Текст книги "Счастье"

– Григораш, – прошептал я и жестко усмехнулся. Тогда его звали Григоров и выглядел он по-другому. Но это если у вас нет перышка, проникшего в вашу детскую коробку нелегально.

Я бесшумно вышел во двор и сел в машину. Коробка лежала на соседнем сиденье. Ночь на всех парах катила к своему исходу, в деревнях бы уже вовсю кричали петухи.

Ничего не было – я не устану этого повторять. Нет никаких достоверных доказательств. Вообще нет и вообще ничему! Ни вчерашнему Питеру, ни «Сапсану», в котором я видел сны, ни этому новому дому, заказанному у модного архитектурного ателье, ни этой машине. Ни, скажем, тому факту, что я успешный юрист и счастливый семьянин, а не пациент клиники душевнобольных, привязанный в данный момент ремнями и смирительной рубашкой к очень прочной, но без острых краев кровати. Поэтому не будем отвлекаться на вопросы достоверности. В моем положении это роскошь. Иногда надо просто делать то, что еще можно успеть.

Одну короткую секунду я позволил себе посидеть за рулем. Не мог уехать просто так. Совсем недавно собирался поменять эту машину на «Теслу». Потому что до сего момента мы с Мэри оставались высокоорганизованными существами с развитой экологической ответственностью. Ну, еще потому, что «Тесла» круче любого «Бентли». Теперь у меня возникли проблемы посерьезнее, чем выбор марки автомобиля. Но я уже знал, для чего болел березковый песик.

(не стесняйтесь, вызывайте нас в любое время)

Посмотрел на притихший дом, который мы создавали с такой любовью и где оставались те, кого я так сильно люблю, и на какое-то мгновение мне показалось, что дом следит за мной своими черными окнами. Конечно, показалось…

Я заставил себя отвернуться. Вглядываясь в предрассветные сумерки, включил зажигание. Восход уже рядом, а путь предстоял неблизкий.

Глава 2
Дервиши и Совершенные

1

1989 год. Весна

– Воро́ны Кузьминского парка надежно стерегут границы.

– Чего?!

– И всё знают.

– Чего знают?

Она посмотрела на меня.

– Я не шучу. Вот это место. – Развела руками, да еще притопнула ногой для наглядности. – Перекресток дорог… Но делать это надо только на восходе, понимаешь? Вот пока встает солнце.

На моих губах всё еще играла насмешливая и немного дураковатая улыбка, хотя в горле уже начало подсыхать.

– Эти вот лучи ее не убивают, а наоборот, готовят, – добавила она. – А потом сразу спрятать в тень. Ну или тряпку накинуть. Как только солнце оторвется от горизонта. Только тогда она получится.

– Дурная кровь? – Мне пришлось сглотнуть. Изображать дальше дурашливо-добродушное сомнение, с каким обычно ловят на слове друзей-завирушек, становилось всё сложнее.

– Не хочешь – не верь. Очень надеюсь, тебе не понадобится. Эти лучи на восходе много чего могут исцелить.

Я сморгнул. Светлая челка; наверное, серые глаза, которые, правда, умели становиться пронзительно зелеными: до этого самого момента я не понимал, почему над Людой Штейнберг потешались в школе, по мне, так она была красавицей. Такие обычно верховодят, чумаря всех остальных. Но сегодня ей удалось поставить своеобразный рекорд со своими безумными историями, сегодня она, можно сказать, шокировала даже меня – самого лояльного своего слушателя.

– И перышко это на камне… – Я скосил взгляд на землю.

– Ты меня не слушаешь! – Она нахмурилась, но скорее весело, как-то у нее так получалось. – Камень тут ни при чем, любой подойдет, главное – место. Как для магнитной стрелки на компасе. Но перышко, да, – неподвижно. Вероятно, я ошиблась.

– И они… Их семья, или как там, – одно существо? – Мне наконец удалось перевести дух. – Вот прямо много разных людей на самом деле – одно существо?!

– Очень рада, что у тебя веселое настроение. – Она не смутилась и не обиделась моему вернувшемуся насмешливому тону; казалось, ее искренняя терпеливая доброжелательность не знала пределов. – Но слава богу, этого существа пока нет рядом.

