Читать книгу "Нить Ариадны"

Роман Романов
Нить Ариадны

Глава 1

Меня разбудил мелодичный перезвон далеких колоколов. Он вплыл в мое сознание, когда я уже стоял на пороге повседневной реальности и все же упорно цеплялся за ускользающее сновидение. Колокольный звон был словно мостик между двумя мирами: чем громче он становился, тем яснее я понимал, что еще чуть-чуть – и я вновь окажусь на этом берегу. На миг мне сделалось страшно: а что если я проснусь совсем в другом месте, не там, где засыпал под мирное дыхание Беатрис? Поэтому даже окончательно пробудившись, я еще пару минут лежал с закрытыми глазами – пытался определить, где именно нахожусь. Прозрачный звук колоколов, плеск воды в канале, безмятежное дыхание слева от меня – все говорило о том, что я по-прежнему в Венеции.

Наконец я открыл глаза – электронные часы на прикроватной тумбочке показывали06:06. Вот он, идеальный момент сделать первый шаг к бессмертию, подумал я и тут же беззвучно хохотнул: мысль показалась донельзя пафосной. Несмотря на абсурдность ситуации, я взял с тумбочки ноутбук, сгреб с пола одежду и на цыпочках, чтобы не разбудить Беатрис, вышел из спальни в гостиную. Там оделся, прихватил с дивана плед и, закутавшись в него, уселся в кресло на нашем балконе – оттуда открывался чудесный вид на Каннареджо.11
  Район, занимающий северную часть Венеции. Это самый населенный квартал города, где проживает треть всех венецианцев. Здесь полно достопримечательностей, но при этом довольно мало туристов, поэтому настоящую Венецию следует искать именно в Каннареджо. (Здесь и далее – прим. автора.)


[Закрыть]

Солнце неторопливо поднималось над морем, заливая мягким золотом городские крыши, воду в канале и острую вершину Кампанилы Сан-Марко22
  Отдельно стоящая колокольная башня (кампанила) высотой 98,6 метра при соборе Святого Марка в Венеции. Находится на площади Сан-Марко.


[Закрыть] – именно там звонари первыми начинали бить в колокола, возвещая новый день. Воздух был по-осеннему хрусток и свеж, он прямо-таки переполнял желанием творить. Конечно, я уже давно решил, о чем буду писать, в голове сами собой рождались фразы и целые абзацы, но я все никак не мог найти правильное время, чтобы приняться за сочинительство. А сейчас вдруг понял: момент настал. Когда час спустя на балкон вышла Беатрис, у меня была готова первая страница текста.

– Боже, неужто Слоник начал писать? – воскликнула она по-русски со своим очаровательным акцентом. Поставив на стеклянный столик поднос с завтраком, Беатрис с интересом взглянула на экран. – Дашь почитать?

– Держи, – сказал я и протянул ей ноутбук. – Ты читай, а я буду за тобой наблюдать.

– Это еще зачем? – удивилась Беатрис, садясь в свободное кресло и ставя ноутбук на колени.

– Чтобы понять, насколько все ужасно, – сострил я. Правда, за моим шутливым тоном таилась изрядная доля нервозности: а вдруг и правда вышло из рук вон плохо?

– Ну, как знаешь, – усмехнулась Беатрис и погрузилась в чтение. Иногда она прерывалась, устремляла взор куда-то вдаль, и в это время ее губы безмолвно проговаривали слова из текста. Я молча следил за ее лицом – хотя нет, скорее, просто любовался ею и все никак не мог насытиться.

В создании Беатрис, этого венецианского шедевра, приняли участие по меньшей мере три нации: отец-итальянец передал дочери крупные черты южан и подвижность характера, от матери-англичанки ей достались волнистые волосы золотисто-бронзового оттенка и ироничный ум, а русская бабушка подарила внучке голубые глаза и отличное знание своего языка и культуры. Впрочем, Беатрис в совершенстве владела всеми тремя языками и в разговоре легко переходила с одного на другой.

