Текст книги "Тривейн"
![](/books_files/covers/thumbs_240/triveyn-229103.jpg)
Автор книги: Роберт Ладлэм
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Глава 12
Этот скромный белый дом с четырьмя сделанными в ионическом стиле колоннами, которые поддерживали балкон над главным входом, располагался посреди живописно поросшего лесом участка площадью в три акра. К нему вела дорога, которой, впрочем, никто не пользовался. Огибая с правой стороны находившуюся перед домом ухоженную лужайку, эта дорога каким-то немыслимым образом уходила за дом и неожиданно там кончалась. Агент из бюро по торговле недвижимостью в свое время объяснил Филис, что прежний владелец хотел построить в конце дороги гаражи, но не успел, так как вынужден был переехать в Мускатон, в Южную Дакоту.
Конечно, это не Хай-Барнгет, но все же и этот дом имел свое имя, от которого, к великому сожалению Филис, оказалось невозможным отделаться. Прямо под парадным балконом, которым, кстати, тоже никто и никогда не пользовался, красовались выложенные из камня буквы: «Монтичеллино»...
За годы, проведенные в доме, Филис так и не собралась их убрать. В конце концов она решила, что название должно быть сохранено – в честь Бога, прежнего владельца и Томаса Джефферсона.
Таунинг-Спринг в Мэриленде являл собою полную противоположность Гринвичу, хотя, конечно, что-то общее между ними было: такое же богатое здание, почти абсолютно белое, с претензией на элегантность. Дом был заселен людьми, которые очень хорошо знали, что они покупают. Может быть, именно об этом они и мечтали: владеть таким вот уединенным жилищем на юго-востоке страны, где-нибудь в Маклине или Феарфэксе, штат Вирджиния, – райском уголке для охотников.
И все же Филис имела все основания полагать, что люди, владевшие домом, даже не догадывались о проблемах, которые неизбежно встанут перед ними после такой покупки.
Ей же эти проблемы были хорошо знакомы. Эти проблемы! Правда, чтобы узнать их, ей понадобилось почти шесть лет, которые она провела в этом почти аду. Ничьей конкретно вины здесь не было, хотя, с другой стороны, можно сказать – виноваты все. Просто должно быть так, и не иначе, как с сутками, в которых – непонятно почему – двадцать четыре часа, а не тридцать семь или сорок девять. Или, еще лучше, шестнадцать.
Считайте их слишком длинными или очень короткими – все зависит от того, кто и как на это смотрит...
Правда, в первое время таких философских мыслей у нее не было. Первое очарование любви, связанное с ним постоянное волнение, тот невероятный подъем, которые испытывали все они – Энди, Дуглас и она, – все эти чувства были сконцентрированы на скромненьком складе, который они называли своей компанией. И если она над чем-либо и задумывалась в те дни, так это над тем, как идут дела.
Тогда у нее было три основных занятия. Во-первых, она была секретаршей у Энди, во-вторых, вела бухгалтерский учет с его непонятными терминами и целыми горами сложных, весьма запутанных цифр, и, наконец, она была женой.
Их женитьба, как шутил ее брат, совпала с двумя знаменательными для них событиями: контрактом с «Пратт энд Уитни» и грядущей презентацией в «Локхид». Энди и Дуг сошлись тогда в одном: три недели медового месяца, проведенные на Северо-Западе, – это идеально. Молодожены могли бы полюбоваться огнями Сан-Франциско, успеть покататься на лыжах в штате Вашингтон или Ванкувере, а Энди к тому же мог бы еще и заехать в «Дженис индастриз», где делалось все – от поездов до самолетов. Там же уделяли весьма большое внимание исследованиям в области электроники.
Она хорошо помнила, как они начинали работать: это были тяжелые, трудные годы. Запомнила она и тот день, когда впервые поняла, что ждет ее в будущем. Это случилось после их возвращения из Ванкувера, когда она увидела новую служащую, которую нанял брат. Сначала эта женщина весьма ее удивила. Милая и не нуждавшаяся в деньгах, она тем не менее сама искала себе работу, делая намного больше того, что ей было положено в оговоренные восемь часов в день. И только потом спешила домой к мужу и детям. Она не только не выдвигала никаких дополнительных требований, но испытывала глубокую благодарность за то, что ей дали возможность работать.