Вслед за ее взглядом я посмотрел на перышко: видимо, его неподвижность указывала на отсутствие монстра из диковатой фантазии моей четырнадцатилетней подруги.

– Но… почему именно собаки? К тому, собачка-то тут при чем?! Ее что, не жалко?

– Потому что это как волосы или ногти: если отстричь – вырастут новые! А новая рука или даже палец у тебя не вырастут.

Я ухмыльнулся. Затем кивнул. Выходило вроде складно, но всё равно безумновато.

«Черт, да ей только книжки писать», – мелькнуло у меня в голове, но вслух говорить ничего не стал.

* * *

Я долго не решался к ней подойти, хотя она мне сразу понравилась. Всегда отыскивал глазами и смотрел ей вслед. Невзирая на подколы товарищей: «Чего, Колесо, запал на тронутую?» – и дружный хохот, и мое смущение, которого, конечно же, никто не видел. Разумеется, Люда Штейнберг была странной, необычной и поэтому нравилась мне еще больше. Кстати, Колесо – это я, будем знакомы! Производная от фамилии. Ну, еще, видимо, учитывая тот факт, что я лучше всех исполнял трюки на велосипеде и у меня был первый на районе настоящий велик BMX. К тому моменту, как она рассказала мне про дурную кровь, мы недавно познакомились. Решился наконец. Случайно разговорились по дороге, и через несколько дней я уже нес ее портфель.

– Ты взял меня под защиту? – усмехнулась она.

А я покраснел. Ну а что мне было делать – признаться, что я на нее запал?! Позже, когда я уже начал понемногу доверять ее историям (увы, пришлось!), она скажет: «Хорошо, что мы появились в жизни друг у дружки», – и я решусь на следующий шаг. Я впервые ее поцелую. И сам испугаюсь, и ее реакции тоже – это был самый неопытный, неумелый и лучший поцелуй в моей жизни. Люда Штейнберг замерла, глаза сделались до густоты зелеными, а краска, наоборот, отхлынула от щек. Я решил, что она мне сейчас врежет, и уже собирался дать на попятный. Мне даже показалось, что я только что как-то гадко предал нашу дружбу. Мол, целуйся себе с девочками, которые позволяют, а не… Ее губы разлепились.

– Еще раз так сделаешь, и я тебя убью, – произнесла еле слышно. – А не сделаешь, убью прямо сейчас.

– Я… не то… прости…

Люда Штейнберг взяла меня за грудки и притянула к себе. Ее глаза закатились, и она сама поцеловала меня очень сильно и так же неумело. Мне стало мокро, и это был восторг. А потом она вся обмякла. А я стоял и не знал, куда девать руки. Пока не догадался, что надо просто взять и обнять ее. Эта весна и часть лета после седьмого класса стали лучшими за всё школьное время. С того дня мы стали упражняться в поцелуях, как исправные ученики, у которых впереди важный экзамен. Мы целовались до одури, и у нас даже появились специальные места: вот тут один короткий поцелуй, там – длинный, а вот под тополем, скрытым от всех глаз, – самый откровенный, и даже можно сильно прижиматься друг к другу. У меня появилась девчонка! И много драк и неприятностей на районе, на чем еще, к сожалению, придется остановиться.

Но в тот день, когда она впервые привела меня на перекресток дорог в Кузьминском парке и рассказала про дурную кровь, до всего этого еще было далеко.

Я переварил только что услышанное, не очень понимая, чего во мне сейчас больше – насмешки, недоверия или… В какой-то момент я даже посмотрел на тени, сгущающиеся не так далеко, в лесу, между деревьями, и мне стало зябко. А в голове сразу сделалось тесно от разных мыслей, расталкивающих одна другую: Люда мне, конечно, очень нравилась, но, может, она… и вправду слегка тронутая? Или она так со мной шутит? (Слова «троллить» в моем лексиконе еще не было.) Ну как можно говорить всё это на полном серьезе?! И ожидать, что перо вороны, словно магнитная стрелка, само начнет вертеться, вычисляя того, кому грозит смертельная опасность? Мы ведь давно выросли для страшилок из пионерлагеря после отбоя. Вампирских книжек, что ли, начиталась или видео насмотрелась?