Что касается ее имени, оно тоже было вполне интернациональным: на семейном совете еще до рождения девочки решили, что итальянский вариантБеатриче звучит грубовато, его русская разновидность Беатриса – как-то неуклюже, поэтому остановились на самой благозвучной версии – британской. Сейчас, ловя взглядом оттенки эмоций, мелькавших на лице Беатрис, я в который раз убеждался, что ей идеально подходит это имя, означающее «благословенная» и «приносящая счастье».

Наконец Беатрис окончила чтение и посмотрела на меня долгим взглядом, от которого мне стало слегка неуютно.

– Что, в печь? – весело поинтересовался я, но внутри весь сжался, будто в ожидании приговора.

– Зачем в печь, – возразила мояблагословенная, – ноутбук тебе еще пригодится. Давай сделаем так: я буду читать вслух, а ты внимательно слушай. Потом скажешь, какое впечатление произвел на тебя текст, хорошо?

– Ладно, – осторожно ответил я, не зная, откуда ждать подвоха. – Я весь внимание.

Беатрис стала читать чуть нараспев, будто это было стихотворение в прозе:

Несомненно, Венеция музыкальна в той же мере, в какой музыкально само море, породившее этот город и сообщившее ему ритм своего существования. Музыка начинается, едва ранним утром я покидаю палаццо. Прозрачный воздух вибрирует от острого аромата моря – эта вибрация тут же передается мне, заставляя еле заметно дрожать изнутри в предчувствии радостных ощущений от знакомства с городом. Эту дрожь можно сравнить с колебанием гитарной струны, к которой едва прикасается рука музыканта: звук от касания еще не слышен, но уже видится тень изменившегося настроения.

Ты идешь по набережной и краем глаза ловишь неустанное движение воды в канале. Тело поневоле подхватывает ритм этого движения, и ты незаметно для себя начинаешь раскачиваться в такт древней мелодии моря. К этому ритму внезапно присоединяется другой, рожденный гулким звуком далекого колокола. Твое расслабленное внутреннее раскачивание чуть сбивается, на миг замирает, но тут же настраивается на новый ритм и благодаря ему нарастает, становится шире – ты начинаешь вибрировать уже на волне целого города, где жизнь приходит в движение после ночного покоя.

Как невозможно расписать по часам и минутам ритм-партию морского прибоя, так же невозможно предвосхитить рит жизни венецианской улицы: ее пульсация зарождается стихийно и меняется от такта к такту, превосходя по сложности изощренную джазовую импровизацию. Музыку этого города нельзя предугадать, но ее можно прочувствовать и безоговорочно ей отдаться, как отдаешься волшебным звукам сонаты. И тогда ты вольешься в этот непредсказуемый ритм, став одним из сотен его творцов.

– Ну что, как тебе это на слух? – Беатрис возвратила мне ноутбук и долила в чашку остатки кофе. – Только говори как есть, без врак.

– Не знаю, – довольно неуверенно ответил я. – Мне кажется, тяжеловато, когда не видишь текст.

– И когда видишь, тоже, – не без иронии добавила Беатрис. – Сложные конструкции, много ненужных слов, все как-то архаично и неуклюже. Да еще подозрительно напоминает «Набережную неисцелимых».33
  Автобиографическое эссе Иосифа Бродского, написанное в 1989 г. на английском языке и носящее итальянское название“Fondamenta degli incurabili”


[Закрыть]

– Наверное, ты права, – кивнул я, слегка расстроенный критикой. – Когда ты читала вслух, я понял, что неосознанно подражаю интонации Бродского.

– Подражание – это нестрашно. – Беатрис сделала небрежный жест рукой. – Хуже, что ты решил дебютировать в жанре эссе: это не та проза, с которой можно в одночасье прославиться. А ты ведь именно этого хочешь, не так ли?

– Ну, может, не в одночасье, – сконфуженно признал я, – но все же неплохо, если бы у меня появился небольшой круг поклонников.

– Тогда давай вместе подумаем, как заинтересовать читателя. – Беатрис поднялась с кресла и составила на поднос грязную посуду. – Пойдем прогуляемся и заодно поговорим о твоих творческих планах.

***

Мы вышли из дома около девяти – идеальный час для прогулок по почти безлюдным венецианским улочкам. Время прилива уже закончилось: вода, на рассвете заливавшая тротуары и парадные ступени домов, спала, и теперь можно было идти, не боясь промочить ноги.