Филис много думала об этой женщине, но поняла ее намного позже, когда Энди уже твердо стоял на ногах, а у нее появились сначала Стивен, а потом и Памела, которых счастливый отец окружил удивительной заботой и любовью.
Да, это был период, когда он наконец оседлал время. Постепенно в нем стали нуждаться многие. Компания «Пейс – Тривейн» становилась все мощнее и мощнее буквально на глазах, и Филис не могла не чувствовать этого. Иногда ей даже казалось, что Энди не сможет управлять всей этой махиной, но она ошибалась. Он не только справлялся с делами, но и, выражаясь боксерским языком, умело держал удары, которые, надо сказать, сыпались на него со всех сторон. А если он был в чем-нибудь не уверен или даже напуган, то просто отказывался от затеянного, заставляя тем самым и других прекращать всякую деятельность в данном направлении. В таких случаях Энди говорил жене, что его неуверенность или страх – результат непонимания каких-либо аспектов проблемы. Он предпочитал потерять выгодный контракт, чем потом сожалеть, что заключил его.
Эндрю никогда не забывал судилища в Бостоне. Такое не должно с ним случиться! И он, надо отдать ему должное, процветал, наполняя рынок тем, в чем тот отчаянно нуждался. Работал он весьма умело, тщательно взвешивая все «за» или «против», идя на сделку лишь тогда, когда был твердо уверен в том, что она выгодна. Но при этом никогда не переступал той черты, за которой преимущества добивались любой ценой. Главным критерием в работе для него всегда оставалась честность.
Вместе с мужем росли и дети. Они кричали, бегали, съедали огромное количество каши, бананов и молока, им без конца меняли трусишки и маечки. Филис безумно любила их, казалось, жизнь ее наполняется каким-то новым смыслом. Но потом... Потом она вдруг поняла, что все идут вперед – и муж и дети, – только она отстает. Счастье и радость постепенно оставляли ее, как это случалось со многими.
Особенно она это почувствовала в те дни, когда дети пошли в школу. Поначалу ей нравились мир и тишина, когда умолкли в доме пронзительные, постоянно чего-то требующие детские голоса. Но потом Филис поняла, что осталась совсем одна. Служанка, прачка и мастера, приходившие в дом, были не в счет...
Ее немногие подруги уехали вместе с мужьями, окрыленные мечтами о том, что им удастся что-нибудь сделать в окрестностях Нью-Хейвена – Хартфорда. Своих же соседей, представлявших высший и средний классы, она могла выносить час-два, не более. А вообще-то у них сложился свой круг, и Ист-Хейвен был самым подходящим для них местом. К тому же ист-хейвенские жены недолюбливали Филис из-за того, что она не нуждалась в их обществе и совсем его не ценила. Это недружелюбие, как часто бывает в подобных случаях, привело к тому, что Филис оказалась в изоляции. Что делать, она была и оставалась для них чужой.
Постепенно Филис стало казаться, что она сама старая, никому не нужная вещь. Муж ее чаще отсутствовал, чем бывал дома, и, хотя она прекрасно понимала, что так и должно быть, отделаться от мысли, что безвозвратно потеряла свой собственный мир, в котором что-то значила и что-то делала, не могла.
Особенно остро это почувствовала Филис, когда ушли постоянные заботы о детях, и ей уже не нужно было терпеливо объяснять что-то непонятливым няням, следить за тем, как дети едят, отдыхают. Теперь все это было ни к чему: дети отправлялись в частные школы в восемь тридцать утра и возвращались лишь в половине пятого, когда вот-вот должен был начаться час «пик» на дорогах. Этот промежуток времени, когда богатые белые дети находились в богатых частных школах, их богатые белые матери называли «восьмичасовым освобождением».