Я улыбнулся, типа как окончательно перевел дух и задышал ровнее: всё, что она рассказывала, было совсем не похоже на продукцию масскульта, хлынувшего в Москву восьмидесятых на волне перестройки и гласности. Люда вроде как не совсем попадала в мейнстрим. Начал я осторожно:

– А откуда ты знаешь?

– Что?

– Ну… про дурную кровь.

– От бабушки. Я же тебе рассказывала.

Это было правдой. Бабушка из Махачкалы, берег Каспийского моря. Такие же исцеляющие восходы. А бабушка-знахарка – или целительница, или фея-крестная из «Золушки». Она говорила. Правда. Только я полагал это чем-то вроде милого девичьего щебетания моей немного эксцентричной, с богатым воображением подружки. Уж не в пример лучше бесконечного обсуждения мальчуковых поп-групп, косметики и жизни звезд из журнала Bravo. Мне действительно было с ней очень интересно (и я бы никогда, к примеру, не подумал, что стану юристом!), а в тот день она впервые меня напугала. Не рассказанным, а тем, что творилось у нее в голове.

* * *

Люда Штейнберг росла без отца. Они жили в «старых» домах, построенных немецкими военнопленными, вдвоем с мамой, и про них говорили, что они – архангельские немцы.

– Это так странно, – заметила как-то Люда. – Я ни разу не была в Архангельске и в Германии. Люди помешаны на нациях, хоть совсем не понимают, что такое кровь. А Махачкала – лучшее место на земле! И там почти всё равно, какого ты роду-племени.

Нас тогда учили интернационализму; правда, на бытовом уровне дела обстояли совсем наоборот – и я промолчал.

Еще про них говорили, что ее мать без конца водит мужиков и они подкармливают всех дворовых кошек и собак. Не мужики, а Люда с мамой. Там, в старом доме с непривычно покатой крышей, спроектированном безвестным немецким архитектором, под деревянной лестницей располагался крохотный чулан, наверное, – Люда как-то обмолвилась – для хранения садового инвентаря, хотя ни граблей, ни веерков я там не обнаружил. Зато там было много чего другого. Настоящий «девчоночий мир» – у меня аж дух перехватило, когда я попал туда впервые, – с поправкой на неординарное воображение моей подруги. И на то, что наряду со всеми милыми играми в принцесс и принцев она выбрала еще и несколько комичную версию Ван Хельсинга. А почему бы и нет?! Кто-то был индейцем, джедаем или пиратом, сражался с Чужими на звездолетах дальнего космоса, а кое-кто уже вовсю примерял на себя новомодную игру в рэкетира со всем соответствующим культурным кодом неумолимо приближающихся девяностых. К тому, что странный, многомерный, питающийся кровью монстр из Людиной фантазии – вампирская семья или клан, который, подобно грибнице, таящейся в подземной тьме, был одним единым существом, – оказался не самой опасной и жестокой игрой.

Так я считал, тем более что обошлось без сушеных жаб, осиновых кольев и связок чеснока. Для Люды Штейнберг этот чуланчик стал единственной в жизни собственной комнатой. Туда, в Маленькую Махачкалу, она убегала от сплетников-соседей, назойливой травли сверстников и бесконечного праздника, творящегося у них дома.

– Мутер, – так Люда называла маму, – боится постареть. Поэтому прячется за всё это. На самом деле она добрая.

Ее мама, худая высокая блондинка, была очень красивой. Совсем не похожей на всех других родителей. В ее, не лишенном энтузиазма романе с алкоголем было что-то обреченное и гордое одновременно. Она даже пила красиво; мне, четырнадцатилетнему тогда, казалось, что за подобным пьянством могла скрываться какая-то тайна. Никого из своих бесчисленных ухажеров Мутер не воспринимала всерьез, а Люду вроде бы любила. Если такая женщина вообще в состоянии любить. Словом, чуланчик оказался надежным убежищем. Там, под звуки веселого дождя я внимал всё более жутким историям своей подруги: слушал с внимательным видом, а сам только и думал, когда же она наконец подставит губы для поцелуя и мы займемся тем, для чего сидим тут на самом деле. Однако вскоре мне пришлось пересмотреть свои взгляды. Всё начало меняться очень быстро: когда поползли первые слухи и люди перестали отпускать детей гулять в Битцевском, Измайловском и Кузьминском парках, да и сами предпочитали не оказываться там, вдали от людных дорожек (говорили, конечно, о маньяке, реже о безжалостных подростковых бандах), мы были уже готовы.