Мы с Беатрис ступали по все еще сырым плитам набережной Каннареджо. Солнечный свет дробился в зеленой воде канала и отскакивал от ее поверхности тысячами холодных искр. Эти световые эффекты и монотонные всплески волн погружали в состояние транса. По моим представлениям, именно таким и был земной Рай.

Дойдя до угла улицы, где первый торговец выкладывал морепродукты на сверкающих кусках льда, мы свернули налево – к открытому рынку с рядом живописных лотков. Нас обогнала немолодая, но энергичная дама в норковой шубе почти до пят: она с грохотом везла за собой огромную клеенчатую сумку на колесах – видимо, собиралась закупить еды на неделю вперед.

– Боже, что за чудная картина! – не смог удержаться я от комментария. –Ну вот как о таком можно не написать?

– Да ради бога, пиши все что хочешь, – фыркнула Беатрис, – только не в виде путевых заметок: их читают единицы и тут же забывают. Ты ведь можешь рассказать о своих путешествиях и в более занимательной форме. Как насчет авантюрной повести или приключенческого романа? Это точно в тренде.

– Ого, прямо так сразу – роман? – присвистнул я. – Да я понятия не имею, с какого боку к нему подступиться.

– Не поверишь, я тоже понятия не имею, – доверительно сказала моя литературная ассистентка. – Но раз уж ты решил стать писателем, то лучше с самого начала создать что-товразумительное. Знаешь, за рынком есть неплохое кафе – там сядем и придумаем фишки для твоей истории. Я подскажу общее направление и, возможно, подкину пару идей, идет?

Мы прошли вдоль прилавков с грудами ярких овощей и зелени, миновали стенд с карнавальными масками, а в самом конце рынка остановились поглазеть на представление: женщина-чревовещатель дергала за ниточки марионетку, стоявшую на подмостках крохотного кукольного театра, и утробным голосом произносила за нее слова на непонятном мне диалекте.

– Как символично, – заметил я. – Прямо ощущаю себя этой марионеткой: ты будешь через меня вещать свои идеи, а я – записывать их и выдавать за свои. Что думаешь по этому поводу?

– Думаю, Слоник, что иногда ты ужасный дурак, – ответила Беатрис. – К счастью, довольно редко, иначе я бы тебя давно выгнала к чертовой бабушке…

Мы вышли к миниатюрному кафе – оно притаилось в тупиковом переулке у самой воды. Хозяин уже вынес на улицу несколько столиков: на каждом стояла хрустальная пепельница и ваза с едва распустившейся розой. Мы сели за стол и заказали официанту по стакануфлэт уайт.

– Ну так что, откуда будут расти ноги у моей захватывающей истории? – вернулся я к разговору, пока мы ожидали кофе.

– Для начала напомни, в каких странах ты побывал, – попросила Беатрис. – Точнее, скажи, какие из них оставили у тебя самые сильные впечатления.

– Да много какие, – говорю. – Япония, Китай, Индия, Дания, Вьетнам…

– Хорошо, есть из чего выбрать, – одобрительно замечает моя собеседница. – А теперь, недолго думая, вспомни, что тебя больше всего поразило во время поездок – может, какой-нибудь случай сильно удивил или просто запомнился…

– Хм, ладно, попробую, – не очень уверенно обещаю я, но тут же в памяти всплывает одно событие из путешествия по Индии. – Вот, допустим… Как-то раз в Варанаси я попал на уличный праздник, он был посвящен бракосочетанию бога Шивы и богини Парвати – по преданию, в этот день произошло создание Мира. Сотни людей плясали и пели вокруг сцены, на которой находились три фигуры в золотых одеждах и с коронами на головах. Гид объяснил, что это три главных божества в индийской мифологии и у каждого из них своя роль: Брахма – Создатель, Вишну – Хранитель, а Шива – Разрушитель всего во Вселенной. Троица на возвышении исполняла танец, как раз представляющий разные циклы Бытия – созидание, поддержание жизни и смерть. Индуисты полагают, что, если какой-то цикл убрать из устройства мироздания, то Вселенная просто не сможет существовать. Чтобы зародилась жизнь, требуется смерть, любое созидание нуждается в разрушении, а всякую новую жизнь надо поддерживать и развивать. И так до бесконечности. Ну что – интересно?