Чтобы чем-то занять себя, Филис попробовала ходить в различные светские клубы. Надо сказать, Эндрю приветствовал ее начинание, сам, правда, появляясь там довольно редко. Однако и эти клубы, и их члены быстро надоели Филис, в чем она сначала боялась признаться даже себе самой. Потом Филис решила, что во всем виновата сама. Сотни раз она задавала себе один и тот же вопрос: чего же она, в конце концов, хочет, но так и не смогла найти ответа.
И тогда она решила вернуться на работу в компанию. Правда, теперь она работала уже не на каком-то там складе: ее контора находилась в центре города, среди самых что ни на есть современных зданий. Фирма «Пейс – Тривейн», постоянно наращивая и без того высокую скорость, активно участвовала в гонках за прибылью, и Филис быстро поняла, что жене молодого президента неудобно сидеть в одной из контор. Она ушла, и Эндрю вздохнул свободнее, чего Филис, естественно, не могла не заметить.
В конце концов она нашла способ облегчить свою участь: средство от депрессии в огромных количествах подавалось на всех приемах. Все началось с небольшой порции «Харвиз бристол крим». Затем она перешла на простой «Манхэттен», который очень скоро был заменен двойным. А еще через несколько лет Филис уже всему предпочитала водку: именно она давала ей жизненную силу.
Боже, как она понимала Элен Мэдисон! Бедную, растерявшуюся, богатую, нежную и избалованную Элен, которая нашла способ успокаиваться. «Никогда не звоните ей после шести часов вечера...»
Ее память с болезненной ясностью хранила воспоминание о том дождливом дне, когда Энди нашел ее. Она попала в аварию – не очень серьезную, но которая ее тем не менее испугала. Возвращаясь с очередного приема, она не удержала машину на скользком шоссе и врезалась в дерево всего в ста ярдах от ведущей к дому дороги. Выскочив из разбитой машины, в панике бросилась к дому и заперлась в спальне, предварительно закрыв и входную дверь.
Напрасно примчавшийся следом взволнованный сосед пытался выяснить, в чем дело. Служанке пришлось звонить Эндрю в офис. Уговорив Филис открыть дверь, Эндрю произнес всего несколько слов, но они полностью изменили ее жизнь, положив конец этому ужасному марафону.
«Ради Бога, Филис, помоги мне!»
* * *
– Мама! – Голос дочери нарушил тишину новой спальни. Филис почти закончила разбирать вещи. – Тебе пришло письмо из Бриджпорта, из университета... Ты будешь читать этой осенью лекции?
Транзистор Пэм гремел внизу. Филис и Энди расхохотались, когда встретили свою дочь вечером в аэропорте Даллеса: они услышали ее транзистор прежде, чем она появилась у выхода.
– Только двухнедельные семинары... Принеси, пожалуйста, письмо.
Бриджпортский университет... Странное совпадение. Дочь упомянула о нем именно тогда, когда она предалась воспоминаниям. Ведь, по сути, именно письмо из Бриджпорта стало результатом ее «решения», как она сама называла его.
– Конечно, здесь не обошлось без Энди. Хотя он и считал, что тяга Филис к спиртному стала уже чем-то большим, чем просто привычкой, он отказывался видеть в этом проблему. У него и без этого забот выше головы, а пристрастие Филис к выпивке вполне объяснимо: большая домашняя нагрузка, отсутствие своего дела. Ничего сверхъестественного он в этом не находил: в кругу его друзей подобное случалось часто. Причину все видели в одном: жизнь взаперти, выпавшая на долю их жен. Пришлось и ему убедиться в этом. Филис пила только тогда, когда оставалась одна. Стоило им поехать куда-нибудь вместе, ни о каких выпивках не было и речи.
И все-таки именно в тот дождливый вечер они поняли, что проблема существует и решать ее следует вместе. Тогда же родилась идея найти для Филис интересное дело, которое потребует много времени и значительных энергетических затрат. Идея эта пришла в голову Эндрю, но он заговорил о ней так мягко и ненавязчиво, что оба поверили, будто она принадлежит Филис...