Именно в подвале чуланчика, за банками с заготовками (Мутер, разумеется, ничего такого не делала, но по доброте душевной никогда не отказывала соседям в хранении припасов) мы спрятали свой собственный припас – впервые приготовленную дурную кровь. Именно в чуланчике мы снова и встретились после возвращения Люды с летних каникул у бабушки, и я обнаружил, что, оказывается, влюбился по уши. Именно там мы впервые перешли от страстных поцелуев к исследованию анатомических подробностей друг друга; там нас однажды и побрали, подглядывая в замочную скважину, доброжелатели-одноклассники во главе с ревнивой и стервозной королевой школы Таней Кудряшовой. Кудря… Ее побаивались, и не зря, хотя внешне она была похожа на невинного ангела. Вот тогда травля «Она дает ему лапать!» и драки достигли апофеоза. Только мы с Людой ни о чем не жалели, хотя даже мои друзья жаловались, что я стал всё свободное время проводить «с девчонкой».

Но Кудря двигалась гораздо дальше: явно наметился план заполучить теперь на районе двух изгоев. Вряд ли у нее что-нибудь вышло, мы тоже были не лыком шиты. Только теперь этого не узнать. Совсем скоро у нас и кое у кого еще возникли куда более серьезные проблемы.

* * *

Я всё еще не сводил взгляда с булыжника, которым Люда Штейнберг отметила центр перекрестка: невзирая на легкий ветерок, воронье перышко словно прилипло к гладкой поверхности камня. Затем посмотрел на Люду как бы исподлобья – эти густые тени в лесу между деревьями… Умела она, конечно, нагнать страху.

– Ты хочешь сказать, что благодаря этому перышку видела, как они выглядят на самом деле? – тихо спросил я, как будто здесь, на огромном пустыре, нас можно подслушать.

– Ага, – отозвалась она почти беспечно.

Ну да, беспечно: здесь, на перекрестке, о них можно было говорить свободно, здесь они нас не услышат – я это помнил, – поэтому, типа, спрашивай. Во всех остальных местах она избегала прямого разговора, пользуясь намеками и шифрованными словами. Еще одной такой безопасной точкой она почему-то считала свою Маленькую Махачкалу. В общем, классическая картинка, чтобы описать начинающийся у подростка параноидальный бред.

– Ну и… какие они?

– Красивые, – сказала Люда, усмехнулась, – когда не голодные. Когда не голодные – совершенные люди. Поэтому они и называют себя – Совершенные. – Пожала плечами. – Правда, в их устах это звучит как название секты.

Устах… Да, вот так она у меня изъяснялась, моя первая любовь.

– Ясно. – Мой голос прозвучал хрипло, как будто простуженно. – Ну а много существует кланов?

– Не знаю, – снова пожала плечами. – Бабушка видела несколько. Они живут долго. Сколько – не знаю; очень долго. Самые старые – самые большие.

– Насколько большие?

– Бабушка в молодости встретилась с огромным. Совершенные тогда выглядели как цыганский табор. Потом они появились снова. Продавали по утрам кислое молоко, гадали, побирались и присматривались. И однажды вылечили от какого-то страшного гриппа маленького мальчика. Мальчик умирал, ничего не помогало, а они его спасли. Перерезали горло черной курице и нарисовали ее кровью магические знаки, и на следующее утро он выздоровел. Доброе дело, так-то вот. Это их древний закон. Чтобы люди из благодарности сами приглашали их в свои дома, обращались за помощью. Без приглашения прийти не могут.