– Да, очень, – кивнула Беатрис, и по искоркам в ее глазах я догадался, что у нее появилась какая-то идея. – Ты, наверное, еще сам не понял, что рассказал план будущего произведения.

– Да уж, чего не понял, того не понял, – удивленно глядя на собеседницу, говорю я. – Можешь пояснить?

– Да тут и пояснять нечего: это план трехчастного романа о жизни, смерти и творчестве, – почти небрежно отзывается та. – В первой части, допустим, речь идет о том, как некий человек ведет тихое существование, чему-то учится, где-то путешествует, любит и ненавидит – словом,поддерживает как умеет данную ему жизнь. За этот период его бытия отвечает бог Вишну. Потом в жизни героя происходит судьбоносное событие – к примеру, у него находят неизлечимое заболевание, и тогда для него наступает этап разрушения, которым управляет Шива. Об этом будет вторая часть: персонаж вплотную сталкивается с мыслью о собственной смертности, борется за выживание и даже, возможно, для пущего драматизма переживает опыт клинической смерти – ну, это чтобы подготовить почву для его внутреннего перерождения. В третьей части герой, скажем, навсегда уезжает за рубеж и начинает серьезно заниматься художественным творчеством – происходит рождение новой личности, и этим циклом его жизни заведует Брахма… Ну что, как тебе в целом такой расклад?

– Ну ты даешь, – удивляюсь я. – Взяла и на пустом месте придумала сюжет, да еще с целой философской подоплекой!

– Так это ж самое важное, – отвечает Беатрис. – Когда в книге есть такой подтекст, возникает новое измерение – со своей особой глубиной и атмосферой. Читатель кожей ощущает, что за словами и поступками персонажей стоят таинственные силы, даже если в самой истории о них нет ни слова. А иногда эти силы определяют судьбу не только героев, но и самой книги. Мой преподаватель литературы утверждал, что творчество – процесс мистический: если авторсотрудничает с невидимым миром, он может создать гениальное произведение, которое обессмертит его имя.

– Так-так, мне это нравится, давайте будем с вами сотрудничать, – шутливо обращаюсь в пустоту, где предположительно находились невидимые соавторы, а потом снова говорю Беатрис: – Я предлагаю в первой части отправить героя в Китай, где он может изучать даосское искусствожизни. О смерти никто не знает лучше индусов, поэтому во второй части пусть поживет где-нибудь в Варанаси, рядом с погребальными кострами. Ну а заниматься творчеством пускай едет в Венецию – нормально придумал?

– Супер! – Беатрис поднимает большой палец. – А еще можно сделать так, чтобытвоя Венеция отражалась во всех остальных частях книги, как в зеркалах – точно так же, как реальный город отражается в каналах.

– Каким образом? – недоумеваю я.

– Ну, пусть твой герой с детства бредит Венецией, зная о ней по рассказам и картинкам. В ходе истории он может описывать, как в юностипредощущал ее – задолго до того, как приехал лично.

– То есть мне нужно рассказать о собственных «отношениях» с Венецией? О том, как в детстве представлял ее благодаря альбомам и пластинке со стихами?

– Именно! Тогда, глядишь, выйдет что-то уникальное, а не просто нудное описание церквей и каналов – этого в литературе и так хватает. И еще: в других странах персонаж может случайно попадать в места, похожие на Венецию, – так она станет лейтмотивом всего романа.

– Слушай, классная задумка! – Я чувствую воодушевление и неодолимое желание тут же приняться за работу. – Еще бы хватило таланта и терпения все это воплотить.

– Ну, здесь уже все зависит от вас, господин писатель, – улыбается Беатрис и встает из-за стола. – Как говорила моя бабка,назвался груздем – лечись дальше.

Глава 2

Решение стать литератором пришло ко мне довольно неожиданно, но ему предшествовал ряд событий – они произошли одно за другим в течение суток, заставив задуматься о конечности всего сущего. Эти события вызвали во мне трепет перед неизбежностью смерти, но вместе с тем и потребность что-то ей противопоставить. Впрочем, обо всем по порядку.

