услышал, как та ответила:
– Но, мэм, с капитаном сейчас никак нельзя поговорить. Он готовится к старту.
Похоже, никакого действия ее слова не возымели. Стюардесса в конце концов сумела успокоить женщину, пообещав, что та сможет позавтракать после старта. Я принял информацию к сведению, решив, что тоже обращусь с просьбой о завтраке.
Через двадцать минут взмыл «Икар», а потом в громкоговорителе раздалось:
– Всему экипажу занять свои места и приготовиться к старту.
Я вернулся на свою койку. Стюардесса убедилась, что все мы пристегнуты, предупредила, чтобы мы не отстегивали ремни, пока она не разрешит, и спустилась на нижнюю палубу.
У меня щелкнуло в ушах, и по всему кораблю пронесся легкий вздох. Я несколько раз сглотнул, зная, что сейчас происходит: обычный воздух сменялся стандартной гелиево-кислородной смесью под давлением вполовину атмосферного на уровне моря. Но той женщине это не понравилось, и она заявила:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?