Теперь пришла моя очередь кивнуть. Что-то такое я слышал, хотя никогда особо не интересовался темой. Здесь Люда попадала в вампирский мейнстрим. Я напомнил себе, что всё это не более чем выдумки, пусть и искусно рассказанные, поэтому нечего испуганно озираться по сторонам, ожидая, что в лесу между деревьями, во все более густых тенях кто-то таится, прислушивается, наблюдая за нами внимательным, оценивающим взглядом. Я отогнал мурашки, которые уже вовсю пытались ползти по моей спине, и почти беспечно, вторя интонации Люды, спросил:

– А маленькие?

– Что?

– Ну-у, – указал глазами на камень с вороньим перышком. – Кланы?

– Выглядят как обычная человеческая семья. Самые малочисленные и самые опасные – им надо расширять клан. Находятся в постоянном поиске.

Как именно расширять, я предусмотрительно не стал спрашивать. Хотя чего там, и так всё ясно, литература про вампиров тогда продавалась на каждом углу. Это было время повсеместных книжных развалов. С первыми глотками свободы пришла жажда прочитать всё запрещенное за последние семьдесят лет.

Чем закончилась история с цыганским табором, я тоже спрашивать не стал… Но Махачкала вроде бы не превратилась в вампирский центр впадающего в агонию СССР.

Люда решила закончить свою мысль:

– А самые опасные, когда их всего двое. Совсем юная семья, хотя могут выглядеть как два старичка.

– Зачем?

Она в ответ вскинула брови.

– Зачем им выглядеть как-то по-другому? – пояснил я.

– Маскировка, – сразу ответила Люда.

– Маскировка? Что, настолько красавчики, что в глаза бросается?! – Я всё еще пытался нащупать внутри себя опору, основание для шутливого восприятия нашей беседы.

– Не в этом дело! Хотя и в этом тоже. – Она наконец улыбнулась. – Они действительно очень красивые… Ну вот смотри: раньше их могли выдать разве что человеческая память, что они не меняются, ну еще, может, картины разные… Живопись старых мастеров. Достаточно было поехать в другое место, где тебя никто не видел, и начать всё заново. Они вообще номады.

– Чего?

– Кочевники. Только теперь появилось фото, кино, видео, все эти документы, тотальный контроль… Просто так не спрячешься. Они прекрасные манипуляторы, эволюция научила их выживать, но и у них есть уязвимые места.

Рассказывала она красиво… Но так же ведь можно объяснить всё что угодно! Попробуй растолкуй человеку, что это не так, тем более если он сам этого не хочет. Тогда я еще не знал ничего про теории заговора, а то б нашел еще один аргумент. Но… зачем? Мне всё больше нравилось ее слушать. И все-таки я не смог сдержать ухмылки, вспомнив о наших новых соседях.

– Ну эти несчастные собакоразводчики, которых ты подозреваешь, – явно не два старичка.

Но она не повелась, не поддалась моим попыткам иронизировать. Даже немного нахмурилась.

– Я не знаю. Перышко должно было показать, но… – Скосила глаза на свое магическое строение из булыжника и вороньего пера в центре перекрестка. – Возможно, я и вправду ошиблась. Надо будет проверить, если похожая семья поселится поблизости.

Выходило очень складно, как в книжках или видео: перышко надо активировать, иначе оно бесполезно – ни увидеть Совершенных, ни приготовить дурную кровь. А оно неподвижно. Да и не любое подойдет, а только то, что дали сами вороны. Но, видимо, сегодня перышко не смогло стать лакмусовой бумажкой – у него, как и у ворон Кузьминского парка, не самый лучший день. Я сдержался, чтобы не хихикнуть, совсем не хотелось ее расстраивать или обижать недоверием. И тут я вспомнил, словно спохватившись:

– Но ведь вампиры не отражаются в зеркале! И боятся солнечного света. Вот и проверим.

– Тс-с, тихо, не говори этого слова, – попросила она и как-то странно огляделась, опять, что ли, страху нагнетает. – Они его слышат – даже здесь. И не любят. Сказки это всё насчет солнца и зеркала.

– В смысле?! Во всех традициях…

– Ну-ну, не совсем сказки, конечно, – согласилась, будто нехотя; снова взглянула на перышко, которое так и не пошевелилось, невзирая на порывы ветра.

Я даже успел подумать, что она как-то незаметно умудрилась его приклеить для большей убедительности своей истории, что ли.