Она не долго искала интересное дело, воспылав вдруг любовью к истории средневековья и Ренессанса. Она буквально зачитывалась историческими хрониками Даниеля, Холиншеда, Фруассара и Виллани, погружаясь в неведомый, мистический и прекрасный мир реальности и легенд, замешанных на были и фантазии.
Начав с весьма прохладного слушания специальных курсов в Йеле, она почувствовала, что увлечена, что в этой страсти вполне может соперничать с мужем, который с тем же пылом отдавался делам своей компании. Более того, в один прекрасный день Филис почувствовала, что академический подход к изучению вечно живой истории бесконечно далек от нее. Ужасны были давно устаревшие методы, с помощью которых академики все еще пытались исследовать в высшей степени поэтическое творчество средневековых мудрецов. И Филис поклялась себе в том, что сумеет настежь открыть все двери и проветрить затхлые коридоры старинных архивов. Давно пора по-новому взглянуть на исторические проблемы, ничего при этом не выдумывая и сохраняя верность великим источникам!
Да, теперь Филис смело могла бы сказать, что и у нее" как у Эндрю, есть любимое дело. И чем больше она отдавалась ему, тем быстрее все становилось на свои места. Очень скоро их дом вновь стал таким, каким был раньше, когда каждый занимался собственным делом. Менее двух лет понадобилось Филис для того, чтобы получить ученую степень, а еще через два с лишним года она стала доктором английской литературы. Эндрю отметил это событие огромным званым вечером, и тогда же, исполненный безграничной любви к жене, сказал ей о своем намерении построить Хай-Барнгет. В тот час они оба знали, что заслужили это....
– О, – входя в спальню, произнесла Памела Тривейн, – да ты уже почти закончила разбирать вещи!
Окинув взглядом комнату, Памела протянула матери конверт с красной маркой.
– Знаешь, мама, мне не очень-то нравится та скорость, с которой ты раскладываешь вещи... Хотя получается все просто здорово. Все на своих местах...
«Чем больше я отдавалась своему делу, тем быстрее все становилось на свои места...»
– Я много раз проделала все это, Пэм... – сказала Филис, все еще думая о прошлом. – К тому же не всегда все стояло на своих местах...
– Что?
– Ничего... Я имею в виду, что много переделала подобной работы...
Филис внимательно посмотрела на дочь. Совсем большая, взрослая девушка... Красивые каштановые волосы, падая на плечи, обрамляют юное личико с карими глазами, полными жизненной силы. Женская копия брата. Пэм трудно назвать красавицей в полном смысле этого слова, но в ней есть нечто большее, более глубокое, нежели обычная привлекательность. Что-то притягивало к этой девушке взгляд, и тот, кто посмотрел бы на нее внимательнее, увидел бы за яркой внешностью и тонкий ум, и пытливость нетерпеливой юности, которая так редко бывает удовлетворена ответами, получаемыми на свои многочисленные вопросы.
Глядя, как Пэм раздвигает шторы, чтобы выйти на балкон, Филис подумала, что ее дочь, со всеми ее пристрастиями к дружбе с мальчиками и к транзисторам, наполнявшими дом грустными старинными балладами, с ее любовью к афишам, изображавшим звезд эстрады, стала неотъемлемой частицей ее жизни. Как это прекрасно!..
– Какой все же дурацкий балкон, мама! Тебе не приходило в голову поставить там складной стул?
– Я вовсе не собираюсь устраивать там званые обеды, – рассмеялась Филис, которая успела вытащить из конверта письмо из Бриджпорта и пробежать его глазами. – О Боже, они прислали мне расписание на пятницы, а я просила их совсем о другом!
– Семинары? – спросила Памела, выглядывая из-за штор.
– Ну да. Я просила любое время – с понедельника до четверга, чтобы пятницы остались для уик-эндов...
– Вы не очень-то дорожите своими обязанностями, госпожа профессор!