Однажды ночью мы с Беатрис проснулись от грохота в спальне. Вскочив с кровати, я включил ночник и огляделся, пытаясь понять, что произошло, но спросонья не увидел ничего подозрительного. Беатрис быстрее меня сообразила, в чем дело, и указала пальцем на стену перед кроватью. Обычно там висела картина в тяжелой раме, а сейчас зияла пустота. Присмотревшись, я разглядел в полумраке упавшее полотно – оно лежало на полу изображением вниз.

– Плохой знак, – спокойно сказала Беатрис. – Такое случается, когда кто-то умирает.

– Да брось ты, – отмахнулся я. – Скорее всего, крепления не выдержали.

После беглого осмотра все-таки пришлось признать, что картина упала без видимых причин: просто сорвалась с крюка, намертво вбитого в стену.

Холст был специфический и вызывал у меня скорее внутренний озноб, нежели эстетическое наслаждение. На первый взгляд ничего особенного, просто изображение гондольера в черной лодке: он скользил по поверхности канала между двумя рядами зданий. Однако при виде тяжелого неба, которое нависало прямо над домами и сдавливало пространство, мне становилось трудно дышать. На заднем плане, где багровым пламенем полыхал закат, узкий зазор между палаццо напоминал вход в потусторонний мир, поэтому лодочник всегда напоминал мне Харона, переправляющего души в страну мертвых. Понятно, что замечание Беатрис в связи именно с этой картиной помимо воли проникло в душу и оставило там неприятный осадок.

Утром я обнаружил в почтовом ящике электронное письмо с незнакомого адреса. Открывал его с каким-то мрачным предчувствием – и оказался прав: из хабаровской клиники сообщили о смерти отца – он тихо скончался в одиннадцать утра по местному времени, не приходя в сознание после недельной комы. Выразили сочувствие и заверили, что мне нет нужды беспокоиться по поводу похорон, так как я заранее все оплатил. Я поблагодарил за известие и попросил прислать снимок с могилы отца.

– Какая разница во времени между Хабаровском и Венецией? – спросила Беатрис, когда я за завтраком поведал ей печальную новость.

– Девять часов, – ответил я, заглянув в интернет.

– Значит, в момент, когда он умер, у нас было два часа ночи, – посчитала Беатрис. – Именно в это время упала картина: знаю наверняка, потому что посмотрела на будильник, когда проснулась.

– Это просто совпадение, – сухо сказал я, хотя уже и сам успел провести параллель между двумя событиями.

– Ну, может, и так, – пожала плечами Беатрис и больше не возвращалась к этой теме.

Не могу сказать, что был подавлен отцовской смертью или преисполнен горя – скорее, испытывал какую-то ностальгическую тоску. Старик был моим единственным родным человеком на всем белом свете, и сейчас я вдруг остро ощутил, что совсем осиротел. Впрочем, в этом чувстве я находил некое удовольствие, и нужно было получше распробовать его на вкус.

Я в одиночестве пошел прогуляться по пустынным улочкам Каннареджо. Старые, обшарпанные стены домов в глубине квартала грустно глядели в воду. Они словно скорбели в унисон со мной о прошедших днях, о канувшей в небытие юности и уже далекой молодости. Однако наша скорбь была светлой, потому что у нас было чудесное настоящее: мы вели тихое, безмятежное существование в городе посреди моря, радовались каждому дню и не представляли иного счастья.

Вернувшись домой, я сел на диване в гостиной, включил телевизор и стал беспорядочно перебирать каналы, не пытаясь вникнуть в смысл происходящего на экране – просто было необходимо чем-то себя занять и отключить голову. Беатрис, сидевшая в кресле с журналом в руках, ничего не говорила, даже не просила уменьшить звук, хотя колонки орали во всю ивановскую. Внезапно что-то в одной из передач привлекло ее внимание, и она крикнула:

– Постой, не переключай!