– Совершенные давно вынуждены выживать среди людей, приспосабливаться. Возможно, сами и распространяют эти слухи для своей безопасности. В чем-то люди гораздо беспощадней их. Но живут они и правда очень долго. Бабушка рассказывала, что были кланы, которые застали Хромого Тамерлана, и даже еще более древние. У них другой жизненный цикл, и по нашим меркам они питаются редко. К счастью. Всегда в новолуние, и когда луна полная, по-моему, тоже. Раз или два в месяц выходит, а не пять раз в день. Но вот когда голодные – заболевают. Тогда солнце для них – яд, как и дурная кровь. С зеркалом так же.

– Что? – Я опять слушал все эти сказки, завороженный ее голосом.

Пристально посмотрела на меня, глаза сделались до густоты зелеными, произнесла тихо:

– Не отражаются, когда болеют. Но увидеть это можно только благодаря перышку.

– Болеют? Голодны, что ли?!

– Когда приходит их голод, – еще более зловеще произнесла она, интонируя слова «их голод». И прыснула. Прямо вся заискрилась весельем.

– Я… Что?!

– А-а-а, поверил наконец!

– Что?! Да ну тебя… Всё неправда, что ли?

– Это всё правда. Клянусь! – Подняла скрещенные пальцы. – Но ты такой смешной.

– Смешной?

– Хороший. Но ты б видел себя! Аж челюсть отвисла.

– Ну еще бы… А-а-а… – Я тоже хихикнул.

– Удивленный, недоверчивый и напуганный! И очень хороший. – Она ткнула меня в грудь.

– Да ну тебя, – повторил я, в шутку огрызаясь.

И мы оба рассмеялись. Как напряжение какое-то лопнуло. Было очень хорошо на этом перекрестке; какие бы сказки она ни выдумывала, мы как будто говорили еще о чем-то и порыва холодного ветра не заметили – такое иногда бывает в мае, последние приветы ушедшей зимы. И наверное, потому, что как-то по-другому выразить происходящее еще не умели, мы стояли и просто смеялись. И одновременно прекратили.

«Ты тоже хорошая. Очень», – хотел сказать я, но слова словно застряли у меня в горле. Только сердце заколотилось быстрее. Стало очень тихо. Я посмотрел на ее губы, тогда я еще не решился ее поцеловать, наш первый поцелуй ждал впереди, но что-то только что произошло между нами. И потом мы оба смутились. Я спросил, чтобы избежать надвигающегося неловкого молчания:

– А вот… ты говорила… связи между ними? Ну-у, что они… одно целое существо. – Не то чтобы меня всерьез продолжала интересовать эта тема, только промолчать сейчас выглядело гораздо опасней. – Это как?

– Да-а, – отозвалась, как будто издалека. Нам обоим потребовалось выдохнуть. – Линии… Похоже на след реактивного самолета, только тонкие. Я ведь тебе рассказывала, а ты, наверное, забыл. Так не видно, только при помощи перышка.

Я почувствовал ком в горле и с трудом сдержал себя, чтобы до нее не дотронуться, – пусть лучше рассказывает про своих вампиров, не буду перебивать.

– Их связывают линии. Начинаются чуть выше темечка, головы не касаются, но всегда следуют за ними. Как пучки света, только проникают сквозь любые стены и любые расстояния. Видишь, в чем-то они счастливее людей: им действительно удалось стать одним целым с теми, кто дороги. Когда существо счастливо или хотя бы просто довольно, линии ярко светятся, это тоже очень красиво. Особенно когда семья большая – как волшебный узор, иногда как огромная снежинка, иногда как переливающийся кристалл.

– Они тебе нравятся?

Посмотрела на меня удивленно, как будто я только что сморозил глупость. Отвела глаза в сторону, поинтересовалась глухим голосом:

– Послушай, тебе может нравиться хищник, который выпьет твою кровь?

– Ну-у… ты так о них рассказываешь…

– Не обольщайся: выпьет без зазрения совести! Они очень опасны. Поэтому я и привела тебя сюда.

– Ладно, – удивился я неожиданной перемене и даже какому-то непривычно резкому напору. – Просто мне показалось, что ты… ну, не восхищаешься ими, конечно…

– Нет, – сказала, как отрезала. – Тут нечем восхищаться.