– Вполне достаточно одного члена семьи, – ответила Филис. – Кстати, твой отец тоже большой любитель отдыха по уик-эндам. Если ему, конечно, удается... Надо, кстати, ему позвонить.
– Но сегодня уже суббота, мама! – напомнила Памела.
– Ах, да, верно... Значит, позвоню в понедельник...
– А когда приедет Стив?
– Твой отец просил его доехать поездом до Гринвича, а уж оттуда сюда – на пикапе. У него есть список того, что нужно привезти. Лилиан уже сказала, что уложила все купленные веши в машину...
– Почему же ты не сказала мне раньше? – разочарованно протянула Памела. – Я бы могла приехать вместе с ним!
– Только потому, что ты нужна мне здесь. Пока я была в Барнгете, отец жил в полуобставленном доме без еды и какой бы то ни было помощи... Именно мы с тобой, Пэм, как женская половина нашего дома, должны привести все в порядок...
С этими словами Филис вложила письмо в конверт и положила на трюмо.
– Я в корне против такого подхода! – засмеялась Памела. – Даже домохозяйки уже эмансипированы.
– Ну и будь против, будь эмансипированной, только распакуй, пожалуйста, тарелки! Потом мы поставим их в шкафчик на кухне...
– Хорошо, через минуту, – ответила Памела, усаживаясь на краешек кровати и расправляя несуществующую складку на своих «Левис». – Но скажи мне, почему ты не привезла сюда Лилиан или не наняла кого-нибудь? Ведь все было бы намного проще...
– Может, я сделаю это позже... Ведь до сих пор у нас нет полной ясности с расписанием. К тому же довольно много времени придется проводить в Коннектикуте, особенно по выходным. Нельзя же полностью оставить тот дом... Вообще-то я вовсе не ожидала, что ты станешь такой привередой, – закончила Филис, глядя на дочь с ироничной улыбкой.
– О, конечно! Ума не приложу, как жить без моей фрейлины!
– Тогда зачем спрашивать? – Филис переставила безделушки на трюмо, поглядывая в зеркало на дочь.
– Недавно я прочитала статью в «Санди таймс», – продолжала Памела. – В ней говорилось о том, что отец взялся за работу, с которой провозится целых десять лет, не занимаясь больше ничем. Особое ударение делалось на том, что он, со всеми его способностями, сможет за этот срок сделать лишь половину того, что ему предстоит... Там написано, что он столкнется с невозможным!
– Не с невозможным... В «Таймс» написано – с «невероятным». «Таймс» склонна к преувеличению...
– Там написано еще о том, что ты признанный авторитет по средним векам...
– Что ж, – рассмеялась Филис, снимая с кресла пустой чемодан, – они не всегда преувеличивают... Ну, в чем дело, дорогая? Ты хочешь, чтобы я подтвердила это их заявление?
Памела откинулась на спинку кровати, и Филис только сейчас заметила, что ее дочь босая.
– Нет, – ответила Памела, – но у меня к тебе другой вопрос.
– Что ж, спрашивай!
– Я читала и другие газеты и журналы и даже слышала новости по телевидению Эрика Севарейда – они называют это комментариями... Все в один голос утверждают, что это мертвое дело! Почему же отец за него берется?
– Именно потому, что оно мертвое! Твой отец очень талантлив, и слишком много людей, зная это, считают, что именно ему удастся что-то сделать, – пояснила Филис, направляясь вместе с чемоданом к двери.
– Он не сможет ничего сделать, мама!
– Что ты сказала? – взглянула на дочь Филис. Она уже почти не слушала ее, занятая тысячей дел, которые предстояло сделать.
– Я сказала, что он ничего не сможет сделать! Медленно подойдя к кровати, Филис присела рядом с дочерью.
– Почему ты так думаешь? – спросила она.
– Он ничего не сможет изменить... Никакой комитет, никакие правительственные слушания и никакое расследование не в силах ничего изменить в этом мире!
– Но почему?
– Да потому, что правительство будет расследовать собственную деятельность! А это похоже на то, как если бы изучение банковских документов доверили тому самому растратчику, который этот банк обокрал! Все бессмысленно, мама...