Я вздрогнул и, придя в себя, тоже уставился на экран. Ведущий новостной программыTelenuovo сообщил, что в одном из каналов соседнего с нами района обнаружили тело молодого мужчины. Предположительно труп пробыл в воде несколько недель, и опознать погибшего по лицу практически невозможно – только по одежде. Полицейский, давший репортеру интервью, сказал, что, возможно, утонувший был жителем Венеции, который пропал без вести около месяца назад – следствию еще предстояло это выяснить. Показав фотографию (симпатичный парень тридцати трех лет, школьный учитель математики), полицейский попросил всех что-либо знающих о нем связаться с соответствующими органами.

– Печально, если утонувший и впрямь этот учитель. – Я наконец уменьшил громкость. – Обидно погибнуть в тридцать лет, да еще так нелепо – на дне канала. Правда, умереть в психушке, как мой отец, тоже не фонтан, но он хоть длинную жизнь прожил, на целых полвека больше, чем этот бедолага.

– Обидно, не то слово, – согласилась Беатрис. – Давай выпьем по рюмке граппы44
  Граппа – итальянская виноградная водка крепостью от 40 до 50 градусов. В ее вкусе присутствуют нотки ванили, миндаля, черного перца, а также персика и лесного ореха.


[Закрыть] за то, чтобы душа твоего отца поскорее попала на небо. А потом я тебя кое-куда свожу – нужно отвлечься.

– Давай, – кивнул я, чувствуя, что окончательно возвращаюсь в мир живых. – Граппа мне сейчас точно не помешает.

После двух рюмок, почувствовав тепло во всем теле и легкую дурь в голове, я объявил Беатрис, что готовотвлечься и идти с ней хоть на край Венеции. Учитывая, что мы и так жили на самом краю, в десяти минутах ходьбы от моря, в этих бравых словах было не так уж много авантюрного духа.

Оказалось, нам даже не пришлось покидать палаццо: через пожарный ход в подъезде Беатрис вывела меня на внешнюю винтовую лестницу. По ней мы взобрались на крышу с террасой, где стоял массивный стол на кованых ножках и литые стулья с ажурными спинками. С террасы открывался живописный вид на улочки с терракотовыми верхушками домов и на прихотливую сеть каналов, перерезанных арочными мостами.

– Вот это да! – присвистнул я, впервые глядя на Венецию сверху. – И почему это, спрашивается, меня до сих пор сюда не приводили?

– Нужен был подходящий момент – и сейчас он настал, – сказала Беатрис. – На вот, держи…

Она сняла с гвоздя бинокль, висевший рядом с дверью, и протянула мне.

– Ух ты, в шпиона я еще не играл!

Реальность, увеличенная в несколько раз, вдруг вторглась в мое личное пространство и приобрела какое-то странное качество. Предметы перед глазами теперь воспринимались совсем иначе: я их не столько видел, сколько осязал – руками, ногами, головой, шеей, грудью – всем телом. Я чувствовал каждую шероховатость в каменной поверхности тротуаров, каждую выбоину в зданиях; зеленый мох на ступенях набережных влажно касался стоп, а золото церковных куполов с головы до пят заливало расплавленной глазурью. Венеция словно отдавалась мне, и я всей кожей ощущал ее упругую плоть. Но при этом не мог сказать наверняка, что в нашей полубезумной эротической игре именноя овладевал ее красотой. В какие-то моменты казалось, что это она, опытная и коварная соблазнительница, завладела моим телом, моими чувствами, всем моим существом. Это было чертовски приятно, но в то же время у меня появилось ощущение, что чересчур интимные отношения с Венецией могут таить некую опасность и не стоит позволять себе сильно ею увлекаться.

Я опустил бинокль, чтобы прервать поток слишком уж интенсивных переживаний, но не сумел пересилить соблазн и снова поднес его к глазам. На этот раз нацелился на противоположный берег канала – там стоял ряд невысоких палаццо. Я отвлеченно скользил взглядом по одному из них, как вдруг меня привлекло окно на третьем этаже, где в этот момент зажгли свет. Я смутился: подглядывать за людьми в квартирах, разумеется, нехорошо, – но что-то подсказало ненадолго там задержаться.

В комнате была женщина средних лет в легком пальто и шляпе – судя по всему, она только что зашла домой. Женщина сняла пальто и небрежно бросила на диван, то же самое проделала с головным убором. Потом подошла к столу, стоявшему возле окна, и заглянула в открытый ноутбук. Не присаживаясь, скользнула глазами по экрану, но вдруг лицо ее исказилось, словно от сильной боли, и она одной рукой судорожно схватилась за сердце, а другой – за край стола. Несколько секунд стояла с открытым ртом, будто отчаянно пыталась сделать вдох, а потом как подкошенная рухнула на пол.

– Беатрис! – испуганно воскликнул я, прерывая наблюдения. – Женщине плохо, она упала! Похоже на сердечный приступ!

– Быстро покажи где, – подскочив ко мне, потребовала та.

– Вон, видишь свет в окне? – тыча пальцем в палаццо на том берегу, лихорадочно проговорил я. – Там!

– Поняла, – кивнула Беатрис, и, достав из кармана сотовый, позвонила в неотложку. – Скорая, срочно нужна помощь! Кажется, у женщины проблема с сердцем: она упала и сейчас, возможно, без сознания!.. Набережная Сан-Джоббе, красное здание прямо у канала, рядом с мостом Понте-делла-Креа… Нет, я не знаю, кто это. Приезжайте, я через пять минут буду возле дома и все объясню.

– Мне с тобой? – спросил я, пока мы бегом спускались по лестнице.

– Нет, не нужно, – бросила она через плечо. – Лучше разогрей ужин. Я приду, и мы поедим.

Беатрис вернулась через полчаса – тихая и какая-то потерянная.

– Как женщина? – бросившись к ней, спросил я. – Спасли?

– Нет. – Она покачала головой и устало опустилась на стул. – Скончалась от обширного инфаркта через пару минут после приезда врачей.

– Вот те раз, – растерянно произнес я. – А я-то думал, судьба меня нарочно заставила заглянуть к синьоре в окно, чтобы ей успели помочь…

– А вышло все иначе, – грустно улыбнулась Беатрис. – Видать, через тебя дали заданиемне – присутствовать при смерти бедной женщины и помочь ее душе уйти в мир иной. Да-да, не смотри так: твоя возлюбленная – Ангел смерти и провожает людей в царство мертвых. Надеюсь, что хотя бы в Рай.

– Час от часу не легче, – пробормотал я, с изумлением глядя на Беатрис. – А можно поинтересоваться, как ты узнала об этой своей… гм… миссии?

– Потом расскажу, – устало пообещала она. – А пока, Слоник, будь ласков, плесни мне граппы – только, умоляю, не в этот наперсток! Налей треть стакана – мне сейчас очень нужно…

***

Было уже три часа ночи, а я все не спал: мысли по поводу этого странного дня никак не давали забыться. Обилие смертей за такое короткое время нанесло жестокий удар по моей внутренней безмятежности; сейчас, остро осознавая собственную смертность, я испытывал нечто вроде панической атаки. Да еще это признание Беатрис – что она, мол,проводник на тот свет! – честное слово, как-то многовато для моей бедной психики.

Сама она уснула практически сразу – еще бы, после такой дозы водки и без всякой закуски! Последуй я ее примеру, давно бы дрых без задних ног, а теперь вот сна ни в одном глазу. Впрочем, я уже не раз встречал рассвет, не проспав ни минуты, поэтому бессонница не слишком беспокоила – в конце концов, на работу с утра не вставать.

В какое-то мгновение я понял по дыханию Беатрис, что она больше не спит – проснулась и тихонько лежит рядом. Повернулся и положил руку ей на плечо, выбившееся из-под одеяла.

– Готов слушать? – спросила она, и я утвердительно промычал, поняв, о чем речь. Беатрис помолчала, а потом начала рассказывать свою историю:

– С детства меня все называлиангелом – кто в шутку, кто всерьез; словечко закрепилось и стало моим вторым именем. Конечно, я и представить не могла, что это имя станет и моей должностью. Впервые я столкнулась со смертью в девять лет: скончался мой дед, живший во Флоренции. Помню, тогда слово «умер» никак во мне не отозвалось: ехала с родителями в поезде, и казалось, что это просто очередное путешествие. Правда, не могла понять, почему дедушка, всегда такой энергичный и веселый, неподвижно лежит на кровати в черном костюме и все никак не просыпается, а лицо у него ужасно напряженное. Улучив минутку, когда все вышли из спальни, я проскользнула внутрь и схватила деда за палец – надеялась его разбудить. Но в этот миг произошло мое собственное пробуждение: я вдруг увидела, как от его тела отделяется еще одно – прозрачное, похожее на дым, но с человеческими очертаниями, даже черты лица можно было разглядеть. Я очень удивилась, но совсем не испугалась – наоборот, с интересом наблюдала, как этот прозрачный человек встал в полный рост, оторвался от постели, легко просочился сквозь потолок и исчез. А у мертвого деда лицо внезапно смягчилось, расслабилось, и на нем появилось выражение блаженства.

– Господи, и все это ты пережила ребенком?! – воскликнул я. – Да увидь я такое в девять лет, наверное, сам бы на месте умер от ужаса.

– Думаю, я с самого рождения была готова к этой роли, так что у меня никогда не было ужаса перед покойниками. Зато взрослые переполошились не на шутку, когда я рассказала им о случившемся. Правда, испугались вовсе не потому, что мне явился призрак. Они решили, что я на почве стресса немного повредилась в рассудке, и долго сокрушались – зачем, мол, вообще взяли с собой. Я поняла, что не все люди видят то же, что и я, и лучше об этом помалкивать.

– Да, я хорошо понимаю твоих родителей, – невольно хмыкнул я. – Надеюсь, тебя после этого не затаскали по врачам и психологам?

– Нет, обошлось, – улыбнулась Беатрис. – Я продолжала видеть призраков, отлетающих от умерших, но ни с кем этим не делилась. За последующие девять лет еще шесть раз наблюдала подобные сцены и чем старше становилась, тем чаще задавалась вопросом:зачем мне это надо? А в день восемнадцатилетия пошла на сеанс к женщине-тарологу, чтобы та прямо ответила на мой вопрос. Гадалка раскинула колоду карт и выложила все как есть: дескать, краса моя, тебе на роду написано быть Ангелом смерти и провожать людей в загробный мир, хочешь того или нет. Это не стало для меня открытием: к тому времени я и сама уже знала свое предназначение, просто нужно было подтверждение со стороны.

– Не зря тебя, значит, с детства называлиангелом – как в воду глядели, – сказал я. – Ну и как оно, нести такой крест?

– Нормально, – ответила Беатрис, – правда, чертовски утомительная работа, ты и сам заметил, не так ли?

– Заметил, – кивнул я. – А знаешь, я даже польщен, что лежу в одной постели с Ангелом смерти. Не каждый может этим похвастаться.

– Хвастать тут особо нечем, – усмехнулась Беатрис. – И вообще, хватит уже обо мне. Сам-то чего не спишь? По отцу убиваешься?

– Да нет, другие мысли одолели, – ответил я. – О том, что никогда не знаешь, где и когда тебя настигнет смерть – как парня из теленовостей или тетеньку с того берега. И все бы ничего, но возникает вопрос: что ты после себя оставишь, чтобы люди через месяц не забыли? Ну, дети, семья – это понятно. А личноты как себе можешь обеспечить маленькое или большое бессмертие? И вдруг осознал, что в случае моего ухода не останется ровным счетом ничего – полнейшая пустота. От этого делается очень неуютно и даже страшно.

– Ну, у тебя еще полжизни впереди, чтобы сотворить нечто выдающееся, – попыталась успокоить меня Беатрис. – Храм, конечно, вряд ли построишь, и парк в пять гектаров не разобьешь. Но ведь есть еще и литература – говорят, весьма надежный актив для вложения в собственное бессмертие. Не думал об этом?

Я даже привстал на подушках – удивительно, почему такая удачная мысль до сих пор не приходила мне в голову.

– Ничего себе – а ведь и правда! Быстренько накропал сборник стихов или сочинил философский трактат, издал книжонку – и все, считай, уже заякорился в этом мире. А если станешь популярным, то тебе обеспечена и посмертная слава – хотя бы на десяток лет.