– Ясно!

Я помолчал, машинально посмотрел на камень в центре перекрестка. Конечно, я не обиделся. Ну а что мне было говорить?! Я мысленно представил ее фантазию, эту переливающуюся снежинку, и даже успел полюбоваться ею. Красиво. Да только такого не бывает.

«Подростки – они такие непостоянные», – вспомнилась расхожая фраза. Ко мне снова стал возвращаться веселый настрой, а ведь всего минуту назад мы смущались, краснели и боялись произнести лишнее слово. Правда… что-то я увидел краем глаза и даже нахмурился, что-то… неправильное. Да голос Люды отвлек меня.

– У Мутер был поклонник, хахаль, можно сказать…

Я решил, что она меняет тему, и заверил, что не обращаю внимания на школьные сплетни про хахалей ее мамы. Она лишь отмахнулась, мол, нечего тут церемоний разводить, слушай по делу.

– Тут недалеко, прямо на берегу прудов, где Кузьминский парк переходит в Люблинский, был Океанологический институт. В усадьбе Шереметевых, по-моему. Возможно, он и сейчас там. Короче, хахаль Мутер там работал. Изучал акул. И восхищался ими: какое они совершенство, одни из самых древних существ на Земле, ля-ля-ля, без конца про них рассказывал. Вообще, он меня пугал, маньяк какой-то.

– И-и? – протянул я, уже понимая, куда она клонит. И посмотрел на перышко. Новый порыв ветра дохнул мне холодом в лицо.

– И довосхищался, – подытожила Люда. – В одной экспедиции они его покусали так, что пришлось ногу ампутировать. Но он всё еще…

– Люда, – пробормотал я, не сводя взгляда с перышка. Теперь холодок легонько пощекотал мне затылок, а в горле снова пересохло, но вовсе не от нежных чувств к моей подруге.

– Эй, ты чего?

– Смотри.

Моя рука сделалась очень тяжелой. Чтобы указать, я с трудом поднял ее, ноги будто вросли в землю. Только что перышко совершило еще один оборот вокруг своей оси и замерло, а потом завертелось очень быстро. В противоположную сторону. Но это было еще не всё: вокруг нас сидели вороны. Молча и неподвижно, без привычного суетливого карканья, просто пристально смотрели на нас своими круглыми, безо всякого выражения глазками. Могу поклясться, что секунду назад их не было; не из-под земли же они выросли?

– Стой и не шевелись, – быстро сказала Люда. – Смотри на меня.

– Что это? – слабо выдавил я. – Откуда они взялись?!

– Тихо. Пожалуйста. – Она взяла меня за руку, крепко сжала ладонь.

Мне почему-то захотелось вырваться.

– Вороны какие-то не такие! – Я, конечно, не завизжал, но истеричные нотки в голосе прозвучали.

Самым жутким было даже не их внезапное появление, а вот эта молчаливая неподвижность. Я вспомнил про бешеных лис (писали в «Московском комсомольце»!), не знаю, бывает ли бешенство у птиц, но… в том, как они сидели, было что-то ненормальное, неправильное и совсем невозможное, что-то против порядка вещей.

– Всё хорошо, – откуда-то издалека дошел до меня голос Люды; оказывается, моя ладонь всё так же безвольно покоилась в ее.

«Нет, не хорошо!» – хотел сказать я, но вместо этого выдернул руку. И даже не успел удивиться следующей мысли, хотя никогда прежде я ни о чем подобном не думал, потому что, честно говоря, это был бред, вроде как и не мои мысли: «Не хорошо – ты что, не видишь? Словно они неживые, не птицы, а очень искусные статуи в каком-то мрачном и неимоверно древнем саду. Не видишь?! И лучше ничего не знать – я не хочу! – ни про сам сад, ни про его хозяина, про то, как он выглядит, и про его ищущий взгляд, который оказывается всегда рядом, в сгущающихся сумерках между деревьями, в любой темноте с изнаночной стороны мира. Только я не хочу…»

– Спокойно, всё хорошо. – Она снова взяла меня за руку – такая попытка приободрить, но мне-то требовались ответы. – Не смотри на них и ничего не говори. Это Стражи.