– Мне кажется, Пэм, ты повторяешь чужие слова!
– Согласна, но ведь именно так говорят! Да и мы сами много спорим по этому поводу!
– Это, конечно, хорошо, но мне кажется, ты упрощаешь... Да, беспорядка много, все это знают, но что же делать? Если ты что-то критикуешь, то предложи свой выход... Ты знаешь его?
Пэм наклонилась вперед, упершись локтями в колени.
– Да, – проговорила она, – так обычно говорят, но на деле все иначе... Предположим, ты знаешь, что кто-то болен, но ведь это вовсе не значит, что ты возьмешься его оперировать, верно?
– Снова чужое, Пэм...
– Нет, мама, на этот раз мое!
– Тогда извини...
– А выход есть, просто надо подождать... Если, конечно, мы к тому времени будем живы, и ничего не случится. Ты спросишь, в чем он? Во всеобщей перестановке сверху донизу! Должно произойти глобальное изменение всего существующего... Может быть, должна прийти к власти какая-то третья партия!
– Ты имеешь в виду революцию?
– Господи, нет! Избави Бог! Это было бы ужасно! Нам не нужны эти насильники, они не лучше тех, кого мы имеем сейчас! К тому же они глупы... Будут разбивать головы и при этом считать, что решают великие задачи...
– Ну, хорошо, хоть в этом ты меня успокоила, – сказала Филис, с некоторым удивлением глядя на дочь.
– Видишь ли, мама, люди, принимающие решения, должны быть заменены другими, которые будут принимать иные решения. Они должны видеть истинные проблемы, пресекать малейшие попытки подтасовки фактов и желание некоторых работать только на собственное благо!
– Но ведь вполне возможно, что именно это и сделает твой отец... Если он обнародует отдельные факты, то его просто обязаны будут выслушать!
– О да! Они выслушают его и даже кивнут головами в знак согласия, признав, что имеют дело с порядочным человеком... Потом создадут еще один комитет, который займется тем, что будет следить за деятельностью его комитета, и еще один – наблюдающий за обоими. Вот что получится, мама. Именно так и случится! И совершенно ничего не изменится, неужели ты этого не понимаешь? Ведь прежде всего должны измениться люди, стоящие наверху!
– Но это цинизм, Пэм, – просто ответила Филис, удивленная страстностью дочери.
– Я тоже так думаю, мама! Но признайся, что и ты и отец согласны со мной.
– В чем?
– В том, что все непостоянно в этом мире... Тебе нужны примеры? Пожалуйста! Лилиан сейчас с нами нет, и этот дом выглядит совсем иначе!
– И тем не менее у нас есть серьезные причины для того, чтобы жить именно в этом доме, Пэм... Отец получил здесь относительное уединение, к тому же, – ты знаешь, – он ненавидит отели...
Филис говорила быстро и даже как-то небрежно. Она вовсе не собиралась объяснять дочери, что домик для гостей, находящийся в глубине, весьма удобное место для двух «приписанных» к их семье агентов спецслужбы. Это называлось, насколько ей было известно из меморандума Роберта Уэбстера, «Патруль-1600».
– Ты же сама говорила, что дом только наполовину обставлен!
– У нас не было времени...
– Тем не менее ты продолжаешь читать лекции в Бриджпорте!
– Но у меня же контракт! К тому же это совсем рядом с домом...
– Однако ты даже не знаешь своего расписания!
– Дорогая моя! Ты хватаешься за отдельные, оторванные от всего остального факты и пытаешься подкрепить их весьма сомнительными аргументами...
– Но ведь и ты, мама, вряд ли смогла бы опровергнуть мнения других!
– Думаю, что смогла бы, Пэм, и довольно успешно, – возразила Филис. – Поверь мне, я видела в жизни много плохого и несправедливого... То, что сейчас делает твой отец, очень важно для него. Он принял несколько мучительных для него решений, и поверь мне, они дались ему не легко... Мне не очень нравится, что ты обвиняешь его в легкомыслии, Пэм! И уж тем более в притворстве.
– Да нет же, мама, – воскликнула Памела, вставая с кровати, смущенная тем, что огорчила мать. – Я неправильно выразилась! Я никогда не скажу ничего подобного ни об отце, ни о тебе! Я слишком высоко вас ценю!
– Значит, это я неправильно поняла тебя, Пэм, – заметила Филис, бесцельно подходя к трюмо. Она была собой недовольна: какой смысл ловить дочь, когда мужчины и женщины, гораздо более осведомленные, говорят об этом по всему Вашингтону. И это не притворство, а просто бессмыслица. Пустая трата времени, чего больше всего на свете не любит Эндрю.
Ничего нельзя изменить. Так они говорят.
– Я просто хотела сказать, что отец не совсем уверен... Вот и все...
– Да, конечно, – поворачиваясь к дочери, понимающе улыбнулась Филис. – Возможно, ты и права, говоря о том, что трудно изменить порядок вещей... И все же мы с тобой должны его поддержать, так?
– Конечно, мама! – обрадовалась Памела улыбке матери и улыбнулась тоже. – Вообще-то отец, с его энергией, смог бы переделать весь существующий флот в парусный!
– Экологи только сказали бы ему за это спасибо... Вынь, пожалуйста, вот эти тарелки, Пэм! Стив наверняка приедет голодным...
– Он всегда голодный, – ответила Памела, направляясь к двери.
– А, кстати, где же наш неуловимый отец? Интересная привычка исчезать, когда в доме масса дел...
– Он осматривает южную часть этого гигантского кукольного дома и прелестную дорогу, которую, как мне кажется, кто-то залил цементом...
– Монтичеллино, дорогая...
– Что это значит?
– Я думаю, что это беременный Монтичелло, Пэм...
– Потрясающе!
* * *
Закрыв дверь домика для гостей, Тривейн в очередной раз, к своему удовольствию, убедился в том, что установленное там оборудование для «Патруля-1600» исправно работает. Два микрофона фиксировали малейший шум в холле и столовой, лишь только кто-нибудь наступал на закрепленный под ковром выключатель. Тривейн услышал, как открылась входная дверь, как его Дочь говорит с почтальоном. Затем Памела крикнула матери, что пришло письмо. Тривейн положил на подоконник открытого окна книгу и снова с удовольствием услышал, что из третьего микрофона – того, что был скрыт под пронумерованной панелью, – донесся легкий шум. У каждой комнаты был собственный номер, и никто не мог пройти мимо окна незапеленгованным.
Он попросил двух агентов секретной службы подежурить на улице, пока дети не вернутся домой на уик-энд. Он догадывался, что и в их машинах установлено оборудование, связанное с находящейся в домике техникой, но спрашивать не стал. Он нашел бы повод сказать этим ребятам о «Патруле-1600», только не хотел лишний раз их тревожить, тем более что обстоятельства этого и не требовали. Оба агента работали по собственному расписанию и были весьма симпатичными парнями.
Его договор с Робертом Уэбстером, а значит и с президентом, был прост. По договору, его жена должна была находиться под наблюдением. Да, так оно и называлось: «наблюдение за безопасностью», но ни в коем случае не «охрана». По каким-то причинам первое казалось для министерства юстиции более приемлемым, поскольку предоставляло широкое поле деятельности. За детьми предполагалось осуществлять «местное наблюдение», что и делали местные власти. Понятно, что дирекции школ были в курсе событий, и им, в свою очередь, предлагалось оказывать всяческое содействие службе безопасности.
В то же время оговаривалось, что наблюдение будет не слишком пристальным. Вероятность покушения на жизнь Тривейна была слишком мала, и он отказался от какого бы то ни было сотрудничества с министерством юстиции. Правда, не обошлось без конфликта. Позже Бобби Уэбстер рассказывал, как смеялся президент, узнав, что Тривейн протестовал именно против «расширенного поля деятельности» – любимого детища министерства. Термин этот ввел в оборот предыдущий генеральный прокурор Митчелл.
Услышав гудок, Тривейн взглянул в окно: Стив пытался подогнать машину к главному входу задом. Она была нагружена до самой крыши, и Тривейн подумал, что сын не в состоянии увидеть в зеркале, что там сзади.
Однако Стив четко подогнал машину к подъезду и поставил так, чтобы можно было ее разгружать. Он выпрыгнул из кабины, и Тривейн с грустным удивлением подумал, что сын с его длинными волосами напоминает какого-то церковного служку.
– Привет, па! – крикнул Стив, улыбаясь, – рубаха под цвет брюк, широченные плечи. – Ну, как наша «десница карающая»?
– Ты это о чем? – удивился Тривейн, пожимая сыну руку.
– Цитирую «Таймс»!
– Они преувеличивают...
* * *
Работа по благоустройству дома закончилась намного позже, нежели предполагал Тривейн. Разгрузив машину, они с сыном приступили к расстановке мебели. При этом Филис, взявшая на себя руководящую роль, двигала ими – и шкафами тоже – так, словно это были шахматные фигурки. Очень скоро Стив заявил, что почасовая оплата новой компании по перевозке и установке мебели «Тривейн и Тривейн» растет с каждым часом; им положена двойная цена за водворение каждой тяжелой вещи на старое место. А затем, свистнув, объявил, что настало время для перерыва; каждый имеет право выпить по банке пива.
Отец, разжалованный в вице-президенты единодушным голосованием единственного избирателя, подумал, что его «мальчик на посылках» – большой хитрец в переговорах. Пиво принесли и поставили между кушеткой и двумя креслами, что было весьма неудобно. Но все же для них, в их положении, банка пива была небольшой дополнительной порцией.
Лишь в половине шестого Филис наконец сообщила, что удовлетворена их работой, все передвижения были сделаны, все было внесено в дом, в кухне прибрано, а спустившаяся к ним Памела сообщила, что кровати для них готовы.
Бывший владелец дома, которого здесь, впрочем, без особого почтения называли просто «он», смастерил в кухне весьма полезную вещь – решетку для приготовления мяса. Так что на семейном совете решили, что Эндрю должен съездить в Таунинг-Спринг и купить там хорошую вырезку. Тривейн с радостью подхватил эту идею: ему хотелось перекинуться парой слов с «Патрулем-1600».
Так он и сделал. Не столько удивившись, сколько обрадовавшись, он обнаружил под приборной доской своего правительственного автомобиля дополнительные приборы, по сложности не уступающие авиационным.
Что ж, прекрасно!..
Когда Тривейн вернулся, и вся семья занялась мясом, выяснилось, что агрегат, созданный для этого прежним владельцем, сильно дымит. Тривейн наступил на выключатель, находившийся под ковром, и неожиданно, громко, к удивлению детей, пожаловался на дым и нерадивость бывшего хозяина. Открыв окна и дверь, он постарался как можно скорее разогнать дым.
– Знаешь, мама, – сказал Стив, наблюдая, как отец открывает и закрывает входную дверь, что, впрочем, ничуть не уменьшало количество дыма в холле, – тебе, наверное, следует посоветовать ему вернуться на яхту. На земле он чувствует себя так неуютно!
– И лучше кормить его, мама, – добавила Памела. – Как ты сказала? Он здесь уже три недели обходится без пищи!
– Если вы не замолчите, – не остался в долгу Тривейн, – я оставлю вас без подписки на «Жизнь детей»!
Огромный кусок мяса, привезенный Тривейном, оказался хорош, но не больше. Покончив с ним, Филис и Памела принялись готовить кофе, а Стив и Эндрю убрали грязную посуду.
– И все-таки, – спросила Памела, – когда приедет Лилиан? Ее так здесь не хватает!
– К тому же, – заметил Стив, наливая сливки в кофе, – она любит эту работу. Да и с рабочими сумеет разобраться. А мама, по ее собственному признанию, слишком уж либеральна.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?