Я с трудом разлепил губы и наконец прошептал:

– Какие еще?..

– Они друзья. Но надо проявить уважение.

У меня поплыло перед глазами. Будто шок отпускал – и я сейчас провалюсь в темноту. Только я никогда прежде не падал в обморок. Не упал и сейчас. Просто на мгновение словно оказался внутри невидимого удушливого колпака, словно полиэтиленовый пакет натянули на голову. Звуки леса отступили, всё стало черно-белым, и я увидел, как с каких-то, похожих на искусственные деревьев медленно осыпаются листья. Эти темные точки перед глазами сделались падающими листьями, черными с одной стороны и бледно-серебристыми с изнанки. И там, в глубине этого листопада, что-то было – я не сумел различить, – но оно приближалось, что-то очень плохое искало меня.

«Беги отсюда! – услышал я Люду, только ее голос прозвучал не снаружи, а как будто внутри моей головы, вытеснив шероховатый пульсирующий гул, похожий на сердцебиение. – Убирайся немедленно!»

«Это же ты меня сюда затащила», – подумал я.

«Нет, ты сам».

И… всё прошло. Вернулись и звуки, и нормальное ощущение окружающего. В горле только застрял комок. А в сердце – тоскливая иголка. Люда Штейнберг ничего не говорила – это всё мне почудилось, – лишь озадаченно смотрела на меня. Словно довела меня своими историями. Моя щека дернулась: неужели я настолько впечатлительный? Может, не зря надо мной подтрунивают?

Но что это сейчас было?! Я вспомнил, как на районе рассказывали, что если накуриться, нанюхаться или наглотаться каких-то препаратов, то можно словить глюки. Но мы ничего не пили и не курили. Только воду в бутылках, крепящихся на рамах наших велосипедов. Не могли же на меня действительно так подействовать ее рассказы…

– Ничего, время еще есть, – тихо произнесла Люда.

Я не понял, уверенности было больше в ее заявлении, тревоги или сочувствия, лишь непроизвольно, словно защищаясь, поднял руки и даже затряс головой. И вдруг подумал: может, она что-то добавила в воду? Опоила меня?! Ведь не зря же говорят, что она чокнутая… Еще успел заметить, что перышко и впрямь, как магнитная стрелка компаса, остановилось и указало основанием на меня. В этот момент Люда и помрачнела.

– Нет, – сказала она. И как-то странно горько усмехнулась.

– Что «нет»?

– Ты сказал «опоила меня». Я говорю – нет.

– Я так сказал? – От смущения я выпалил это с вызовом.

– Послушай, – очень мягко начала она, будто пытаясь поговорить заново. – Ты еще молодец! Я, когда в первый раз встретилась со Стражами…

– Не хочу больше слушать про твоих Стражей! – вырвалось у меня. – Ни про них, ни про Совершенных – весь этот чокнутый бред, от которого башка едет…

– Хорошо.

– Мне домой надо! Поехали отсюда.

– Конечно.

Мы молча взяли свои велосипеды и поехали прочь от перекрестка. На выезде из Кузьминского парка я ей кивнул и быстро покрутил педали в сторону дома. Я злился и от этого расстраивался, потом еще появилось что-то глухое, беспощадное, похожее на стыд.

2

Еще до того, как я вернулся в свой подъезд и вкатил велосипед в лифт, мне стало по-настоящему стыдно. Прежде всего потому, что я оказался таким слабаком, нервным психопатом и предателем. Я ее обидел. Почти перешел на сторону этих говнюков, которые ее чумарят. Сбежал как от прокаженной (я толком не понимал еще, что это значит, – старухи болтали, – но слово, явно указывающее на позорную болезнь, было страшным и точным). Так чем я лучше?! Ничем, даже хуже, говнюки хоть не притворяются ее друзьями.

Я оставил велик в общей прихожей и вошел домой. Так тошно мне, пожалуй, еще не было. И ведь сбежал я не от того, что там произошло, а от нее, как будто об Людины истории можно заразиться, да еще, выходит, гадостей наговорил. Я тяжело вздохнул, прислушался и попытался беспечно заявить: